Жажда

Хюррем, прошедшая через ад и рай, мало чего боялась в этой жизни, однако смысл сказанных Ибрагимом слов поверг её в ужас. — Паша... — нервно кусая губы, сказала она. — А вы, оказывается, мастер на дурные шутки. Ибрагим в ответ опасно прищурился. — Хюррем, ты до сих пор не уяснила? Шутки кончились. Сейчас далеко не те времена, когда твой поганый рот мог говорить мне всё, что вздумается. Очнись, моя красавица, и прими своё нынешнее положение. — Твоё нелепое представление затянулось, паша! — вскочив, крикнула ему в лицо Хюррем. — Я ухожу. Лучше обратно в темницу, чем оставаться с тобой ещё хоть мгновение. — Она бросилась к двери, но Ибрагим успел перехватить её за руку и прижал к себе спиной. — Кем ты себя возомнила, хатун? Знай своё место, ничтожная рабыня! Ты больше не госпожа, моя милая Александра, ты лишь пыль у моих ног, — горячо прошептал он и вдруг одним резким движением заломил ей руку за спину, вызывая мучительный стон, показавшийся ему сладчайшей музыкой. — Ты жалкая, ничтожная, способная только ублажать. И твой господин теперь я. Смирись! — Я — Хюррем! Меня зовут Хюррем. Повелитель дал мне это имя! Я Хюррем Хасеки-султан, паша. И ты, ничтожный выходец из Парги, не смеешь называть меня, как вздумается! — Хюррем в ярости наступила Ибрагиму на ногу, попутно высвобождаясь из нежеланных объятий, и снова кинулась к двери. Однако напрасно. В бешенстве тот за долю секунды нагнал её, схватил и безжалостно бросил на постель, нависая сверху и сжимая пальцы на её горле. — Да я задушу тебя, гадина! — прошипел, склоняясь к её лицу. — Задушу без капли сожаления и буду наблюдать, как ты корчишься! — Глаза Хюррем наполнились слезами от боли и нехватки воздуха. — Страшно, хатун? Боишься? Правильно делаешь. Ты не представляешь, что тебя ожидает, — глядя на неё, продолжал шипеть Ибрагим. — Пытки были просто сказкой по сравнению с тем, что тебе предстоит... Хюррем казалось, она вот-вот умрёт, покинет этот мир, что было бы избавлением, и вдруг пальцы на горле внезапно разжались. Однако едва она сделала первый глоток воздуха, Ибрагим вновь на неё накинулся. Грубо растерзав лиф платья, он восхищённо замер: тело её, пережившее пять родов, выглядело на диво. Стройное и гибкое, словно молодое деревце, белоснежное, точно первый снег, влекущее. Ибрагим, застонав, прильнул ртом к её нежной коже и начал неистово зацеловывать: шею, плечи, грудь. Ласкал губами, пускал в ход зубы, намеренно причиняя боль, сжимал в объятьях. Хюррем пыталась сопротивляться, но куда ей, и без того измученной, против сильного, закалённого в боях мужчины. К тому же, было похоже, будто в её еду или питьё что-то подмешали: голова словно наполнилась свинцом, став безумно тяжёлой, а сил хватало лишь на дыхание и слабые попытки противиться. Да, наверное, проклятый Ибрагим их даже не чувствовал, продолжая с рычанием терзать её тело — до кровоподтёков, до алых царапин! Слёзы бежали по лицу Хюррем, исчезая в разметавшихся по кровати рыжих локонах. Она отвернулась и зажмурилась, не желая видеть искажённое лицо своего мучителя. — Ну нет, моё сокровище, так не пойдёт! — отстранившись на мгновение, ухмыльнулся Ибрагим. — Слезы портят твоё личико и моё удольствие. Лучше покричи для меня! — С этими словами он сжал пальцами её соски и с силой стиснул между ногтями. Хюррем истошно вскрикнула, затем мучительно застонала, и Ибрагим пылко прошептал, сжимая пальцы сильнее: — Умница, умеешь порадовать... Через четверть часа Хюррем почти потеряла сознание от боли и оглохла от собственных криков. Её будто резали заживо. Боль была нестерпимая. А Ибрагим, напротив, получал неслыханное удовольствие: вот она, бывшая госпожа, его заклятый враг, лежит перед ним и бьётся в агонии. Жалкая, ничтожная, почти побежденная. Такая ненавистная, такая желанная. Так хочется почувствовать её поцелуй, пропитанный слезами. Ибрагим прижался ртом к её губам, пытаясь языком проникнуть внутрь, но тут же взвыл от боли — она укусила его. До крови. До искр перед глазами. Замахнувшись, он обрушил на неё сразу несколько пощёчин. — Ведьма! Мерзавка! Я ведь хотел с тобой по-хорошему, но ты, очевидно, не ценишь моих благих намерений! Получай теперь, что заслужила! Он быстро скинул с себя одежду и принялся задирать ей подол платья. Хюррем пыталась сопротивляться, однако последние силы уже иссякли, и она вновь молила Всевышнего, чтобы забрал её прямо сейчас. — Ибрагим, неужели ты посмеешь? — почувствовав жадные пальца на своих бёдрах, смогла из последних сил простонать она. — Ибрагим! Нет... Нет... Нет... — Посмею, — прошептал тот и резко проник пальцами внутрь её лона, надавливая. Хюррем выгнулась, пытаясь отстраниться, забилась под ним. Ибрагим снова набросился с поцелуями на её губы, но она, метаясь по подушке, уворачивалась. Тогда он решил больше не церемониться. Сплюнул накопившуюся во рту кровь на свою давно восставшую плоть, парой движений приласкал себя и, вытащив пальцы, одним мощным рывком вошёл в неё. Комнату снова наполнили крики вперемешку с рыданиями. В воздухе стоял душный запах крови, пота и возбуждения. Ибрагим был безжалостен. Своим телом он хотел убить Хюррем и воскресить. Он упивался криками, наслаждался её дрожью и теснотой непокорного лона. Она так сильно, почти болезненно, сжимала его, будто и не хотела отпускать. С головокружительным восторгом он почувствовал, что его плоть становиться влажной и горячей, словно не султан Сулейман, а он, Ибрагим, стал её первым мужчиной и кровь, запятнавшая покрывало под ними, — её первая кровь. — Ты чувствуешь, Хюррем? — почти ложась на неё, прошептал он. — Чувствуешь? Ты теперь моя, только моя. Моя рабыня, моя наложница, моя... Хюррем из-за непрекращающейся боли почти его не слышала. Она ощущала, что он ранил её, но эта рана была ничто по сравнению с той, которая на душе. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. Хюррем молилась, чтобы Ибрагим поскорее достиг предела и оставил её. Наконец он выгнулся и с животным рычанием излился. Через мгновение тяжесть его тела исчезла. Хюррем с трудом разлепила воспалённые от слёз веки: Ибрагим расслабленно лежал ничком рядом, перекинув через неё руку, дыхание его было прерывистым, тёмные ресницы слиплись в иголочки. Хюррем затошнило. А Ибрагиму ещё никогда не было так хорошо. Ни одна женщина не сводила его с ума настолько, чтобы он превратился в насильника, не дарила такого блаженства. Ибрагим уже вообразил себя в раю, как вдруг почувствовал, что Хюррем шевельнулась, пытаясь выбраться из-под его руки. — Я тебя не отпускал! — Стремительно садясь, он намотал её волосы на кулак и уткнул лицом в свои чресла. — Вылижи! Я не желаю ощущать на себе кровь ничтожной рабыни. — Измученная, Хюррем уже не могла сопротивляться и, надеясь, что после этого муки закончатся, скользнула языком по его плоти. — Умница, так бы сразу, — с приятной усталостью в голосе сказал Ибрагим через какое-то время. — На сегодня с тебя хватит. Можешь идти. В коридоре тебя ждут. Кое-как поправив на себе одежду, Хюррем поплелась к двери. Через мгновение Ибрагим её окликнул: — Ну что, хатун, убедилась? Пять минут в моём обществе — слишком мало. Теперь ты это знаешь... *** Дворец кипел от разговоров. Нескончаемые перешёптывания не угасали ни на минуту. Так было и в Совете, и в гареме, на кухнях и во всех остальных частях Топкапы. Паши молча обменивались друг с другом красноречивыми взглядами, выражая негодование. Рабыни и фаворитки передавали сплетню из уст в уста. Даже калфы и аги, обычно сразу пресекавшие подобное, не могли оставаться равнодушными. Неожиданно откуда ни возьмись пошли слухи о возвращении Хюррем-султан во дворец. Никто не знал, где взяла начало эта невообразимая сплетня. То ли одна служанка её лично видела, то ли придворные янычары, но суть оставалась прежней: госпожа ещё пока жива. Многие этому удивлялись. У жены покойного султана было немало врагов, жаждущих её смерти, а самый главный из них сейчас негласно управлял империей. Так почему же она ещё дышит, и зачем было доставлять её сюда? Быть может, она сама вернулась отвоевать свой "невидимый" трон? И пусть всё это были лишь далекие от истины догадки, девушки в гареме трещали о Хюррем без умолку. Лишь появление Махидевран заставило разговоры смолкнуть. — Дорогу! Валиде-султан Хазрет Лери! — воскликнул Сюмбюль-ага, едва увидев её. Махидевран величаво, как и полагалось матери падишаха, прошла мимо выстроившихся в ряд, покорно склонивших головы девушек и остановилась, вонзившись в Сюмбюля взглядом: — Что происходит? Почему в гареме такой шум?! О чём говорят эти неугомонные? — Госпожа... — в привычной подобострастной манере начал тот. — Прошу вас, не обращайте внимания. Это переполох на пустом месте. Так... болтают всякие глупости. — Неужели? — Махидевран недоверчиво выгнула бровь. — И что же это за глупости, из-за которых весь гарем вверх дном? — Валиде... — нерешительно пробормотал Сюмбюль и прикусил язычок, прекрасно зная, что будет, если проболтается. — Отвечай! — встревожившись не на шутку, приказала Махидевран. — Говори немедленно! — Хюррем-султан вернулась! — вдруг крикнул кто-то из девушек со смешком, и у Сюмбюля подкосились ноги. Казалось, Махидевран лишилась дара речи, красивое лицо её исказилось: ярость, недоумение, злость, ненависть, обида — все эти чувства разом отразились на нём. И ещё — страх, заледенивший её черты. Словно северный ветер на быстрых крыльях пролетел над цветущим садом. Однако она быстро взяла себя в руки. — Кто посмел это сказать? — сурово спросила, оглядывая девушек. — А ну выйди сюда, мерзавка! — Госпожа... — робко подала голос другая девушка. — Но об этом все говорят. Её видели во дворце. — Ложь! Клевета! Быть того не может! — в ярости топнула ногой Махидевран. — Но это правда, госпожа... — Закрой свой рот! Или языка лишишься! — Махидевран совершенно забыла о своём высоком статусе и дала волю эмоциям. Нет, не может быть! Это невозможно! Она думала, что давно избавилась от змеи Хюррем. Как только Мустафа взошёл на престол, избавилась. Но та, видно, и впрямь ведьма — никакого спасения от неё нет. — Госпожа, давайте вернёмся в ваши покои, вам нужно отдохнуть, — видя её состояние, обеспокоенно предложила одна из личных служанок, однако Махидевран была непреклонна. — Не смей мне указывать! Забыла своё место?! — напустилась она сначала на неё, напугав до слёз, а потом обернулась к остальным: — А вы замолчите и впредь не смейте упоминать даже имя этой дряни Хюррем. Калфы, немедленно накажите тех, у кого язык много болтает! Пусть всем будет урок! — После этих слов она быстро удалилась к себе. Ей срочно нужно было выпить что-то успокоительное. Мысль, что Хюррем где-то поблизости, сводила с ума и грозила вернуть ночные кошмары, так мучившие её с тех пор, когда проклятая Александра попалась на глаза султану Сулейману. Пока Махидевран терзалась сомнениями и предчувствиями, Ибрагим-паша находился в прекрасном расположении духа. Неторопливо изучая в своих покоях важные документы, он время от времени бросал затуманенный взгляд на вид за окном. Сегодня ему казалось, что небо выше, солнце ярче, еда вкуснее, а шербет слаще — он был полностью погружен в мысли о прошедшей ночи...