Из всех людей

      Анатолий весь вечер был мрачный и тихий, и Фредди не вполне понимал, зачем, в таком случае, его снова позвали. И зачем он, собственно, пришёл. В баре, как назло, людей было в этот вечер удивительно мало, и музыка играла очень ненавязчиво, так что тишина у дальнего края стойки, где они расположились, становилась даже какой-то неуютной. Но в какой-то момент ему показалось, что он считал мысль, которая заставляла Анатолия так себя вести. Он выглядел как актёр посреди сцены — словно всё это время что-то очень хотел сказать.       Фредди не ожидал, что окажется прав.       — Я одно понять не могу, — Сергиевский поджал губы и посмотрел ему прямо в глаза. — Почему ты? Почему из всех людей именно ты?       Фредди понадобилось время. Полностью закрытый или прямой как шпала Анатолий вдруг заговорил загадками. Что вообще в этой жизни он не может сказать, более того, сказать прямо? И Фредди, того не осознавая, криво нахмурился, пытаясь определить, действительно ли до него дошло.       Анатолий протянул руку и двумя пальцами зацепился за рукав пиджака Фредди. Едва заметно, как и любая его эмоция, и очень неуверенно, едва держась за ткань. И тут же отпустил, словно не веря самому себе.       — Т-ты? Из всех людей... ты?! — кажется, правда дошло.       Фредди усмехнулся, но тут же язык от собственных слов обожгло горечью. Анатолий смотрел на него таким хмурым потерянным взглядом, что впору было удавиться. Но Фредди вдруг почувствовал, как нелепая гордость подкатывает комом к горлу. Хотелось орать в голос, но, кажется, впервые он пытался себя сдержать.       Из всех людей... Его? Именно его выбрал Сергиевский, чтобы рассказать о чём-то подобном? В целом... Выбрал его? Правда? Неприступный Анатолий Сергиевский! Кремень, в котором, как оказалось, есть искра живых чувств? И вот просто так... Его?       Уголок рта непроизвольно пополз вверх. Фредди казалось, что он сейчас взлетел выше любых пьедесталов — ведь ему удалось сломать великолепного Сергиевского, не приложив и капли усилий! А это не удавалось сделать целой стране, целому миру!       Он протянул руку, запустил пальцы в короткие волосы на затылке Анатолия и легко, но довольно резко дёрнул его к себе. Тот подчинился и неудобно пригнулся. Закрыл глаза. Поджал губы на короткий момент. Тяжело вздохнул.       И Фредди вдруг стало так его жалко. А от себя самого стало жутко погано. Что он хотел сделать? И зачем?       Фредди знал таких ребят. Сердитых, мужественных, правильных. Они всегда уверены, что живут свою жизнь как по книжке, но всё равно не могут найти себе места. Меняют женщин как перчатки, не в силах заполнить внутреннюю пустоту. Или женятся. Детей даже заводят. Живут так десятилетиями с дырой в груди на месте правды. Прямо как этот, напротив. Да только «этот» — осознал. Не мог не осознать, это же он. И умудрился пронести это с собой через столько лет. И прийти сюда.       А он молчит, дышит тихо, словно заснул. Виноватый какой-то, грустный. Как обыкновенный школьник.       Вздохнув, Фредди потянул его к себе и прижался своим лбом к горячему лбу, почти касаясь носа Анатолия кончиком своего. Сергиевский не шелохнулся, только шумно втянул воздух.       Фредди вспомнил себя пятиклассником: как тряслись поджилки перед попыткой признаться нравившейся девчонке, как потели ладони и выступала испарина на лбу, как казалось, что мир сейчас перевернётся, а время остановится, что вселенная сколлапсирует, если она скажет «нет».       Он даже не мог представить бурю, которая способна родиться в этой глыбе льда. Но такой Анатолий сейчас стоял перед ним. Слабый, беззащитный, доверчивый. А Фредди упивается тем, что хоть раз может почувствовать настоящее, действительно опьяняющее превосходство над этим дурацким обыкновенным живым человеком, таким же, как и он сам. И ведь жаль мальчишку. Мужчину. Одинокого, потерянного, оставившего когда-то далеко за океаном жену и сына, чтобы не причинять больше боли ни им, ни себе.       — Anatoli, ty durak, — с резким акцентом по-русски произнёс на выдохе Фредди, поворошил пальцами волосы Анатолия и, наконец, отпустил его.       Анатолий открыл глаза, проморгался и выпрямился, положив ладонь на затылок туда, где только что была рука Фредди, словно пытаясь осознать и запечатать прикосновение.       — Ну и что мне с тобой делать? — Фредди переключился обратно на английский.       — Nichego so mnoj ne nado delat', — по-русски ответил Анатолий и снова тяжело вздохнул. На русском его голос был ниже и глубже. И пробирал сильнее.       Была вещь, которая Фредди даже немного пугала. Он ещё в первую встречу осознал, что даже несмотря на временной промежуток в двадцать лет, он не ощущает Анатолия чужим человеком. Напротив.       Он знал, почему пришёл. Он знал, почему ничего не сделал сейчас. Но не мог просто так себе в этом признаться.       Анатолий из всех людей умудрился выбрать именно его — Фредди Трампера. И, что до ужаса смешно, умудрился не просчитаться.