Жажда

В жизни Хюррем было много унижений, но с тем, что произошло накануне, ничто не могло сравниться. Её измученное тело отзывалось болью на каждое движение, а сердце, будто сброшенное в адскую пропасть, казалось разбитым на мелкие осколки. Когда на заре ей удалось разомкнуть воспалённые веки, её взору предстала незнакомая комната: крохотная, без окошек, в которой была всего-навсего узкая кровать с притулившимся рядом маленьким круглым столиком для трапезы да несколько встроенных в стену полок. В попытке приподняться Хюррем, охнув, снова упала на жёсткий матрас. Зажмурилась от боли. В памяти немедленно возникли события прошлого вечера. Она до последнего надеялась, что это был лишь страшный сон, но нет. Воспоминания нахлынули рекой: вот её приводят в хамам, потом заставляют перемерить около дюжины платьев, причёсывают, надевают украшения, ведут куда-то, а затем... Хюррем, застонав, словно раненая волчица, прикрыла ладонью глаза: грубые руки, блуждавшие по её телу, губы, дарившие не нежность, а страдания, зубы, впивавшиеся мёртвой хваткой и оставлявшие отметины... И то, что было потом... Слёзы заструились по её лицу. Как посмел Ибрагим совершись такое? Она и раньше замечала чересчур пристальное внимание к себе, списывала это на их непрекращающееся соперничество, однако теперь стало понятно, что за тёмная страсть терзала его. Стало ясно, почему он расправился с Лукой: не из-за её мнимой измены падишаху, а потому что хотел уничтожить того, кто посмел хотя бы в думах заявить на неё свои права. Торжествовал победу над соперником и упивался её страданиями. Хюррем помнила его ладонь на своей талии, когда, увидев в саду Сулеймана, едва не лишилась чувств. Помнила чёрный жар глаз Ибрагима, испепеляющий, беспощадный. Долго же он ждал, чтобы утолить свои желания, таился, интриговал. До такой низости дошёл. И нет никого, кто защитит её. Родители давно погибли, возлюбленный падишах умер в расцвете лет, оставив на произвол судьбы и врагов. И в руках врагов сейчас её дети. Хюррем захлебнулась рыданиями. Ей хотелось выйти на балкон и броситься вниз, разбившись о каменные плиты. Лишь мысль о детях остановила бы её сейчас, будь она на свободе, а не в накрепко запертой комнате. "Как? Как же ты осмелился, Ибрагим?" — дрожащим голосом крикнула Хюррем в пустоту и вдруг отчаяние её сменилось гневом. Она ещё жива и заставит его платить! За каждую её слезу, за каждое движение его тела и жадных рук, за все унижения, за Луку, за разлуку с детьми. Он ответит! Ибо она Хюррем. Хюррем Хасеки-султан! В опустевших глазах её полыхнул прежний огонь: она отомстит, обязательно отомстит. Погибелью станет для него его грех, его страсть, его гордыня. *** Ибрагим-паша обедал в саду и беседовал с Матракчи о делах государства и о будущих военных походах юного падишаха. Беседа текла неспешно и могла бы продолжаться ещё долго, если бы не появление Махидевран, увидев которую, Насух-эфенди с почтением удалился. — Госпожа, — встав ей навстречу, слегка поклонился Ибрагим. — Рад вас видеть. Надеюсь, вы в добром здравии? — Нет, паша! — закусив губы от волнения, откликнулась Махидевран. — Надеюсь, вы объясните мне, что за слухи ходят о возвращении этой змеи? — О чём вы, валиде? — с деланным недоумением произнёс Ибрагим. — Я о змее Хюррем, паша! — Повысив голос, Махидевран нервно сцепила пальцы. — Почему весь дворец только и говорит о ней? Она действительно здесь? Как же ты мог допустить такое?! — Валиде-султан, прошу вас, успокойтесь... — Как я могу быть спокойна, зная, что эта ведьма со мной под одной крышей? Почему её ещё не казнили? — Госпожа, успокойтесь, — мягко сказал Ибрагим, беря Махидевран за руку и усаживая на скамью. — Я сейчас всё объясню. Его вкрадчивый голос всегда действовал убедительно, и та покорно склонила голову: — Слушаю. — Хюррем-хатун и правда во дворце, — устраиваясь рядом, сказал Ибрагим. — И здесь она по моему приказу. — Но зачем? — непонимающе взвилась Махидевран. — Вы же знаете, насколько она опасна... — Валиде, прошу, не перебивайте меня и выслушайте до конца, — движением руки прервал её Ибрагим. — Хюррем действительно представляет серьёзную угрозу для династии, однако она ещё более опасна вне нашего взора. Я получил подтверждённые сведения о том, что она устраивала заговор, чтобы свергнуть Мустафу с престола. Эти глупые попытки мне удалось пресечь. — Почему же её сразу не убили? — холодея, спросила Махидевран. — Падишах этого не одобрил, валиде, — с мнимым сожалением сказал Ибрагим чистую правду. — Какие бы у него самого ни были отношения с Хюррем, она мать его братьев и сестры. Их покой Мустафе дорог. — Так казните её в тайне! Чего же вы ждёте?! — Валиде-султан, зачем рубить с плеча, когда можно отрезать по кусочку? Подумайте только, как сильно мы можем заставить её страдать. Не осталось никого, кто мог бы защитить Хюррем, кроме Мустафы. А он ещё долго пробудет в Манисе. — И что же вы предлагаете, паша? — всё ещё не понимая к чему он клонит, поинтересовалась Махидевран. — А это был мой подарок для вас, госпожа, — тонко улыбнулся тот. — Жаль, не удалось преподнести его, как полагается. — О чём вы? — С завтрашнего дня Хюррем-хатун в вашем полном подчинении. Она ваша новая служанка. Только запретите всем болтать, чтобы слухи не дошли до Манисы. Махидевран не могла поверить в происходящее: рыжая гадина, что последний десяток лет отравляла ей жизнь одним своим существованием и смотрела свысока, теперь её личная рабыня! Уголки губ Махидевран поползли вверх, а затем она и вовсе рассмеялась: — А вы знаете толк в подарках, паша! *** Близился вечер, бриз с Босфора сделал воздух, наполненный ароматом измученных солнцем роз, свежее. Полный мечтаний о своей — пленной — розе, Ибрагим, отдав последние поручения, связанные с делами государства, направился прямиком в султанские покои, которые считал почти своими. Возвращаться домой к постоянно испытывающей его терпение Хатидже, чтобы выслушать очередную тираду обвинений в холодности и в сотый раз оправдываться за измену, а после успокаивать и давать клятвы в вечной любви, не хотелось, да и не было теперь в этом особой нужды. Никто больше не мог лишить его головы — султан Сулейман мёртв, а Мустафа почти боготворит. Теперь Ибрагим сам себе господин. Ему не терпелось вновь ощутить беспомощное тело Хюррем под собой, упиться стонами и криками, увидеть отчаяние на её прекрасном лице. Приказав рабыням накрыть стол, он послал за ней слугу. Не успел он выпить шербета, как Хюррем вошла и, остановившись чуть поотдаль, почтительно поклонилась: — Паша Хазрет Лери... — Удивлённый переменами в её поведении Ибрагим ничего не ответил, и Хюррем грудным голосом продолжила: — Мне сообщили, вы желаете меня видеть, и я прибыла по первому зову. — Интересно, что ты придумала на этот раз, хатун? — с любопытством сказал Ибрагим и поманил её рукой. — Присаживайся! Хюррем, вновь поклонившись, плавной походкой пересекла комнату и уселась подле него на тахту. Совсем рядом. Так, что он мог глазами пересчитать все отметины, которые оставил на её шее и запястьях. — Как прошёл ваш день, паша? — вежливо спросила Хюррем, окончательно заставив его растеряться, однако Ибрагим, заинтригованный, решил поддержать эту игру: — А что именно вас интересует, госпожа? — весело полюбопытствовал он. — Конечно же только вы, паша. — Неужели? — Я говорю от чистого сердца. — Чуть улыбнувшись, Хюррем заглянула ему в глаза. — Ваши заслуги и достоинства бесспорны. Вы же главный визирь Османского государства, одержали столько побед, выиграли десяток сражений, а ваша политика заслуживает похвалы, как и вы сами. Ничего, кроме вашего благополучия, не может заботить мой разум. Ибрагим напрягся: что она задумала? Добра от неё он никогда не ждал, а тут — неприкрытая лесть. Разумеется, издевается. Но в её ли положении издеваться? Может, скорой смерти желает? Тогда это точно не кратчайшая дорога. Между тем Хюррем, скользнув по его плечу грудью, потянулась к стоявшей на столике вазочке с лукумом. Аккуратно взяла кусочек, съела, зажмуриваясь от удовольствия, и облизала пальцы. Ибрагим обмер: она сейчас... соблазняет его? Хюррем съела ещё кусочек и так же облизала пальцы. — Вам так сильно понравилась прошлая ночь, госпожа? — не сразу, но всё же смог выдавить из себя очарованный Ибрагим. — Не знал, что вы питаете слабость к насилию. Теперь понимаю, почему пытки вы назвали раем. — Не понимаю о чём вы, паша, — затрепетав ресницами, невинно ответила Хюррем и потянулась за десертом из лесных ягод со сливками. — Можно? — Разумеется... Хюррем зачерпнула ложкой сливки и, облизнувшись, отправила в рот. Посмотрела на Ибрагима. Зачерпнула ещё, проглотила и снова посмотрела. А тот с каждым её движением терял самообладание. Она соблазняла его — больше в этом не было сомнений. Соблазняла беззастенчиво, будто искусная блудница, заставляя разрываться от похоти. — Что-то не так, паша? — заметив его состояние, со смешком спросила Хюррем. — Вы выглядите удручённым. — Иди сюда... — потянувшись к ней, прохрипел Ибрагим, и она, медленно опустившись подле него на ковёр, устроилась у его ног и вопросительно посмотрела снизу вверх. — Раздевайся! — потребовал Ибрагим, надеясь, что этим сможет заставить её прекратить нелепую игру, что бы она ни задумала! Разумеется, покорная, она возбуждала его не меньше, чем бунтующая, но в этой покорности явно было двойное дно. Следовало заставить Хюррем показать истинные чувства. Однако та и не думала противиться. Покорно встав, она медленно расстегнула пояс, и он скользнул к её ногам золотой шелковистой змеёй, следом отправилось платье. Через несколько мгновений Хюррем предстала перед Ибрагимом совершенно нагая, не считая украшений на шее и руках. Ибрагим забыл, как дышать. Он смотрел и не мог поверить в то, что видит. Почему-то ему стало страшно. Но нахлынувшее возбуждение никуда не исчезло. Резко поднявшись, Ибрагим намеренно грубо схватил Хюррем за руку и бросил на ложе. Она же совершенно не оказывала сопротивления, напротив, была тиха и покорна. И молчалива. Ни одного звука не добился он, пока оставлял на ней новые синяки, целуя и впиваясь требовательными пальцами, пока ласкал языком самые укромные уголки её тела. Нежная кожа её снова покрылась следами его зубов, но ни стонов, ни криков, ни проклятий он не дождался. Где горящий ненавистью взгляд? Где извивающееся тело, бьющееся в агонии? Где всё это? Ибрагим так растерялся, что его возбуждение постепенно исчезло, а ещё недавно восставшая упругая плоть безжизненно затихла. Никогда в постели с ним не случалось ничего подобного, и тут, как гром среди ясного неба, раздался заботливый голос Хюррем: — Ибрагим-паша, я вижу, у вас затруднения. Неужели утратили последние мужские силы на заседании Совета? Или возраст уже такой? — Закрой свой рот! — прорычал Ибрагим, мгновенно впавший в бешенство. Эта змея смеет глумиться над ним! — Правда так горька, паша? — усмехнулась Хюррем, приподнимаясь на локтях и насмешливо оглядывая его опавшее естество. Лицо её вновь выражало ненависть и презрение. — Сочувствую вашему горю. — Это всё из-за тебя, хатун! Твоё тело настолько непривлекательно, что не может вызвать ни малейшего желания, — с отвращением выплюнул Ибрагим чистую ложь. — Никто не захотел бы тебя. — А может, я ни при чём, а тебе просто сложно смириться с тем, что утратил мужскую силу? — Хюррем била по его самому больному месту — по гордости. Ибрагим был оскорблён и унижен, как никогда раньше. — Убирайся вон! — свирепо заорал он. — И не думай, что это сойдёт тебе с рук! — Повинуюсь, паша! — Соскользнув с кровати, Хюррем начала быстро одеваться. — А ты попробуй обратиться к лекарям, вдруг помогут. Хотя вряд ли... — Вон пошла! — раздался новый вопль, и она, хохоча, исчезла за дверью, о которую тут же грохнул серебряный кувшин, а потом и блюдо со сладостями.