В нашей кофейне после полуночи

      Купюра прицеплена Хартманом магнитиком к холодильнику, он долго сидел на стуле в кухне и смотрел на неё. Кажется, за то время он успел выучить цифры на ней наизусть, а сам номер уже был внесён в телефонную книжку и подписан весьма просто и неоригинально: «Стефан», как посетитель и просил себя звать.       «Это его номер», — всё крутилось в голове у Аллесберга, и он никак не мог ни унять эти мысли, ни уже в конце-концов набрать этот номер. Наберёт он его, а что сказать?..       Может тогда уж пригласить куда-нибудь? Тогда это будет свидание. Самое настоящее свидание. А может ему они не нужны?       «Ну уж нет, — тут же вторил внутренний голос Хартмана, что толкал его на все романтические действия, — он тебя поцеловал. Это что-то да значило! Сейчас же звони и приглашай на встречу!»       На ватных ногах Хартман уполз в гостиную и упал на диван. Вынул из кармана телефон и дрожащими руками нашёл нужный контакт среди немногочисленных: только родственники, с которыми он почти не общается, и герр Йоманн. Когда он вносил новый номер, обнаружил, что у него сохранилось много контактов его бывших девушек. «Почему это ещё здесь?!» — тут же возмутился внутренний голос, и на этот раз Хартман его послушал и сразу всё удалил. Вот и осталось у него в телефоне всего пять контактов. И новый шестой.       Нажал на кнопку вызова, и пока ждал, когда ему ответят, Хартман успел наспориться со своим внутренним голосом о целесообразности этого звонка. Трубку не брали долго, и без того взволнованный Аллесберг от страха трижды успел передумать, но тут вдруг в динамике раздался хриплый и очень узнаваемый голос:       — Алло?       Всё нутро Хартмана сжалось, лежать на диване он уже не мог, мозг сам поднял его на дрожащие ноги и отправил нервно и бесцельно шататься по квартирке из комнаты в комнату.       — Алло. Это… — голос запнулся, и значения уже не имело то, что они провели вместе ночь в кофейне, погрузившись в многочасовой разговор. Он словно стёрся из жизни Хартмана и вернул его в прежнее состояние смущённого своими чувствами человека. Виной видимо тому были губы Кёлера, что с самого утра фантомно горели на заросшей лёгкой щетиной щеке. Аллесберг то ли имя своё никак не мог произнести, то ли просто все слова застряли в горле, и он в оцепенении пытался выдавить из себя хоть что-то.       — Здравствуй, — Стефан не дожидается и бодро здоровается, узнав по голосу своего баристу, — Я даже не думал, что ты так скоро позвонишь.       Он особо не церемонится — уже на «ты», и голос его повеселел. Хартман судорожно усмехнулся и вытер об штаны потеющую ладонь, потом прокашлялся и только тогда отозвался:       — Здравствуй, да… Да, позвонил. Подумал просто… Почему бы не сходить куда-нибудь? Ну, нам, вместе.       — Почему бы и нет, — одно лишь только это по-доброму мурлыкающее согласие заставляет сердце Хартмана в груди сделать резкий кульбит. Он останавливается перед окном и смотрит на улицу, на фонарь, что горел снаружи. Он освещал падающий на землю вечерний снег; белые хлопья усыпали весь дворик, дорожки, деревья, одинокую деревянную лавочку, и этот снег теперь навсегда останется ассоциацией с тёплым Кёлером. — А куда?       Хороший, конечно, вопрос — куда. Вот об этом Хартман как-то не подумал. Он покопался у себя в голове, вспоминая университетские годы, — там ему позвать девушку на свидание не доставляло никаких неудобств и неловкости: просто подошёл, назвал место и время встречи, а потом лишь ждал. А здесь он так переживает, что никак не находит себе места, опять идёт по квартире и смотрит на свои полки со всяким скудным и ненужным барахлом, словно ища в них ответа, словно те что-то ему подскажут. Но ничего. Зато он сам кое-что вспоминает и на секунду даже радуется.       — Может в кино? — и тут же ловит себя на мысли, что это слишком банально и по-детски. Но на «взрослые» свидания в каких-нибудь ресторанах у Аллесберга попросту нет денег. Почувствовал, как к лицу подкатила краска. Стефан казался ему серьёзным и деловым человеком, и Хартман на его фоне словно до сих пор не вырос, до сих пор придурковатый студент с ветром в голове.       Но на удивление тот соглашается:       — Давай в кино. У меня выходной послезавтра, планов никаких нет, поэтому выбор фильма и его времени оставляю на тебя. Пусть это будет сюрпризом. Только напиши попозже во сколько и где мы с тобой встретимся.       — Хорошо…       — До встречи, — голос у него всё ещё весёлый, Хартман отчётливо видит, как тот улыбается по ту сторону трубки. И тут же её бросает, что бариста даже не успевает с ним попрощаться.       Не ожидал, что согласится, и всё-таки согласился. Вот только как ему угодить с фильмом, если Хартман понятия не имеет, что тому нравится? Только наугад. Поэтому он бронирует два билета на какое-то фэнтези в шесть вечера в среду и всё ещё подрагивающими пальцами набирает Кёлеру сообщение, что назначает встречу в половине шестого у нужного кинотеатра.       В ту самую среду Аллесберг с самого утра готовился к свиданию, как не готовился ещё никогда. Герр Йоманн ему так всё ещё и не позвонил, времени без работы было полно, грустить об этом некогда, и Хартман метался по дому, причёсывался (хоть это и бесполезно), выбирал одежду. На работу он в основном ходил в белой рубашке и чёрных джинсах, а, собственно из делового у него больше ничего не было. Однако ему казалось, что идти на свидание в том, в чём он работает, как-то не очень хорошо. Но из остального в его шкафу без дела валялись только старые свитера, две толстовки и вторые джинсы на смену. Пора бы, наверное, купить новой одежды, да денег бы ещё на это где-то найти. Из безвыходности он всё-таки надел свою белую рубаху как только убедился, что она чистая.       Даже несмотря на то, что Хартман начал готовиться рано, всё равно умудрился опоздать. Не намного, но когда он подошёл к кинотеатру, Кёлер уже стоял у входа. На его плече висела холщовая сумка с подсолнухами, и он, задрав голову в потемневшее небо, ловил волосами снежинки, которые забивались в них ветром и путались меж рыжих кудрей. Уже знакомое чёрное пальто на его плечах тоже было засыпано снегом. Хартман даже сбавил шаг, неосознанно залюбовавшись представшим перед ним образом.       — Извини, долго прождал? — он виновато опустил голову, когда подошёл к нему. Кёлер оборачивается, и на его губах замирает та самая улыбка. Ветер треплет волосы, они лезут ему в лицо, и он их плавно убирает за ухо. Аллесберг особо внимательно проследил за этим, подметив, что тоже хочет прикоснуться к нему и поправить эти буйные, но такие красивые пряди.       — Ничего, я сам рановато пришёл, — Стефан качает головой и, вдруг взяв Хартмана под локоть, потянул за собой внутрь. Аллесберг опять опешил, от волнения запнулся за порог, пытаясь поспеть за тем, неловко чертыхнулся, чем вызвал у Кёлера лишь лёгкий смешок и более отчётливую улыбку. «Интересно, — подумалось Хартману, — он считает меня идиотом?»       У кассы Хартман настоял, что купит оба билета сам, и Стефан впервые сдался ему. После этого они заглянули в кафетерий, где взяли по напитку и ведро попкорна, за которые тоже настоятельно платил Хартман. Кёлер что-то ворчал ему в спину, но Аллесберга это не заботило — он желал сегодня только угождать, и чтоб тот ни цента не потратил в этот день. Целых пять лет он покупал у баристы кофе, настало время и баристе ради него раскошелиться. И, кажется, Хартману впервые удалось этим смутить Кёлера. И первый так ликовал в душе от этого, что в нём снова проснулась неуклюжесть — он запнулся за чьё-то колено в зале, пока они пробирались на последнем ряду к своим местам, и сыпанул попкорна на пол. Опять стало неловко перед Стефаном. А тот посмеялся, и Хартман напрочь откинул посторонние мысли — опять же, пускай смеётся, как же прекрасен его смех и как же прекрасен он сам. Хартману ни капли не обидно, а попкорна там ещё много, им хватит.       Быть с Кёлером плечом к плечу казалось чем-то невероятно трепетным, Хартман сидел слегка зажато и старался не шевелиться, словно опасаясь спугнуть чужое плечо, прижавшееся к нему, и лишь иногда другой рукой тянулся за попкорном. Фильм оказался интересным лишь в середине — всё остальное было скучным и нелогичным; Хартман слегка забеспокоился о том, интересно ли Стефану. Ведь если он выбрал плохой фильм, то их же первое свидание он запорол. И даже спросить не мог в этот момент. До него вдруг дошла одна мысль: суть свидания в том, чтобы общаться и узнавать друг друга, но он предложил именно тот способ, в котором два часа подряд висит молчание под фильм. Можно ли это считать настоящим свиданием? Хартман не уверен. Он хочет, чтоб Кёлеру было с ним интересно, но если он пролетит по этому пункту в первую же встречу вне кофейни, то Аллесберга уже можно отметать в сторону. И ещё так хотелось взять его за руку… Незаметно, мимолётно, и найти именно в таком лёгком и робком прикосновении какой-нибудь ответ на массу вопросов, в том числе и о том, для чего Стефан прямо сейчас здесь. Но Хартман стеснялся. Старался как можно больше насладиться хотя бы этим прикосновением плечей. Но какой же он, чёрт возьми, красивый… Он пришёл снова в том коричневом свитере с высоким горлом, прятал в его рукавах мёрзнущие пальцы, и оттого желание прикоснуться к ним только росло. Снова внутренний голос твердил это, но Хартман так и не решился.       — Как тебе фильм? — спросил Стефан, когда они забирали верхнюю одежду из гардероба. Аллесберг вдруг испугался этого вопроса из опасений, что тому или не понравилось и поход в кино не удался, или ему понравилось, а Хартману нет. Но всё-таки он решил ответить честно:       — Ну… Так себе. Концовка бредовая, — неловко произнёс он, надевая куртку. — Я наверное хреновый выбрал фильм.       — Да, ты выбрал очень хреновый фильм, — согласился с ним Стефан, мельком взглянув на него, и Аллесберг хотел уже было расстроиться, как увидел, что тот при этом улыбнулся. Кёлер надел пальто и развернулся к выходу. — Нас хотели удивить сюжетным поворотом с новым антагонистом, но по итогу это выглядело не к месту. Я думал, что они будут пытаться выбраться из этой лаборатории, а в итоге боролись совсем не с тем злодеем… Ещё и медведи эти…       Кёлер громко рассуждал о фильме, вышагивая впереди. Аллесберг понуро смотрел ему в затылок и пытался угадать выражение его лица. Всё-таки улыбка Стефана при этом удивляла.       — Извини меня, — виновато протянул Хартман, опустив голову.       — Я сам хотел на него сходить, так что брось, — Кёлер обернулся на того и снова взял под руку, утаскивая прочь из кинотеатра. Вечер был поздний, снег всё так и падал, и Стефан где-то под боком у Аллесберга зябко поёжился, свободной рукой плотнее заворачиваясь в пальто. — Но в следующий раз фильм выберем вместе, добро?       — В следующий раз? — неверующе переспросил Хартман, ведь в голове у него зациклилась мысль о том, что у Стефана может не быть желания снова куда-то идти с баристой, но потом он тут же осёкся, когда внутренний голос что-то недовольно рявкнул. — То есть, да, конечно.       — Славно, — судя по голосу, Кёлер снова улыбнулся. Он некрепко держался рукой за ткань на рукаве куртки Хартмана, и сердце последнего ускоряло свой бег, стоило лишь подумать о том, как это выглядит со стороны. Потому старался идти невозмутимо и с гордо расправленными плечами. — Эта стерва хоть и с самого начала была стервой, но уж точно её главным злодеем делать не стоило. А изначального антагониста таким глупым способом убивать… Ты так не думаешь?       — Что?       — Я поддерживаю разговор и обсуждаю с тобой фильм. Точнее, критикую. Ты не находишь это весёлым? По-моему это главная прелесть хреновых фильмов.       — А, да, ты прав, — Хартман мялся только из-за того, что всё ещё был слегка смущён. Но то, что Стефан находит в этом что-то интересное, всё-таки его радовало. Значит не всё так плохо. — А главная героиня…       — Главная героиня вообще хотела прыгнуть с крыши часовни. Она же максимум ноги себе оттуда сломала бы. Её даже и обсуждать нечего! — проворчал Кёлер. — Она бы ещё убить себя пыталась проколом пальца булавкой.       Хартман усмехнулся. Ему снова становилось спокойно, как ночью в кофейне, неловкость понемногу улетучивалась.       — Там адекватной казалась только та девочка-оборотень. Но конечно же самые адекватные герои являются изгоями, — продолжал Кёлер. — Куда мы вообще идём? Ты голоден? Я очень голоден. Пойдём поедим.       — И то верно, — согласился Хартман. Так они и шли до ближайшего кафе, пылко обсуждая фильм. Из Кёлера рвалась куча эмоций, он уже не стеснялся их выпускать: то смеялся, то отчаянно размахивал рукой и злился, и Хартман чувствовал себя так же непринуждённо впитывая в себя все его чувства. Для него они были ценными, значит, подумалось ему, Стефан ему доверяет.       В кафе они поужинали, Хартман выяснил, что Кёлеру нравятся салаты и картошка — между прочим очень важный для Аллесберга факт, если учитывать то, что ему о нём важно всё; они выпили местный латте, и бариста ещё раз услышал комплимент своему кофе — Стефан утверждал, что у него гораздо вкуснее. Хартман существенной разницы не уловил, но спорить не стал и смущённо разулыбался. Когда они вышли из кафе, было уже девять с лишним вечера, но оба сошлись на том, что расставаться им ещё рано, потому отправились гулять, пусть даже и в сторону дома Кёлера, зато через парк и очень медленным неспешным шагом, что это растянется ещё как минимум на час. Хартман просто ликовал от такого времяпрепровождения и уже не находил в своей голове мыслей о испорченном вечере. Он был уверен, что раз Стефан не спешит домой, то можно считать, что тому не скучно. Наконец-то они на настоящем свидании, потому что общаются, причём открыто и ни капли не зажато. Всем словам Стефана хотелось доверять. Потому что он не выглядел как тот, кто доверяет всем подряд. Да и он сам в этом признавался. Друзей у него не было, он погрузился в учёбу и никого не слушал, что бы ему ни говорили. Хоть Хартман и удивлялся, что у такого человека нет друзей и близких людей, всё равно ему очень льстило, что этим кем-то, кому доверился Кёлер, стал именно Хартман. Он был готов беречь его доверие, готов был преданно стать частью его жизни и щедро впустить в свою, готов был стать для него всем, дать ему всё, что, он думал, у него уже есть. Он всё слушал рассказы Стефана о том, что тот закрылся от всех ради своей карьеры, и хотел отдать ему весь этот мир, в котором живёт Хартман и он, Кёлер, ведь он это заслужил. Заслужил кого-то рядом за всё, через что прошёл за жизнь и студенческие годы, за свои старания и то, к чему в итоге пришёл. Он давно этого заслуживал, и Хартман жалеет, что тот может получить это только сейчас. Но он бы сделал всё, чтоб тот ежедневно сиял в своей улыбке и был счастлив. Он хотел упасть перед ним на колени, взять холодные ладони в свои и долго-долго говорить, что хочет сделать для него всё, что только тот пожелает, долго и много обещать всё-всё на свете и, конечно же, тут же начать это исполнять, ведь перед таким человеком не держать своё слово — позор. Хотел бы… Но лишь слушал и мысленно уже выстроил их мир, в котором Стефан счастлив рядом с Аллесбергом. Только вот сам Аллесберг заслужил ли всего этого тоже? Он не стал об этом задумываться — пусть Стефан решит это сам, но Хартман всё равно сделал бы это всё, каким бы ни был его ответ.       Кое-что всё-таки не давало Хартману покоя — это собственные похождения в университете. Что если Кёлер разочаруется, когда узнает? Если скажет, что лишь зря потратил время на идиота, который в любой день вспомнит былое и оставит его? Конечно Хартман так не сделает: сейчас он так влюблён, что ни на кого больше не смотрит, перед глазами всегда лишь один образ и мысли забиты только Кёлером, но что мешает тому так подумать? Аллесберг собирается с мыслями и решает рассказать обо всём сейчас. Чтобы потом не стало поздно, чтобы не заманить Стефана слишком далеко, если ему не нужен человек с таким прошлым. Он не хотел играть с его доверием, и если уж в этот вечер они так разоткровенничались, открылись друг другу, он решил признаться. Лучше пусть Стефан скажет ему пару ласковых сейчас, когда они лишь на первом свидании, чем разочаруется потом, если они зайдут дальше. Аллесберг не смеет с ним так поступить, поэтому собирается духом, а там будь что будет. Стефан должен быть только там, где счастлив, и если это не рядом с бывшим бабником, то Хартман это переживёт ради него.       — Мне стоит кое в чём признаться сейчас, — сдавленно и быстро выпалил Аллесберг, чтобы вдруг не передумать, и замер на месте под светом фонаря на опустевшей прогулочной тропе парка. Стефан резко останавливается следом за ним, оборачивается и вопросительно приподнимает брови, так и не отпуская ткань куртки Хартмана. Взгляд его выжидающий и проницательный, такому больше невозможно врать.       — Хартман, что случилось? — спрашивает он, а Аллесберг медленно тает от своего имени его голосом, хочется чтоб тот снова позвал его, и надеется, что это случится, и что он примет правду Хартмана и его вместе с ней.       — Понимаешь, я… — он запинается под взглядом этих зелёных глаз, на Кёлера продолжает мирно падать снег и холодный свет фонаря, они стоят друг напротив друга и пристально смотрят в глаза. Хартман пытается собраться с мыслями, но ему страшно. — Я хочу рассказать то, почему я не закончил университет.       — Внимательно тебя слушаю, — Стефан выглядел спокойно, но заинтересованно; по нему было видно, что он лишь рад откровениям и доверию в этот вечер. Хартман так боялся его разочаровать…       — Я вылетел в конце третьего курса. Я очень плохо учился, несмотря на то, что хотел быть врачом, и меня просто не допустили к сессии. Я так корю себя за это…       Взгляд Стефана совсем не менялся и оставался понимающим, пусть даже он и отпустил рукав куртки. Хартману даже сначала показалось, что тот не совсем его понял, хотя бариста даже и не закончил.       — Спасибо, что поделился, — без капли надменности и сарказма сказал Кёлер. — Только я не понимаю, почему ты так волновался об этом рассказывать.       — Это ещё не всё, — тут же заверил Аллесберг, — просто сразу хотел у тебя кое-что уточнить… Ты ведь такой умный, трудолюбивый, так упорно прошёл этот путь, который не осилил я… Ты не знал того, как я вылетел из универа, а сейчас знаешь. Разве ты водишься с идиотами?       — Верно, с идиотами я не вожусь, — Стефан размеренно кивнул в ответ. — Но ведь ты не глуп и не идиот. Я бы сразу это почувствовал. В медицинский так просто не поступишь, сам знаешь. Может просто не нашлось того, кто помог бы тебе в учёбе. Я был одинок в универе, и зачастую это было тяжело, хоть я всё-таки и пробился.       — Нет, я как раз не был одинок. Точнее, был, но думал, что нет, — Хартман опустил голову, но долго смотреть под ноги себе не мог и снова вернул взгляд к веснушчатому лицу. Наконец, решается сказать главное для него: — Я был ужасным бабником. Вокруг меня всегда были люди, но они были такими… ненастоящими, фальшивыми. Но я увлекался с этими людьми, с девушками на пару недель, жил лишь настоящим, что моя учёба полетела в канаву, и я вместе с ней. У меня были деньги, люди были рядом, и я думал, что у меня есть друзья. А как только всё стало слишком плохо, я обернулся назад, сожалея о своей ветренности и детской легкомысленности и надеясь, что хоть кто-то при этом окажется рядом и хотя бы словом поддержит меня, но все вдруг пропали. И даже родители, ведь я их подвёл. Деньги у меня были благодаря им, а они вдруг отвернулись от меня, я их разочаровал, и они перестали мне их присылать. Я устроился работать в эту кофейню, чтобы на что-то жить и платить за другую уже съёмную квартиру на окраине города. Вот тогда я понял, что всегда был один, а люди рядом — просто иллюзия. Я не жалуюсь на них, нет, я сам во всём виноват. Я действительно страдал тем, что испытывал судьбу с кучей девушек, даже не воспринимая всё это всерьёз, просто ради развлечения. Мне так стыдно…       Ненадолго повисла тишина, почти мёртвая, тяжёлая и тягучая. Даже ветра не слышно.       — Мне очень жаль, — тихо произнёс Стефан. — Жаль, что рядом с тобой не оказалось нужных людей.       — Тебе… Жаль? — Хартман удивлённо взглянул на него.       Кёлер лишь слабо пожал плечами и развёл руками, мол, ничего другого и не имел в виду.       — Но я же… бабник и ветреный придурок…       — Ты этим фактом пытаешься меня оттолкнуть?       Какие же вопросы он умеет задавать… Хартман слегка растерялся, но продолжил:       — Нет, я захотел рассказать, за что мне больше всего стыдно в своей жизни. Я не мог бы скрывать от тебя это, а если бы рассказал позже, было бы хуже… Ты заслуживаешь знать правду обо мне сразу, чтобы решить, стоит ли кто-то вроде меня твоего времени.       — Я правда очень признателен тебе за честность, но прямо сейчас имеет значение только то, до сих пор ли ты такой, — спокойно продолжал Стефан, — Ты хочешь меня предупредить, что я — лишь часть твоих прежних развлечений или…       — Нет!!! — тут же громко возразил Хартман, почувствовав в горле ком. — Я никогда никому не признавался в чувствах, все сами ко мне тянулись. А когда я остался один… Я встретил тебя. Никогда со мной не было того, что я почувствовал, когда впервые тебя увидел. Я был один. И ты был один, я это видел и чувствовал. Меня потянуло к тебе, не просто из любопытства, а мне по-настоящему хотелось эмоциональной близости с тобой. И все эти пять лет… Ты так мне нравишься, Стефан. Ты чертовски нравишься мне, я впервые в жизни так искренне этого говорю. Раньше я смотрел на девушек вокруг так, что если та мне откажет, то ничего страшного, зато вот та согласится. А сейчас… Я каждый день только и жду, когда ты придёшь в кофейню. Когда ты скажешь это «как обычно», когда положишь руку на стойку, когда я снова посмотрю в глаза тебе одному. Я ни на кого больше не смотрю, почти не различаю лиц посетителей, не имею и не ищу никаких запасных людей. Я тебя одного жду изо дня в день. И не хочется ничего другого… Я переосмыслил жизнь, когда оказался на её обочине, нашёл в себе искренность, и я уже не такой, каким был, честное слово… Я пытаюсь сказать, что не хочу, чтоб ты думал, будто я с тобой берусь за былое, нет… Я просто знаю, что этот факт может быть неприятен и забочусь о твоих чувствах, признавшись сразу. Я искренне хочу зайти с тобой глубже одного свидания и какой-то интрижки, но пойму, если из опасений из-за моего прошлого ты этого не захочешь, потому что я желаю тебе счастья, и я…       — Хартман.       Поток слов прерывается, и нервно тараторящий Аллесберг замолкает, слыша своё имя самым прекрасным для него голосом. Его оборванные слова снова растворяются в тишине, но она уже не мучительна. В следующий миг он чувствует прикосновения холодных пальцев к своей ладони. Стефан невесомо берёт его за руку, в момент разрушая все беспокойства Хартмана, а тот лишь замирает с раскрытым ртом.       — Я понял, что ты хочешь сказать. Спасибо тебе, — на его губах поселилась слабая улыбка, которая снова заставляет сердце Аллесберга жалобно трепетать. — Мне по-прежнему очень жаль, что в нужный момент с тобой не оказалось нужных людей. Я прямо сейчас здесь с тобой. Мне тоже бывает одиноко, но сегодня ты со мной. Я искренне верю в твои слова и надеюсь что тебе стало легче — для меня сейчас не имеют значения твои похождения в прошлом.       И он потянул Хартмана за собой дальше вглубь парка, сжав его руку уверенней. Аллесберг не растерялся и почти полностью накрыл его ладонь в своей, пытаясь согреть. Наконец-то внутренний голос ликовал, ведь так давно мечтал согреть эти руки. Так они шли сквозь парк по тропе в одиночестве и тишине, молчали и едва заметно улыбались.       Стефан, оказывается, живёт недалеко от кофейни. Аллесбергу также было чрезвычайно важно узнать его дом.       — Мы пришли, — негромко произнёс Кёлер, когда они завернули в небольшой дворик на улице со старенькими домами. Он останавливается и, не отпуская руки Аллесберга, встаёт к тому лицом. — Спасибо тебе за сегодняшний день.       — Тебе понравилось? — с надеждой спросил Хартман.       — Для первого свидания хорошо, тем более я вообще на свиданиях никогда не был.       — Не был? — переспросил Хартман.       Стефан лишь загадочно улыбнулся, кинув на Аллесберга лукавый взгляд.       — Знал, что ты чудной?       — Так и думал, что выгляжу дураком, — вздохнул Хартман.       — Не дураком, а чудаком. Это разное, — поправил Кёлер и снова улыбнулся. — Мне нравится.       Стефан привстал на носках и вплотную приблизился к уже впавшему в глубокий ступор Аллесбергу. Он не дотягивался, но всем своим видом показывал свои намерения и ждал содействия от того, когда многозначительно и нетерпеливо посмотрел в янтарные глаза баристы, а затем опустил взгляд на него удивлённо разомкнутые губы. Хоть Хартман и слегка потерялся, но не мог упускать этот момент, не простил бы себе, особенно когда полюбившаяся холодная ладонь опять коснулась его щеки, настойчиво заставляя наклоняться, приблизиться ещё. Так впервые сошлись их губы. Может быть немного неловко и скромно, с тихими суховатыми причмокиваниями и долгими прикосновениями, но всё равно чувственно и загадочно, прощаясь до следующего раза и обещая друг другу, что это повторится.       Стефан слегка отстраняется; Хартман жалобно за ним тянется, неохотно раскрывая глаза, и встречается с его очередной улыбкой. Руки у Аллесберга взволнованно подрагивают и пылает лицо. Мурашки, что прошлись по телу от касаний обветренных губ, до сих пор не могли успокоиться.       — Должен тоже кое в чём тебе признаться, — в глазах Стефана скачет всё та же лукавая искра, когда их взгляды снова встречаются. — Ты только что украл мой первый поцелуй.       — Чего?!       Кёлер на это лишь засмеялся и развернулся, как птичка быстро заскакивая на крыльцо дома, где остановился и взглянул на Хартмана, пока искал ключи в сумке.       — Ну тогда до следующей встречи в кофейне?       — Меня пока так и не вернули на работу, — понуро отозвался Хартман.       — Точно… Но я в любом случае буду ждать тебя там, как обычно.       — Это я обычно тебя там жду, — Хартман выдавил из себя усмешку.       — Это ты так думаешь, а я всегда ждал, когда ты придёшь на смену тому придурку. В общем, надеюсь тебя вернут, иначе не видать мне моего цитрусового кофе, — Кёлер тяжко вздохнул и опять улыбнулся. Каждый раз сердце радовалось его улыбке. — До встречи, Хартман.       Кёлер развернулся к двери, звякнув ключами в руке. Хартман смотрел ему в спину, влюблённо и отчаянно. Он уже скучал, уже хотел к нему вернуться и снова взять за руку, снова поцеловать. И Стефан, будто почувствовав его взгляд, замер перед дверью, а потом обернулся через плечо на баристу.       — …Или может ты хочешь зайти? — негромко спросил он и ухмыльнулся.       И в миг Хартман подорвался с места, как пёс к хозяину рванув ему навстречу. Конечно он хочет.       Их свидание так и не закончилось в тот день, зато совместный вечер плавно перетёк в глубокую ночь, когда Хартман в тишине и полумраке трепетно и увлечённо изучал веснушки на чужом теле и будто пытался их пересчитать.       Капал кран где-то в другом конце коридора, в оконных рамах шумел ветер, слышны были тихие шаги соседей-полуночников сверху. Квартира Стефана была старенькой, с двумя маленькими комнатками, кухней, ванной и общим коридором, со скрипучими половицами и обоями, которые не меняли с конца двадцатого века, но она казалась уютной и Кёлеру идеально подходила. Они вдвоём разместились на жестковатой односпальной кровати, укрывшись одеялом; Стефан сидел спиной к Хартману и курил, сбрасывая пепел в чашку с тумбы, а Хартман не стал, потому что не мог от него оторваться — он всё льнул и ластился к его плечам: то руками, то носом, то губами, хотя ещё пару часов назад скромно просил разрешения просто прикоснуться к нему. Иногда его посещали мысли о том, нормально ли это для первого свидания — у него и раньше так бывало и он об этом не волновался, но сейчас он влюбился по-настоящему. Влюбился так сильно, что кажется никогда так не влюблялся, и при этом всё ещё продолжал это делать, когда прикасался к изящным плечам, веснушчатой горячей коже и вдыхал запах волос. Стефан ещё раньше снял очки, они лежали на тумбочке у изголовья кровати. Его взгляд в темноте без них казался по-кошачьи хитрым и соблазнительным, но в то же время открытым, будто его нахождение без очков значило глубокое доверие. Зрение у него плохое и ему от этого некомфортно при людях. Пока Хартман прижимается губами к его загривку, Кёлер тянется свободной рукой назад и слабо треплет его торчащие в стороны волосы. Аллесберг прикрывает глаза. Нет, он ни капли не жалеет о том, что происходит. После он падает на лопатки и проводит пальцами вдоль линии позвоночника перед собой. Стефан докуривает и бросает окурок в посудину, отставляет её в сторону, потянувшись к тумбочке, чтоб поставить чашку, и задерживается, облокачиваясь на подушку возле головы Аллесберга. Его взгляд вновь устремлён на лицо Хартмана, и тому кажется, что это всё реалистичный сон. Неужели после стольких лет это случилось? Они так близко, обнажённые в одной постели, дышат друг другом этой ночью и обмениваются влюблёнными взглядами. Стефан не говорил о своих чувствах напрямую, но Аллесбергу казалось, что и не нужно — он понимал всё по его выразительным глазам. Ну, и по тому, где и как они находятся.       — Ты останешься? — бархатный голос Кёлера разливается по комнате сквозь тишину, и Хартман окончательно полностью проваливается в этого человека, пока тот пронзительно смотрит Аллесбергу в глаза. Снова он заправляет волосы за ухо, и Хартман задерживает дыхание от восхищения этим. Стефан наклоняется к нему ближе, и тот блаженно прикрывает на миг глаза.       — Конечно я останусь, — отвечает Аллесберг и на секунду перестаёт дышать, когда губы Стефана отпечатываются на его щеке, а он сам устало валится в объятия Хартману. Тот подтягивает одеяло выше по вечно зябнувшему телу, прикрывая плечи и спину, и сам обхватывает Стефана руками. Поворачивает голову в бок и упирается носом в его переносицу. Оставляет на ней ласковый поцелуй и закрывает глаза, погружаясь в сон с наконец-то чистой душой и абсолютно пустой головой. Впервые он примирился со своим внутренним голосом.       Конечно он останется. А куда же он может уйти от такой влюблённости?