Из всех людей

      Но иногда всё-таки становилось сложнее. И осознавали они это, судя по поведению, вдвоём. Каждый вечер и каждая новая победа протеже Сергиевского приближали турнир к окончанию. Прямоты Анатолия здесь, конечно, не хватало. Отчего-то он просто мрачнел время от времени. Возможно, он немного разучился быть искренним. Или был не уверен в чём-то. Или боялся. Но, кажется, прекратить собственную внутреннюю борьбу сейчас он был не в силах.       Тишина гостиничного номера давила, а нарушали её только тяжёлые шаги Анатолия и шум скипевшего чайника. Анатолий вернулся к кровати и неуклюже примостился на самый край, явно пытаясь сохранить между собой и Фредди какое-то пристойное расстояние. Он старался занимать как можно меньше места, что при его росте выглядело нелепо.       Возможно, этому невнятному служебному роману всё-таки стоило стать романом в полном понимании этого слова?       — Боже, иди сюда, сирота, — Фредди пододвинулся и раскрыл руки. — Давай уже.       Анатолий нервно сжал кулаки и повернулся к нему.       — Иди сюда, — повторил Фредди, кивнув.       И через несколько долгих мгновений его заключили в объятия. Тяжёлые, неудобные из-за разницы в росте, но бережные и неуверенные. Фредди обхватил руками широкую спину, и по хребту пронеслась волна мурашек просто от осознания, что они сейчас так близко. Как-то даже почти неприятно было осознавать, что объятия от страха в любой момент готовы разомкнуть.       — Эй.       Фредди сжал руки крепче, цепляясь пальцами за мягкий свитер, и Анатолий вздрогнул, но сделал то же в ответ. Сначала упёрся подбородком в плечо, а потом вдруг уткнулся лицом в платок на изгибе шеи. И сквозь скользящую ткань кожу обдало горячим влажным воздухом. По телу снова пронеслась дрожь, и Фредди чуть не подавился воздухом от неожиданности.       — Ну и чт-то ты делаешь?       И он тут же понял, что сказал это зря — Анатолий попытался вывернуться. Но Фредди осознал ошибку быстрее, крепче перехватил его поперёк спины и зарылся пальцами в волосы, чтобы вернуть его голову как было, и шею снова обожгло горячим дыханием и непроизвольным касанием чужих губ. Фредди откинул голову и выдохнул.       — Дурак ты, Толя.       — Ты всегда на всех обзываешься? — прозвучало куда-то за ухо.       — Нет, только на тех, кто мне очень нравится, — съехидничал Фредди, осторожно отстранился и, поймав лицо Анатолия в свои руки, напористо поцеловал его.       Неожиданно, но Анатолий с готовностью ответил, сжимая бока Фредди ладонями. И от его губ отчего-то было невыносимо сложно оторваться. То ли оттого, что у Фредди давно никого не было, то ли оттого, что это просто, ну, он. До того недостижимый, непонятный, невозможный. А сейчас — доверчивый, мягкий и живой. Фредди поцеловал его гладко выбритую щёку, смазанно задел губами скулу, шею и горячо выдохнул в самое ухо. Анатолий снова уронил голову ему на плечо и, вцепившись в ткань его рубашки, сбивчиво дышал.       Как два школьника в каморке за актовым залом, ей богу. Если таким он становится наедине с тем, кому доверяет, то Фредди окончательно понял, почему Флоренс ушла.       Флоренс ушла. Когда-то, пару лет назад. От него. К Сергиевскому.       Фредди как холодным душем окатило.       — Слушай. Насчёт Флоренс.       Плечи Сергиевского напряглись, но он тут же заставил себя расслабиться. Он отпустил рубашку Фредди, отодвинулся и одёрнул свитер, как будто ничего особенного только что не произошло.       — Она любила меня, — произнёс он, и Фредди скривился.       — Потрясающе, — он с трудом проглотил горделивое и неуместное «меня тоже». — Дальше что?       — А я был ей благодарен. В тот момент, когда на меня ополчилось полмира, она была единственным человеком, который действительно хотел меня понять, — Анатолий отвернулся и посмотрел на задёрнутые шторы. — Кроме... Кроме тебя.       — И из нас двоих ты выбрал её?       — Она выбрала меня. Мне жаль.       Хотел бы Фредди ответить спокойно, но все здравые, взрослые рассуждения глушил другой мальчишка — двенадцатилетний нелюдимый ребёнок, пытающийся разглядеть в следах на дорожной пыли хоть одно объяснение своему одиночеству.       — Отличная речь. Кратко, ёмко, не придерёшься, как все твои интервью, — и зачем Фредди только их читал. — Держу пари, я поверю, когда ты с этими словами в очередной раз выберешь не меня.       Повисла тишина. Именно эта мысль пронзила его голову в момент, когда он вспомнил о Флоренс. Анатолий мог быть хоть тысячу раз непонятым гением, но это совершенно не отменяло того, что всю свою жизнь он уходил, сбегал, бросал, оставлял позади. Стоило ли вообще всё это время верить хоть одному его слову?       — Фредерик, ты…       — Ты мне что, мать? — съязвил Фредди, не дослушав.       Сравнение с матерью, пусть даже касавшееся только произнесённого вслух полного имени, было для него грубее любого ругательства, и Анатолий это явно почувствовал. Отвернувшись к окну, он снова весь зажался, сцепив руки в замок.       Громко тикали настенные часы.       — Если тебе покажется, что мне нельзя верить, ты можешь уйти.       А ведь Фредди захотел. Он тут же захотел подорваться и оставить его одного. Врезал бы даже: пусть прочувствует, пусть поймёт. Но его как громом поразило.       — Ты одинок, Фредди, — сказала ему Флоренс, уходя. — Был одинок и будешь. Все вы такие.       Тогда он оскорбился. Но сейчас он вдруг понял, о чём была речь. И кто такие эти «все». Вот они. Два потерянных школьника за последней партой. Украденные у мира Игрой дети с разными жизнями, но одним смыслом на двоих. Не понятые остальными, но понимающие друг друга как никто.       Фредди знал, когда это произошло. Он знал чёткий момент, в который ударили в голову странные ощущения, обозначившие ему, что имя Анатолия для него никогда не было пустым звуком. Просто осознал он это только сейчас. Это произошло в таверне в Мерано. Фредди зашёл тогда в зал, уверенный, что увидит там того самого соперника, мило беседующего с его женщиной, которая до сих пор не вернулась в отель. Спокойный, расслабленный, сменивший углы официального костюма на свободные пиджак и брюки, и оттого какой-то даже домашний Анатолий действительно стоял рядом с Флоренс и, улыбаясь, рассказывал о чём-то. На вполне себе английском.       Злоба всклокотала у Фредди в горле. Невозможность держать под контролем ситуацию резко сбрасывала с небес на землю. Когда ты, только что беседовавший с важными шишками и склонивший ситуацию в свою пользу, ощущаешь себя королём, крайне неприятно осознавать, что на деле король ты только бумажный, и никто не побежит исполнять твои приказы, стоит топнуть ногой, как капризный мальчишка. А ему очень не нравилось, когда мальчишка не мог получить то, что хотел.       А хотел он не только побед. Победы у него уже были, да только давно не заполняли пустоту внутри. Хотел он людей. Близких, своих собственных, чтобы как у всех, чтобы похвалили и были рядом. И как же его бесило, что у его, даже в прошлом, но его людей, была ещё и своя жизнь. Как же бесило снова и снова оказываться в этой поглощающей бездне одиночества.       И вот сейчас, когда перед ним сидел такой же человек, мрачно сгорбившийся под весом своих мыслей, Фредди абсолютно точно понимал, что не хочет уходить. Ведь в этот миг бросить Анатолия, готового сжечь здесь и сейчас все мосты, значило обречь на одиночество и его, и себя. Разорвать единственную нить, за которую Фредди с юных лет держался, вытаскивая себя из обыденности. Да, возможно, это опасно. Возможно, через время его переломанная жизнь всё-таки окажется небрежно брошенной в оставленный в очередной стране багаж ошибок Сергиевского. Но так, чёрт возьми, хотелось рискнуть. Точка невозврата здесь. Он будет жалеть. Он точно пожалеет.       Фредди вздохнул. Он пододвинулся, протянул руку и уже вызывавшим привыкание жестом зарывшись в волосы Анатолия, положил его голову себе на плечо.       — Ты буквально можешь заполучить любую женщину, а меня ты боишься, — вдруг заговорил тот. — Начерта я тебе сдался?       — Сам задаюсь этим вопросом, — обнимая, Фредди похлопал его по лопаткам, и Анатолий не без труда расслабил напряжённую спину. — Вдруг рядом с мужиком ты не таким мудаком окажешься.       В ответ на грубую колкость Фредди не услышал возмущений, которые получал всю свою жизнь. Даже не получил лёгкий тычок под рёбра, как иногда делала Флоренс, слыша подобное.       После продолжительной тишины прозвучало только одно:       — Я постараюсь.       Фредди разобрало до дрожи в коленях, и он в порыве чувств резко сжал объятия крепче. Анатолий охнул от неожиданности. А Фредди было жизненно необходимо решить один вопрос. А Анатолию было совершенно не обязательно видеть при этом его лицо.       — Прости меня.       — Shto? — почему-то по-русски переспросил Сергиевский. Кажется, слова потонули в его свитере.       — Я хочу, чтобы ты простил меня, — чётче произнёс Фредди.       — За что?       — Я… Не знаю, за всё. За всё дерьмо. За то позорное интервью, за остальное…       — А, за то, что ты грубый и беспринципный клоун? — беззлобно усмехнулся Анатолий.       — Что-то ты быстро осмелел, — Фредди легонько ударил его кулаком по спине. — Но вообще… За то, что не ответил.       — Я бы поставил тебе мат через ход.       — Да нет же!.. Ладно, ты бы поставил. Судьба моя такая.       Анатолий едва слышно засмеялся. Его голос звучал будто бы откуда-то издалека, из тех самых времён.       А Фредди вовсе не был удивлён, что ему не пришлось напоминать, за что именно он просил прощения.