Из всех людей

      Перелёт вышел отвратительным. Фредди так и не смог заснуть, потому что рядом кричал чей-то впервые находившийся в самолёте ребёнок, а через кресло пожилая пара пыталась прорешать, кажется, целый сборник кроссвордов. Очень шумно. День вообще выдался тот ещё. Проезжающий мимо автомобиль с утра пораньше облил белое пальто, которое Фредди купил буквально только что перед, чёрт возьми, полуфиналом матчей претендентов в Лондоне, где он определённо намеревался светить лицом. Пришлось в попытках не опоздать в аэропорт доставать старый плащ, который он ещё с чемпионата в Мерано так хотел выбросить. К любому поводу достать этот плащ бесплатно прилагался парад воспоминаний тех дурных дней обо всём сразу и об Анатолии Сергиевском в частности.       Знал ли Фредди, что его врасплох застанет встреча с человеком, чьи старые письма до сих пор хранились в одной из коробок на чердаке? Те самые, со скрупулёзно перерисованной доской, где чёрные клетки были закрашены простым карандашом, чтобы намеченные ручкой крошечные фигуры были на них видны. Иногда Фредди думал, что такое не грех и опубликовать — можно было целую книгу составить из их дурацких школьных матчей. А благодаря скандальной известности обоих на такой книжке можно было бы неплохо подзаработать. Но время, когда их скандалы ещё играли роль, уже ушло, а Фредди всё держал письма у себя. Да и выкинуть не мог — даже прикасаться к коробке не хотел. Там хранилось что-то, что он не собирался доставать ни при каких обстоятельствах, но отчего-то всегда имел жгучее желание хранить при себе: тёплые юношеские воспоминания.       Сидя в комнате в одиночестве, закрыв уши наушниками от кассетного плеера, на который он с трудом накопил, чтобы не слышать, что происходит за стенкой, Фредди тоже много раз рисовал доску. А потом в довесок писал ответное маленькое письмо о том, что происходит в выпускной год в школе и на соревнованиях, по привычке стараясь использовать простые слова и выражения. Так важно было, чтобы его понял тот забавный в своей серьёзности советский парень. Это ведь был единственный человек, который в тот момент действительно его понимал. Из всех людей — он. И он писал свои всё менее косноязычные письма, рассказывая о том как проходят турниры, какие книги он читает, и как ждёт, когда уже придёт весна. Из-за того, что ему не с кем было поговорить на другом языке, его письма всё равно бывало тяжеловато читать, но именно в эти моменты Фредди чувствовал себя хоть немного счастливым. Всё, что радовало его тогда, помимо шахматных побед, всё, что позволяло ему не ощущать себя настолько одиноким — его единственный друг, пусть и далёкий.       А потом Фредди сбежал, наконец, из дома, собрав свой нехитрый скарб: доску, плеер да письма, поступил в университет, и жизнь словно началась сначала. В неё пришли новые люди: настоящие друзья, не эфемерные, а живые и близкие. Жаль, конечно, что из них никто не играл в шахматы, из которых в тот момент весь его мир и состоял, но с этим можно было справиться. Потому что в отличие от них советский парень казался выдуманным.       Свобода опьянила Фредди, и он попросту забыл обо всём. Какое там, когда можно было, наконец, найти работу, засыпать без ругани за стеной, слышать своё имя не только от учителей, ходить в кино и парки, ездить в соседние города, не спрашивая разрешения. Когда можно было не выжидать, когда день закончится, чтобы сон помог забыть всё, от чего не спасли шахматы.       Фредди похолодел, когда на третьем году обучения в поисках футбольного мяча достал из-под кровати коробку с письмами из Москвы. Он так и не смог тогда заставить себя написать ответ спустя такое долгое время. Да и Анатолий до него дописаться не пытался. Может, ему уже наскучила вся эта история? И отвечал он только из вежливости, потому что исключительно воспитанный? От этой мысли кололо в груди, и Фредди предпочитал к ней не возвращаться. Так было проще. А воспоминания так и запечатались в коробке.       Десяток лет спустя Фредди обнаружил себя в очередной гостинице, склонившимся над записями партий вместе с Флоренс, которая прошла с ним и огонь, и воду, и, что главное, тоже любила и понимала Игру. Остальные просто не угнались за ним и его мечтами и амбициями, привязанные к пустой мирской жизни. Балласт ему был не нужен. А она справлялась. И хотя бы за это заслуживала любви.       И вот вместе с ней перед чемпионатом в Мерано Фредди, следя за мировым сообществом и изучая материалы, увидел газетные снимки, подписанные знакомым именем. С них смотрел его нынешний оппонент — получивший право выезда на чемпионат мира Анатолий Сергиевский. Вымахавший под два метра, сосредоточенный, сердитый и усталый. Чемпион всего, чего можно и нельзя, в собственной стране, собирался покорять мир, но выглядел так, будто совсем этого не хотел. Фредди помнил улыбку того школьника, но никак не мог приложить её к этому новому лицу. Это словно был не он — и Фредди предпочёл бы так и думать. Он всё равно не знал этого нового Сергиевского. А это должно было снимать с него всю вину.       Но потом Фредди поймал его взгляд из-за плеча Молокова, когда делегации пересеклись перед пресс-конференцией. Каменное лицо Анатолия вдруг смягчилось и стало отдалённо знакомым. В его взгляде мелькнула... Надежда? Он даже открыл рот, как будто хотел что-то сказать. Но Флоренс ненавязчиво перехватила под руку, чтобы потянуть за собой из толпы, и Анатолий отвернулся. Зато повернулся Молоков, сверля глазами. Фредди стало не по себе. На него словно свалилась с чердака та самая коробка, а её содержимое обсыпало его с ног до головы. А неправильная незавершённость этой истории не давала спокойно дышать.       Но Анатолий быстро включился в игру с единственным правилом: ни за что не вспоминать старое. Холодные взгляды, сухие рукопожатия перед партиями по регламенту — всё как надо. Он вообще, кажется, мастерски изображал всё, что от него потребуется, судя по довольному лицу кукловода в кожаном плаще.       И только через год Фредди по-настоящему понял, что происходит. Осознал, только будучи использованным, словно пешка, ведомый желанием вернуть дорогого человека, который безраздельно ему принадлежал. Флоренс не поддалась на уговоры Советов. И только ощутив её холодный взгляд, когда она спустя столько времени оказалась, наконец, живая и осязаемая напротив него, Фредди очнулся и осознал, что сам принял за чистую монету абсолютную ложь. Он, уверенный во всём, что ему было сказано, потому что надавили на больное, не мог никак подтвердить или опровергнуть то, в чём пытался убедить. А Флоренс оказалась мудрей. Она всегда была умницей, всегда знала лучше, да только слушать он её не хотел. Потому что всегда думал, что являлся фигурой постарше и имел какой-то вес, раз уж задействован в чьей-то большой игре. Но на деле оказался пешкой, такой же, как все остальные. А две пешки напротив держали на себе натиск всей доски, защищая, по сути, только себя и своё право на жизнь.       В тот момент даже Флоренс сдавалась под давлением издевательских провокаций. Но Сергиевский непоколебимо держался за свои идеалы. И ничего более отрезвляющего, чем «ты прекрасно знаешь, моя жизнь — это шахматы» Фредди давно не слышал. «Ты же шахматист! Неужели ты мог подумать, что я пойду на сделку и предам Игру? Игру, важнее которой нет ничего в моей жизни!» И ведь Анатолия к целям всё ещё вела Игра. Не политика, не шкурный интерес. После стольких лет — она. И было страшно представить, через что он проходит, чтобы следовать за ней, непонятной никому вокруг. И только Фредди мог метафорически освободить русской пешке дорогу в ферзи сейчас. Должен был быть кто-то, для кого сверхидея — Игра — окажется важней барыша. Фредди знал, что он не герой и никогда героем не был. Но и его вела эта дорога, и заслонять путь по ней ради пустой выгоды было попросту кощунственно. А стать препятствием не по своей воле — и вовсе унизительно. Поэтому в тот момент он решил пожертвовать собой и своими интересами. Не по старой памяти — во имя Игры.       Но тот разговор отложился в памяти Фредди надолго. Анатолий в ответ на помощь задал всего пару коротких вопросов, одним из которых был: «Почему ты мне помогаешь?» Фредди тогда сдуру посмотрел ему в глаза и всем нутром ощутил, сколько вопросов на самом деле остались не высказанными. Ему в глаза вообще смотреть было нельзя — можно было кануть в потоке мыслей, роящихся в его голове. Утонуть и не выплыть. «Почему только сейчас?» «Почему ты забыл?» «Почему мы должны подчиняться этим нелепым правилам?» «Почему ты сейчас не сможешь сказать правду?»       — Потому что ты великий шахматист, — ответил тогда Фредди, подавившись словами. А в голове прозвучало: «А я только сейчас это понял». — Ты первый, кто стал лучше меня.       Столько всего ещё хотелось сказать и сделать, но не находилось слов и сил. На рубеже осознания себя самого и собственной роли в глобальном эндшпиле тяжело было пытаться спасти кого-то другого, а Фредди всё ещё не стал никаким героем. Это было всё, на что он тогда был способен. Малодушно, но хотя бы человечно. Но, кажется, это наладило между ними какой-никакой мир, пусть они и не виделись толком с тех самых пор. Отзывалась же чем-то тёплым та благодарность в задержавшемся на Фредди пронзительном взгляде уходящего на матч Сергиевского.       Иногда его вот так накрывало воспоминаниями, и он переваривал старое. С тех пор, как из жизни исчезла колоссальная, почти спортивная нагрузка от продолжительных турниров, Фредди бывало нечем себя занять, а мозг работал и накидывал и накидывал всё, что до сих пор не обработал.       Сейчас же Фредди в довесок ко всему, что на него ни с того ни с сего нахлынуло, к потрясающему утру и великолепному перелёту как-то умудрился разминуться с командой и привалился к таксофонной будке. Да, можно было бы пойти к стойке информации и объявить о собственной пропаже, но заниматься этой чушью не хотелось, к тому же…         — Фредди, это ты?       Он вздрогнул и спрятал лицо за воротом плаща, не поднимая глаз. И с чего бы голосу случайного прохожего быть настолько похожим на голос Анатолия? Это уже явно паранойя. Он бы сам не подошёл.       — Нет, вы ошиблись.       — Я уверен, что прав. Твоя делегация уже табличку нарисовала, с ног сбились. А ты как обычно, на самом видном месте.       Фредди поднял, наконец, глаза. Перед ним действительно стоял Анатолий Сергиевский собственной персоной.       — Плащ, да?       — Плащ. Это же тот, в котором ты...       — Ой, заткнись. Что ты здесь делаешь?       — Ты знаешь.       Конечно, Фредди знал. Анатолий ещё два года держал чемпионство, а потом оставил, наконец, спортивную карьеру. Официально — уступив звание нынешнему чемпиону. По слухам — не выдержав давления. Как было на самом деле, знал один Анатолий. Известно было лишь то, что он не смог уйти от Игры и пошёл в тренеры. А сейчас сопровождал на полуфинал своего протеже, оказывается, летевшего другим рейсом. Фредди даже слишком много знал. И возможно совсем немного этот рейс караулил. Самую чуточку.       — Трампер!       Вдалеке послышался голос потерявшего его товарища, и Фредди было повернулся в поисках, но чужая рука вдруг аккуратно, но резко перехватила его за локоть, и он оказался развёрнутым нос к носу с Сергиевским и его пронизывающим взглядом. Признаваться себе в том, что сердце пропустило удар, не хотелось, но пришлось. Кажется, они впервые пересеклись живьём после разговора в Бангкоке, и у них вроде как было… Перемирие? И они могли, ну… Разговаривать?       — Эй, полегче! — Фредди вскинул руки, высвобождаясь из хватки.       — Мы можем поговорить?       Анатолий всё всегда говорил с таким смертельно серьёзным видом, будто речь шла о мировом заговоре, не меньше. Но Фредди не поддался и вместо вопроса вскинул бровь и ухмыльнулся. Сергиевский, не меняя выражения лица, ответил:       — Я понял. Я отвечу на любые твои вопросы, дай только Борю подобрать, они вот-вот приземлятся. Я приведу их сюда, и ты получишь свой материал. Но пообещай, что мы встретимся потом.       — Когда и что ты себе отрастил, что аж научился ставить ультиматумы? — хмыкнул Фредди. — Это вроде как моя прерогатива.       Конечно, он малость блефовал. Ему очень нужно было это интервью, и чем раньше он сможет его заполучить — тем лучше. Просто беда была в том, что он надеялся вести этот разговор, а выходило наоборот. Анатолий на секунду отвлёкся на табло, посмотрел на наручные часы, а потом снова на Фредди и вдруг усмехнулся.       — Будем считать, что это «да».       И только полы пальто взметнулись, и след его простыл. К Фредди, наконец, добежала его команда. Действительно, с табличкой.       — Ты где был?! Нам уже надо быть в…       — Я только что договорился на интервью с Сергиевским, — горделиво заявил он.       — Как?!       — Ловкость рук!       А о том, что договорился не он, а с ним, команде знать было не обязательно.