В нашей кофейне после полуночи

      — Ну, я слушаю тебя.       — Я не собирался на самом деле устраивать акцию.       — Тогда что это было?       Хартман потупил глаза в пол. Щёки его горели, сердце бешено колотилось в страхе за то, что он может лишиться работы, но проклятые мысли и голос из подкорки мечтали только о том, чтобы холодные руки Кёлера оказались на его пылающих щеках. Так не к месту, но больше ни о чём думать не получается. День и ночь в своём одиночестве все мысли баристы — только о нём.       — Я хотел сказать об этом только одному человеку. Невзаправду. Я бы платил за это из своего кошелька, и кофейню бы это никак не затронуло, — запинаясь, выдавил из себя Хартман под выжидающим взглядом герра Йоманна.       — А если бы были другие посетители? — тот скрестил на груди руки и навалился бедром на столешницу в подсобке. Его седые брови были сведены вместе, создавая на лбу глубокие суровые складки.       — Я бы при других не стал об этом говорить.       — А если бы этот твой посетитель рассказал бы ещё кому-то?       — Он бы не рассказал, — и почему-то Хартман был в этом уверен, хоть никаких особых оснований для этого не было.       Повисла тишина. Взгляд начальника не сходил с баристы и продолжал ждать от него что-то. Хартман уставился в кафельный пол и больше ничего не говорил, не осмеливаясь поднять глаз. Но вскоре всё-таки не выдержал.       — Он мне нравится, — наконец произнёс Аллесберг. Этого же вроде хотел герр Йоманн? Объяснений? Но в «нравится» не умещаются все чувства, которые испытывает Хартман — уж больно оно скромно и мало. Он мог бы часами заворожённо говорить о нём, рассказывать о том, какой он красивый и замечательный. Пусть даже Хартман о нём ничего особо не знает, но в одном он уверен — то, что он испытывает к Кёлеру — прекрасно в понимании баристы. И чувство это двоится: он хочет любить его сильнее всех и одновременно с тем искренне желает ему, чтоб его любили ещё больше.       А герр Йоманн вдруг рассмеялся.       Но этот смех уже не завораживал. Лишь пристыжал и заставлял Хартмана в кровь разбиваться об этот самый кафель со своими окрылёнными мыслями.       — Серьёзно, Аллесберг? — процедил герр Йоманн, усмехаясь. Хартман всё-таки взглянул на него исподлобья — оскорблённо и униженно. — Ян, оказывается, был прав.       — Он вам рассказал?       — Естественно рассказал. Он не тот, кто будет держать язык за зубами, — начальник немного помолчал и подумал, после чего продолжил: — Ты, Аллесберг, капризный и избалованный ребёнок. Таким людям, как он, ты и даром не нужен. У тебя же ничего нет, кроме этой работы и этих странных чувств. Ты ничего не можешь дать, когда и сам едва оплачиваешь съёмную квартиру. Доигрался, что вылетел из универа, кофе вон теперь варишь. Запал на клиента, который и взгляда на тебя практически не поднимает. Ещё и на мужчину. Ты своими чувствами вредишь клиентам и этому заведению.       Хартман снова замолчал и снова его взгляд пал себе под ноги. К горлу подкатывал вязкий ком, который сдавливал его изнутри и заставлял чувствовать боль в гортани. Герр Йоманн никогда его особо не уважал, но то была первая их стычка, перешедшая на личности. Казалось, ниже падать уже некуда. Начальник никогда не мелочится.       — Фрау Йоманн поддержала бы меня, — это всё, на что хватило баристу.       — Ты за мою жену не говори, — прошипел герр Йоманн.       — А вы не говорите за моего посетителя, — огрызнулся в ответ Хартман и развернулся на выход из подсобки на звук колокольчика из зала.       — Кофейню закроешь в полночь. И после этого не смей здесь появляться, пока я не разрешу. Если вообще разрешу, — бросил сгоряча вдогонку баристе начальник, но тот уже его почти не слушал, отправившись обслуживать подоспевших клиентов.       Это был длинный рабочий день, превратившийся в самую тяжёлую в мире рутину. Заказ за заказом, порция за порцией, клиент за клиентом. Появлялись знакомые посетители, что приходят сюда уже не в первый раз, также приходили и совсем незнакомые люди. Но что у тех, что у других лица казались совершенно одинаковыми, неразборчивыми и незапоминающимися. Солнечный день уже снова не радовал. Лишь иногда спасали воспоминания о чудесном смехе Кёлера. Как же хотелось, чтоб он вошёл в кофейню, разбавил эту серую массу лиц своим светом, и тогда бы Хартман уже не был так печален. Он бы забыл обо всём на свете и был бы даже чуточку счастлив, если б только увидел эти глаза и едва заметную улыбку. Но будучи осквернённым и пристыжённым в своих собственных чувствах, он, не встречая самого узнаваемого лица, всё больше думал и всё больше соглашался с тем, что ничего не сможет дать Кёлеру, кроме своих невероятно сильных чувств и стакана с кофе. Зачем же тому нужно будет с баристой что-то большее, если он и так уже получает от него каждый день кофе, сделанный с большим трепетом и любовью? Зачем что-то большее, если большего у Хартмана нет? Но ему так хочется порой этого несуществующего «большего»: хочется коснуться руки на стойке раз за разом, хочется касаться веснушек на щеках, зарыться пальцами в рыжую копну волос и примкнуть к обветренным губам. Но даже это — нужно ли тому? Это всё слишком для Хартмана. И слишком дорого, он не может дать что-то большее, но эти мысли никогда его надолго не покидают… Вот и остаётся ему лишь поглядывать на пустующий столик у окна и рефлекторно в надежде поворачивать голову на дверь каждый раз, как над ней звонит колокольчик. Но однообразные лица всё сменяли друг друга без остановки, а он всё не появлялся. И вечером не пришёл, хотя Аллесберг очень надеялся, пусть даже и волновался. Но он так и не пришёл. Посетителей с каждым часом становилось всё меньше, и наступала глубокая зимняя ночь.       К одиннадцати людей совсем не осталось. В воскресенье по ночам кофейня не работает. До полуночи зашёл лишь один очень суетный и торопливый мужик в красной куртке с жидкими русыми волосами, взял эспрессо и так же быстро удалился прочь. Уставший и понурый Хартман стал потихоньку завершать рабочий день, прибираться на кухне, протирать столы и мыть пол. Он драил шваброй кафель в подсобке; было уже десять минут первого, как вдруг из зала донёсся звон.       «Надо было вовремя дверь запереть», — раздражённо подумал Аллесберг, бросил швабру и выглянул из подсобки.       — Мы закрыты, — на автомате произнёс он, но моментально запнулся.       — Я знаю, — это был он. Будто явление, он стоял у стойки, укутанный в пальто и занесённый снегом. К вечеру, видно, небо затянуло и началась метель, но погружённый в свои мысли Хартман как-то не обратил на это внимания. А глаза Кёлера необычно для него лукаво сверкали, на губах сидела та самая еле заметная улыбка, рука покоилась на стойке. Хартман вдруг понял, что прошедший день не имел никакого значения, и вся грусть действительно пропала. Рядом с этим человеком ему всегда становится лучше. А всё остальное вокруг, кроме него, то ли теряет смысл, то ли наоборот — приобретает такой, что Аллесберг готов воротить все в мире горы за него. Но пока только на словах. — Мне действительно уйти?       Это был то ли риторический вопрос, то ли с подвохом. Хартман так и не понял. «Нет, не уходите, пожалуйста!» — закричало его подсознание, не забыв, конечно же, напомнить про ладонь на стойке. Бариста тряхнул головой и вышел к кассе.       — Н-нет, — взволнованно промямлил он и судорожно улыбнулся. Сердце трепетало в груди, заставляя хозяина содрогаться всем телом, и тот никак не мог с этим справиться. — Вы сегодня то рано, то поздно.       — Так вышло. Теперь я просто ждал закрытия, — Кёлер же пожал плечами и улыбнулся отчётливей. Голос в подкорке Хартмана приказывал спросить о том, зачем он этого ждал, но Хартман так и не решился. — Вас, надеюсь, не уволили?       — Я пока не знаю, да и… разве это имеет значение? — спросил Аллесберг, слегка смутившись.       — Конечно имеет! — воскликнул его ночной посетитель, — Здесь отродясь такого кофе, как у вас, не было!       «Ещё бы, — пронеслось в голове у Хартмана, — как же ещё может готовить кофе влюблённый бариста для посетителя, в которого влюблён?»       — Да бросьте, — ещё больше смутившись, он скромно отмахнулся и отвёл взгляд.       — Я ради вашего кофе сюда и хожу столько времени.       «А я ради вас хожу на эту работу», — опять прозвучал голос в голове баристы, и он на миг нахмурился, пытаясь его прогнать, потому что идеи внутреннего голоса были слишком радикальными и решительными, а в логику не вписывались. Да и Хартман всё никак понять не мог — он сейчас только вдвоём со своим посетителем или всё-таки втроём?       — Я понял вас, — Аллесберг снова слабо улыбнулся и не придумал ничего лучше, кроме как просто отправиться делать кофе. Руки у него опять дрожали, а ноги от волнения подкашивались, и как бы ему ни было хорошо рядом с Кёлером, слишком долгое нахождение с ним вызывало у Хартмана неконтролируемый мандраж и горячку, а это быстро бы выдало его. Да и голос этот просыпался тут же. Он снова стоял спиной к посетителю, включая кофе-машинку, и чувствовал этот пронзительный и ужасно соблазнительный (что?) взгляд на себе.       — И себе тоже сделайте, — бросил напоследок Кёлер и ушёл к своему любимому столику у окна. Хартман даже замер на секунду, и из его рук вдруг выпала железная миска, гремя по полу. Этот звук привёл его в чувства, пусть и не надолго. Бариста не настолько дурак, чтоб не понимать таких намёков. Ну, то есть, Кёлер только что в самом деле пригласил его к себе за стол?       Эта мысль тоже бросала в дрожь, когда Хартман чувствовал на себе его взгляд. Пускай даже издалека.       Когда же Хартман обернулся, понял, что тот на него даже и не смотрит, опять погрузив свой взгляд в окно, где была непроглядная темень и поблёскивали на свету мимо пролетающие хлопья снега. И снова Аллесберг невольно залюбовался — уж больно гармонично посетитель смотрелся в ночной кофейне, когда за окном идёт снег. Такой тихий и загадочный, красивый. Похоже, что ночь — это для него. Бариста приглушил свет в зале, оставив основной только у кассы. Этого света вполне хватало, и он был даже как-то уютней, потому что в полумраке Кёлер вдруг стал каким-то по-домашнему тёплым. Пока Аллесберг готовил кофе, тот снял с себя пальто и остался только в коричневом растянутом свитере с высоким горлом. Взгляд Хартмана то и дело приковывался обратно к Кёлеру. Он рассматривал его, словно в первый раз, и мысленно пытался понять очертания тела под этим бесформенным свитером. Но никак не мог. Фантазия, что рисовала кучу веснушек на плечах и спине, начала заходить слишком далеко во всё это, что Хартман искренне напугался на миг и попытался отвлечься. Но медитировать больше не получалось — он словно в миг разучился.       В этот раз он даже не спрашивал, что готовить для посетителя, потому что ничего нового бы и не услышал. А вот дальше задача предстояла сложнее — Кёлер сказал приготовить кофе и себе, а что готовить себе Аллесберг никак не мог выбрать. Поэтому не придумал ничего лучше кроме того, чтоб просто сделать точно такой же капучино с мятно-апельсиновым сиропом. Он поймал себя на мысли, что очень варварски поступал, потому что за все годы ни разу даже не попробовал любимый кофе своего возлюбленного. Стало стыдно перед собой же, поэтому он поспешил это исправить.       Кофе был готов. Хартман прихватил пончик из холодильника и принёс оба стаканчика и коробочку за столик. Кёлер оценивающе посмотрел сначала на стаканы, а потом — на Аллесберга, что застыл перед ним и будто ждал нового приглашения или вообще разрешения присесть. Посетитель тихо хмыкнул и, кажется, даже ухмыльнулся.       — Разве вы не в полночь закрываетесь? — поинтересовался он, указывая на то, что было уже двадцать минут первого.       — Да, но… — Хартман замялся, даже не зная, что и ответить. Не хотелось по глупости сказать что-то, чтоб тот подумал, будто бариста его выгоняет. Ведь на самом деле он бы всё на свете отдал, чтоб Кёлер пришёл к нему вот так вот, выпил кофе один на один и даже поговорил с Хартманом. Господи, да даже сейчас Хартман не до конца был уверен в реальности происходящего и думал, будто заснул на рабочем месте.       — Давайте сделаем вид, что меня здесь нет, и вы просто закроетесь, чтоб не было лишних проблем с начальством, — произнёс Кёлер, не дав баристе договорить. А тот и язык вовсе проглотил, замер, как истукан, и безмолвно смотрел на него. Посетитель всё также спокоен, но только что показал, что нрав у него — не на дороге валяется, да так, что Аллесберг и ослушаться не смеет. Кажется, он только что узнал кое-что новое. — Или если я вас задерживаю, то лучше так и скажите, ничего страшного. Я зайду в другой раз.       — Нет! Нет-нет, я сейчас, — забывшийся Хартман подорвался с места к входной двери, попутно ища в кармане фартука ключи. В один миг дверь была закрыта, и Аллесберг вернулся к своему посетителю, сев на стул напротив него.       Хартман был взволнован и напряжён, Кёлер же наоборот — вообще кажется не замечал его волнения и спокойно сделал глоток кофе, после чего поднял взгляд на своего собеседника:       — Вы вообще когда-нибудь пробовали свой кофе? — поинтересовался он и кивнул на второй стакан, к которому бариста ещё не успел притронуться.       — Нет, не особо, — тот же покачал головой. — Я не ценитель, наверное. Я здесь работаю только потому, что мне нужна работа.       «Ну и, конечно же, чтоб видеть вас», — добавил мысленно голос в голове, напомнив о себе. Если вдруг этот мысленный голос завладеет материальным, Хартману не огрести. Но и избавиться он от него не может — это голос любви, которая не уходит долгие годы.       — Неужели вы не любите свою работу? — изумился Кёлер. — Мне казалось, что такой вкусный кофе может готовить только тот, кто влюблён в своё дело.       Он как будто издевается. В зелёных глазах снова появилась лукавая искра, Хартман подавился воздухом.       «Я вас люблю!» — почти прокричал голос в голове. Аллесберг не дал ему волю и потупил взгляд на столе и на своих руках, сцепленных в замок. Слов не нашлось. Голос как будто возмутился, оттого в груди болезненно защемило от этого молчания.       — Ну вы попробуйте, — Кёлер снова кивнул на нетронутый стаканчик и сам сделал глоток из своего. — Поймите, о чём я.       Аллесберг осторожно взглянул на свой стаканчик и всё-таки покорно сделал первый глоток. И, на самом деле, никакого чудесного прихода от этого не ощутил. Обычный кофе с терпким вкусом апельсина, очень приторный и пахнет чем-то рождественским. В том, что любимый клиент любит сладкое, Хартман вообще не сомневался, но собственный кофе его не очень впечатлил. Может, конечно, он очень предвзят к себе, но из уважения к Кёлеру продолжил пить эту ядерную смесь, которая оставляла во рту прохладное послевкусие мяты. Будто бы кофе приготовил не он сам, а его посетитель.       — Ну и как? — поинтересовался Кёлер.       — Ну, это, знаете… Очень странно. То есть, вовсе не плохо, у вас хороший вкус, но мне показалось, что слишком сладко, — заминаясь, ответил Хартман. Тот же улыбнулся в ответ, понимающе кивнув.       — У всех ведь разный вкус. Но для меня здесь всё идеально. Мы все к себе критичны, но этот кофе в самом деле великолепен. То есть, я хочу сказать, чтоб делать что-то так хорошо, нужно по-настоящему любить свою работу, не так ли? Я думаю, что вы всё-таки любите делать этот кофе, и не только потому, что вам нужна работа.       Аллесберг нервно сглотнул и сделал что-то наподобие кивка.       — А я люблю этот кофе. Мы поняли друг друга, — Кёлер кивнул в ответ и, прикрыв глаза, медленно примкнул губами к стаканчику снова, нескрываемо наслаждаясь этим напитком. Эти несколько секунд бариста позволил себе полюбоваться им снова. После он, не успев ещё переварить этот странный разговор о кофе, решил как бы между прочим спросить и заодно воспользоваться шансом узнать своего возлюбленного получше:       — А вы где работаете?       — В клинике Шарите, — ответил тот, не колеблясь, — Я анестезиолог-реаниматолог.       — Ого… — вдруг у Хартмана что-то щёлкнуло в голове. Этот человек — полностью его несбыточная мечта. — Вы в Шарите и учились?       — Да.       — Как давно?       — Года три назад окончил.       — Работать в Шарите очень престижно. Это ж как вы учились, что попали туда? Из книг, наверное, не вылезали?       — Вообще, так и было, от скуки. А больше и нечего мне в Берлине делать, — сознался тот.       Это кардинально отличалось от прежнего образа жизни баристы в студенческие годы. Тут даже он не удивился — не все же вместо учёбы прыгают из постели в постель. Озадачило его только одно — он действительно столько учился от скуки и одиночества? У Хартмана от восторга и одновременно с тем — возмущения перехватило дыхание. А возмутило его то, что он не встретил его раньше. Да и как вообще он мог не заметить его?! Они были на одном курсе, а такой человек, как Кёлер, очень выделяется из всех. Так, по крайней мере, кричал Хартману его влюблённый голос, который заливался жалостью к тому, что столько всего упустил. И ведь тогда все эти девушки были бы ни к чему. Зачем это всё было? Уже давно всё его прошлое потеряло смысл под обаянием одного только человека. Хотя, может быть, знакомство с Хартманом порушило бы нынешнюю его карьеру, ведь помимо учёбы у него бы появился какой-то человек, на которого тоже нужно время. И покатились бы они оба под откос. А может быть наоборот — вместе восстали, поднялись на ноги и рука об руку получили бы свою профессию. Аллесберг этого не знал, да и гадать было бесполезно — всё равно ничего уже не изменить. Может Кёлер, узнав в университете про похождения Хартмана, и смотреть бы на него не захотел. А может и сейчас не захочет, если узнает.       — Понятно… Так вы не герр Кёлер, а доктор Кёлер, — Аллесберг неловко улыбнулся, но это вызвало ответную улыбку посетителя, что он невольно затрепетал в душе.       — Зачем же так официально? Давайте просто Стефан.       Теперь Аллесберг знает и его имя. Стефан. В этом любовном дурмане ему больше ни одно имя уже не кажется прекрасней. Он невольно разулыбался сильней, неловко опять уткнувшись взглядом в свои руки. Уж слишком сильно он расчувствовался, что даже показал лишка. Как бы тот чего странного не заметил.       — А к чему вы спрашиваете про университет? — между тем поинтересовался Кёлер. Нет, не так. Стефан.       — Тоже учился там, — неохотно признался Аллесберг, до последнего надеясь, что эта тема обойдёт его стороной, и сделал ещё глоток кофе. На этот раз ему даже показалось, что он не так уж и сладок, а вполне в меру. Начал распробовать и привыкать. И мысль о том, что это любимый кофе Стефана, помогала баристе полюбить собственное творение. — Но… ушёл.       — Почему так?       Сейчас Хартману, как никогда, не хотелось признавать себе, что он попросту не справился. Что он увлёкся удовольствиями в моменте и никто не напомнил ему, что это может обернуться очень пагубно, что, собственно и произошло. Ему стыдно было признаваться в том, что он поставил то, что уходило из его жизни на следующий же день, выше желаемой и достойной профессии. Особенно перед человеком, который преуспел в этом куда больше, чем он, который покончил с медициной ещё в зародыше. Не из-за зависти не хотел признавать, а из-за того, что он всё больше начинал понимать, что попросту его не достоин. И вот, тем не менее, Стефан сидит прямо перед ним. С какой целью?       Более того — Аллесбергу ещё больше не хотелось признавать себе и ему, что был бабником. Что до этой глубокой влюблённости у него действительно было что-то ещё — мелкое, быстрое, пошлое и глупое. Поэтому он только нервно сглотнул и отвёл взгляд.       — Да так… не срослось как-то, — гибко и размыто увернулся бариста. Кёлер немного помолчал, спокойно попивая кофе и неопределённо что-то разглядывая на столе с задумчивым видом.       — У вас руки хирурга, — вдруг произнёс он как раз в тот момент, когда эта тишина успела вызвать у него неловкость.       — Простите?       Ещё глоток кофе, Стефан прикрыл глаза и будто бы кивнул.       — Длинные, стройные, сухие пальцы. Идеальные пальцы для хирурга. Хирурги, вообще-то, народец своевольный и с характером, я их немного недолюбливаю. Но вам бы это пошло, — произнёс он, при этом едва заметно улыбнувшись. Хартман сообразил, что это некий такой комплимент, потому смутился. — Мне жаль, что у вас не сложилось. Но бариста — тоже очень хорошо и полезно. Вы помогаете врачам, по крайней мере мне.       Посетитель негромко усмехнулся и Аллесбергу даже показалось, что он подмигнул. Он то и дело терял дар речи и отдавал инициативу в разговоре Кёлеру. Его было приятно слушать, и Хартман век был слушал его голос без остановки. Такой мурлычущий, с хрипотцой и лёгкой картавостью. Когда казалось, что больше влюбляться некуда, — оказалось, что ещё есть куда.       — Если честно, иногда я тоже жалею. Я мог бы большее, — грустно сознался бариста. Он поймал на себе сочувствующий взгляд Стефана, пересёкся с ним и тут же изменился в лице, опять улыбнувшись. Причём и в этот раз тот улыбнулся в ответ.       — Я могу провести вам краткий экскурс в мою профессию, — предложил он. И Аллесберг нисколько не обиделся, а напротив — снова вручил ему инициативу и согласился, приготовившись его взахлёб слушать.       Надо сказать, что экскурс этот вышел совсем не кратким. Более того — затянулся он на несколько часов. Они разговаривали о медицине, Хартману пришлось распаковать все свои знания за три курса, которые начали угасать в памяти и постепенно, как его чувства, вспыхивали по мере повествования о работе Кёлера в больнице. Помимо этого они уходили к отстранённым темам, которые являлись более личными и задевали души друг друга глубже. Они разговаривали об интересах, детстве, университетских привычках, любимых местах в Берлине, ведь оказывается они оба — приезжие. Только Аллесберг — из Бремена, а Кёлер — из городка под Франкфуртом-на-Майне. «Готов поспорить, что вы этот город даже не знаете и не запомните», — с усмешкой произнёс Стефан, но Хартман запомнил. Он называется Альсфельд. И ему до конца не верилось, что это происходит в самом деле, но об этом он старался не думать, не погружаться и просто наслаждаться. Он об этом едва мог мечтать. И теперь Стефан рядом, так близко и так доверительно. Решил открыть частичку себя для Аллесберга в эту снежную ночь. Хартман не оставался в стороне и старался делиться всем, что только считал уместным. И вдруг так легко стало, ушла вся неловкость, что чувствовал Хартман, будто эти пять лет, что они знали друг друга, выглядели не только как стакан кофе утром и вечером. Будто они знали друг друга ближе и тогда. Чувствовали друг друга по глазам и жестам, молча делились мыслями и вкладывали в кофе что-то особенное. Это именно то, что их познакомило. И этот капучино с апельсином и мятой вдруг тоже стал для Хартмана любимым. Приятно-терпким, праздничным, тёплым, а главное — он тесно ассоциировался с Кёлером, и это самый главный аргумент. Он не хочет больше готовить ни для кого именно этот кофе, кроме Стефана. Баристе казалось, будто он встретил свою родственную душу, что Стефан где-то был с ним всегда. Хартман оступился в университетские годы, пока его нынешний посетитель тоже был где-то в аудиториях Шарите, и вот что-то привело Аллесберга работать сюда, в любимую кофейню Кёлера. Не сложилось там — но сложилось всё равно. Вместе они вспомнили старую хозяйку кофейни, Кёлер ещё раз с восхищением похвалил кофе Аллесберга. И всю ночь Хартман на постоянной основе задумывался только о том, что пусть Стефан именно для него самого идеально недосягаем, но он зачем-то снизошёл к баристе, пообщался с ним, показал необычайно много новых эмоций, которые Аллесберг был счастлив разделить с ним. Если он снизошёл, значит для него это тоже всё не пустое место? И все эти глупости, что устраивал Хартман, были не так уж напрасны?       Как только меж домов стали выглядывать первые лучи солнца, сонный, но такой по-прежнему домашне-мягкий, тёплый и, главное, улыбающийся Кёлер поднялся с места и взял в руки своё чёрное фетровое пальто.       — Ладно… Пора мне. Работа зовёт, — произнёс он, медленно наматывая на себя шарф.       — Но как же? — Хартман подскочил следом за ним. Время пролетело так незаметно, что он даже и не понял, как так прошла вся ночь. — Вы, не поспав, на работу?       Стефана, такого уютного, мягкого и сонного, хотелось задержать, обхватить руками, нащупать спрятавшееся под мешковатым свитером тело, потом уложить его в кровать со свежим постельным бельём, укрыть одеялом, — и пусть спит долго-долго в лучах утреннего солнца, тихо посапывая. Виделось это Хартману, и так сильно захотелось претворить это в жизнь, что у него заныло в районе солнечного сплетения.       — У меня бессонница, — не колеблясь отвечает тем временем Кёлер. — Это не страшно. Я привык работать суток по двое подряд. К тому же, думаю, я провёл этой ночью время лучше, чем если бы ворочался в постели много часов. Так?       Он улыбнулся и подмигнул. Аллесберг тут же опять забыл про собственное дыхание и едва заметно покраснел, снова смутившись.       — Можете открыть дверь? — попросил Кёлер. Хартман покорно выполнил эту просьбу, но тут же спохватился.       — Давайте я хотя бы ещё кофе для вас сделаю? — предложил он и тут же рванул за стойку к своей ненаглядной ворчащей кофе-машинке. Краем глаза он заметил, что Стефан, даже ничего не ответив, просто отправился за ним следом. Пять минут — и апельсиново-мятный капучино с двумя пончиками впридачу уже стоял перед клиентом.       Тот вынул из кармана десять евро и протянул баристе.       — Мы так не договаривались, — возмутился же тот. — Я предполагал, что в этот раз я точно угощаю.       — Если мне память не изменяет, мы договаривались на каждый третий стакан, — напомнил Кёлер, настойчиво протягивая купюру. — Это, получается, за второй.       — Тут как раз будет на два стакана, — Аллесберг слегка свёл брови к переносице, упираясь. В нём снова проснулся голос, который говорил ему, что всё это было похоже на свидание, за эту ночь он должен быть благодарен и ни в коем случае не должен брать деньги. Но и Стефан настаивал:       — Сделаем вид, что тут на стакан и чаевые.       Его изумрудный взгляд пронзил Хартмана, что тот уже не мог ослушаться и со вздохом забрал деньги из рук Кёлера. И как раз в тот момент он заметил, что в уголке купюры карандашом выведены цифры. Это ж чёртов номер, за которым Аллесберг мысленно гонялся долгие годы. Он впал в ступор, бездумно глядя на эти десять евро, и совсем не заметил, как разум его полностью перешёл во власть Кёлера.       — И ещё кое-что, — сказал тот, забрал кофе с коробками пончиков и жестом показал Хартману приблизиться, что тот, собственно, и сделал, будучи неподвластным себе и отданным клиенту — он облокотился на столешницу и перевалился корпусом вперёд через стойку, оказавшись со Стефаном почти на одном уровне. — Спасибо за кофе.       Этот шёпот раздался прямо у уха, обдавая жаром мочку. И этот жар прокатился по всему телу, от макушки до самых пят, заставив Хартмана моментально содрогнуться и захлебнуться этим жаром, что наполнил его лицо. А в следующий момент обветренные губы коснулись гладко выбритой щеки, невесомо и нежно, придержав ладонью противоположную скулу.       Не успел Хартман выдохнуть, а Кёлер уже сделал шаг назад, улыбнулся уголками этих обветренных губ и поспешно исчез за дверьми кофейни, неизменно, как аксиома, брякнув колокольчиком над ней.       Это что такое вообще было?       И вот только тогда Аллесберг почувствовал, как ему не хватает кислорода. Стало невыносимо душно, ворот белой рубахи словно сдавил горло, и он поспешил расстегнуть две верхние пуговицы, только это не помогло. Как в припадке, он соскользнул со стойки на пол, попутно опять снося железную посуду, что полетела следом за ним на кафель с грохотом и звоном. Но это уже так не важно…       Хартман схватился за свои торчащие в разные стороны волосы, пытаясь осмыслить это.       Это ж ведь поцелуй. Поцелуй?! Поцелуй!       И номер.       Бариста вдруг расхохотался, крепко сжимая меж пальцев драгоценную купюру в десять евро с карандашными циферками. Смех его ещё долго вился по помещению в полном одиночестве ранним утром.       Да ну, не бывает же так. Это точно сон.       А руки у Стефана и вправду холодные.