Жажда

Все последующие пять дней Ибрагим-паша провёл в ярости. Он всё чаще срывался на заседаниях Совета, грубил друзьям и отыгрывался на служанках, если те попадались под горячую руку. Он не мог выкинуть из головы события того проклятого вечера, когда его гордость была разбита. Как такое могло произойти? Ведь он всегда был мастером в делах страсти. "Это всё Хюррем виновата! — думал Ибрагим, успокаивая себя. — Да, точно, именно она. Порчу какую-нибудь навела, она же в этом ремесле искусница. Ведьма рыжая". Однако он сам себе не верил, понимая, что Хюррем здесь совершенно ни при чём. Дело в нём, и отрицать это было бессмысленно. Зажмурившись и легонько похлопав себя ладонями по лицу, Паргалы гнал дурные мысли прочь. Так дальше продолжаться не может! Из-за случившегося у него испортились отношения с большим количеством людей. И ладно, если бы речь шла только о личной жизни, в которой начался разлад с Хатидже и Нигяр — из-за того, что Ибрагим, боясь повторения неудачи, стал часто отказывать им в ласках. Куда страшнее было то, что дурное настроение сказывалось на его политическом статусе: паши с каждым разом теряли терпение, когда он без веской причины выгонял их с заседаний Дивана, давал необоснованные, а порой даже очевидно глупые указания, нередко появлялся вдребезги пьяным. Недовольство росло, и было понятно, что если он не остановится, слухи быстро дойдут до Манисы, и юный падишах, несмотря на всю любовь к нему и уважение, вынужден будет принять меры. Ибрагим прекрасно осознавал, что слабость, которую он проявляет, — это дорога в никуда, но ничего не мог с собой поделать. Перед глазами постоянно возникала сцена, как он опозорился, а Хюррем насмехается над ним. Пора было положить этому конец. Дабы вернуть утраченную уверенность в себе, он должен вновь доказать свою состоятельность на ложе. И доказать в первую очередь Хюррем, ведь именно из-за неё всё началось. Ибрагим долго думал, прежде чем озарение осенило его лицо: наконец он нашёл способ заставить Хюррем молить о пощаде, кричать от боли и задыхаться от ненависти... *** — Эй ты! Принеси-ка мне вон тот цветок, — с холодной усмешкой сказала Махидевран, указывая на самый дальний куст роз. — В ответ последовало лишь красноречивое молчание, чего и следовало ожидать — Хюррем так и не смогла смириться с тем, что из главной женщины Османской империи вновь превратилась в рабыню, да ещё и была вынуждена прислуживать ненавистной сопернице, явно наслаждавшейся нынешним положением дел и измотавшей её бесконечными прихотями и придирками. И пусть сейчас Хюррем полностью была в её руках, в глубине души она, как прежде, считала себя владычицей мира, что не позволяло сломаться. — Я к тебе обращаюсь, Александра! — в нетерпении повторила Махидевран, так и не дождавшись исполнения приказа. — Сколько раз повторять? Меня уже больше десяти лет зовут Хюррем. Хюр-рем, —проговаривая по слогам, на этот раз откликнулась та. — И если ты настолько недалёкого ума, что не в состоянии запомнить моё имя, обратись к целителям. — Как ты смеешь так разговаривать со мной, дрянь?! Делай, что говорю, а иначе тебе не жить! — закипая от гнева, воскликнула Махидевран. — Валиде-султан перед тобой! — Я и так давно мертва, — без тени страха на лице сказала Хюррем. — С тех самых пор, как ты отравила повелителя. Я не сомневаюсь, что его смерть — твоих рук дело. Махидевран, окончательно впадая в ярость, с размаха ударила её по лицу: — Только попробуй ещё хоть раз сказать что-нибудь подобное, и я немедля отдам приказ тебя казнить. Ты здесь никто! Жалкая букашка! Отребье! Я буду называть тебя, как мне угодно, а ты станешь беспрекословно исполнять всё, что от тебя потребуется... Ну вот, опять всё по кругу. Неужели она зря боролась все эти долгие годы за любовь султана, расположение в гареме и высокий статус в государстве?! Почему она вновь стоит и терпит унижения без возможности что-либо сделать? Что за жестокая судьба: враги, вечно притеснявшие её, торжествуют! "Уверена, это всё Ибрагим подстроил, чтобы ещё больше унизить меня. Ну ничего, придёт день — и я за всё отомщу!" — с досадой подумала Хюррем и, не удостаивая Махидевран ответа, приготовилась лезть в колючие заросли. Остановил её голос появившегося слуги, передавшего, что Ибрагим-паша немедленно требует её к себе. Махидевран пришлось нехотя согласиться. — Можешь идти, Александра, — поджав губы, кивнула она. — Но помни, я с тобой ещё не закончила... *** Не успев порадоваться, что на ближайшее время освобождена от общества ненавистной валиде, Хюррем тут же опечалилась, осознавая, что встреча с Ибрагимом-пашой будет не лучше, а, возможно, даже хуже. В его забывчивость она не верила: даже будь у него плохо с памятью, её жестокой насмешки над собой он всё равно бы не забыл, а милосердием никогда не отличался. Уже проходя последний поворот в султанские покои, Хюррем погрузилась в воспоминания милых сердцу былых дней: как она впервые прошла по Золотому Пути, как, став законной женой падишаха, вошла в эти покои госпожой, как проводила с Сулейманом счастливые ночи, наслаждаясь любовью и иногда дурачась. Теперь же всё иначе. Её ведут под руки, словно пленницу, обращаются, как со скотом, и вовсю используют её тело. Будто судьбу кто-то взял и вывернул наизнанку, из светлого рая низвергая в кромешный ад. Только когда за ней затворилась тяжёлая, обитая золотом дверь, Хюррем очнулась от воспоминаний и, заметив Ибрагима, по-хозяйски расположившегося за султанским столом, вспыхнула от гнева: да как он смеет? — Я смотрю, ты хорошо здесь освоился. Совсем совесть не трогает? — раздался в тишине её холодный голос, выводя его из задумчивости. — Да кто ты такая, чтобы делать мне замечания, хатун? — презрительно дёрнув уголком рта, ответил Ибрагим. — Твоё дело: приказы валиде-султан исполнять и помалкивать. И мои приказы. — А кто ты такой, чтобы мнить себя султаном? — не уступала Хюррем. — Не забывай, я, может, и потеряла своё положение, но, как прежде, свободна. А вот ты, как был рабом, так и остался. Ты мне не ровня, мы разным воздухом дышим. Даже мёртвая я останусь госпожой, а лишись ты должности, что с тобой станет? Лицо Ибрагима на миг словно превратилось в белую маску. — Хюррем-хатун, не строй иллюзий. От твоей былой жизни не осталось ничего. Даже светлым днём ты остаёшься во тьме, — произнёс он равнодушно и поманил её рукой: — Иди сюда! — Хюррем ни на шаг не хотелось приближаться — было в Ибрагиме сегодня нечто такое, что настораживало больше обычного, однако, пересилив себя, она всё же подошла и остановилась неподалёку. — Ближе, — снова поманил он её рукой. — Не бойся — не укушу. Пока что. Нервно сглотнув, Хюррем преодолела оставшееся расстояние и остановилась рядом. Ибрагим неторопливо встал, обошел её и вдруг, подхватив резким движением, усадил на стол. — Что ты задумал? — стараясь не выказать страха, спросила Хюррем, с отвращением ощущая его ладони на своей талии. Ибрагим, наслаждаясь лихорадочным блеском её глаз, ответил не сразу, но всё же нарушил тишину: — Знаешь, я долго думал и пришел к выводу, что пора покончить с этой нелепой враждой. Мы понапрасну тратили время, прилагая усилия, чтобы погубить друг друга. И я решил положить конец нашим разногласиям. Что ты об этом думаешь, Хасеки Хюррем-султан? Хюррем не могла поверить в то, что услышала. Он сейчас всерьёз предлагает ей перемирие? Это было бы слишком хорошо и абсолютно невозможно. Ибрагим не был бы Ибрагимом, если бы вот так просто проявил доброту и трезвомыслие. А то, что он произнёс её титул, и вовсе отозвалось царапучим холодом в груди, будто предупреждая об опасности. Хюррем зло стряхнула с себя его ладони: — Я думаю, паша, вы замыслили очередную грязную интригу, но будьте уверены — я не поведусь на столь дешёвые трюки! — Хюррем! — с почти правдоподобным отчаянием воскликнул Ибрагим. — На этот раз я говорю искренне. Заглянув в его глаза, та была поражена благосклонностью, раскаянием и... нежностью, отразившимися в них. Неужели он одумался? Сердце подсказывало, что что-то здесь неладное, но желание перестать быть рабыней, избавить себя от насмешек Махидевран и наконец увидеть своих детей взяло вверх, и Хюррем, пусть сомнения раздирали её душу, неуверенно кивнула: — Я принимаю твоё предложение, паша. — Чудесно, моя госпожа, — сразу оживившись, бархатным голосом отозвался тот. — Теперь позвольте преподнести вам дар от чистого сердца. Это будет символом окончания вражды. Хюррем насторожилась. Все предыдущие подарки (наложницы для Сулеймана, вечные козни и попытки убить) её совсем не радовали. Однако сомнения развеялись, стоило Ибрагиму вложить в её ладонь инкрустированную мелким жемчугом шкатулку, открыв которую, Хюррем едва не вскрикнула от восторга: драгоценные серьги с крупными, окружёнными алмазной россыпью изумрудами, ослепили её своим блеском. — Нравится? — удовлетворённо усмехнулся Ибрагим. — Очень... — не в силах оторвать взгляда от подарка, ответила Хюррем. — Так примерь! Уже собираясь последовать совету, Хюррем поднесла одну из серёжек к мочке уха, однако твёрдая рука Ибрагима её остановила. — Не так, госпожа, — с какой-то странной интонацией проговорил тот и, переместив её ладонь от лица к груди, добавил: — Вот сюда нужно. Смысл этих слов не сразу дошёл до неё. Увы, подозрения оправдались, а надежды на добрые намерения этого мерзавца рассыпались прахом. Смятение тотчас отразилось на лице Хюррем, а тело предательски задрожало, выдавая испуг. — Ты ведь шутишь? — всё ещё на что-то надеясь, спросила она. — Да уж какие между нами могут быть шутки? — наслаждаясь её ужасом, ответил Ибрагим. — Не надо... — Поздно. Я всё уже решил. Страшная действительность обрушилась каменной глыбой: неужели он осмелится на такую жестокость?! Спрыгнув со стола, Хюррем метнулась было к двери, но Ибрагим быстро перехватил её и, снова бросив на стол, связал ей руки и ноги приготовленными заранее верёвками. — Ну что, хатун, вот и настал час расплаты, — сказал он дрожащим от нетерпения голосом, разрывая шёлк на её груди. — Но если сейчас честно ответишь на мой вопрос, я отпущу тебя. Договорились? Хюррем, краем глаза замечая сверкнувшую в его пальцах иглу, лишь качнула головой в знак согласия; язык не повиновался ей от сковавшего всё тело ужаса. — Ты боишься? Скажи это! — потребовал Ибрагим. — Я... я боюсь, паша, — удалось выдохнуть Хюррем едва слышно. — Боюсь... — Прекрасно! Значит тебе будет ещё неприятней! После этих слов игла с размаху вонзилась в нежную кожу груди, и Хюррем, истошно закричав, выгнулась дугой. Слёзы от нестерпимой боли хлынули из её глаз, оставляя горячие дорожки на щеках. Ибрагим, явно наслаждаясь происходящим, провернул острый предмет в ране несколько раз и растворился в желанной мелодии криков, стонов и призывов о пощаде. Его пальцы уже испачкались в крови, и он скользнул ими меж дрожащих губ Хюррем, касаясь её влажного языка. — Хочешь, чтобы я остановился? — Да! Да! Да-а-а... — А я не остановлюсь... Пытка продолжалась до тех пор, пока крики не сменились хрипами, а хрипы беспорядочным шёпотом. Только после этого иглу в ране заменил изумруд. Но не успела Хюррем выдохнуть, как ощутила новую волну боли. — А ты как думала? — прижимая её бьющееся в агонии тело рукой к столешнице, сказал Ибрагим. — Серьги носят парой. Поодиночке они не смотрятся. Хюррем уже не понимала, где она и что происходит. Боль поселилась во всём её истерзанном теле, разрывая на части. Хотелось умереть, разлететься на куски, лишь бы истязание закончилось. Из марева страданий её вывел восхищённый голос: — Готово! — Ибрагим не мог отвести от сотворённой им картины глаз: переливаясь на свету, создавая блики, изумруды дивно смотрелись на израненной груди, а исполненное страданиями лицо Хюррем было лучшим, что он когда-либо видел. Даже статуи в его саду не были столь хороши. — Теперь ты окончательно моя, Хюррем, — нежно проведя пальцами по её пылающей жаром щеке, прошептал Ибрагим. — Я растоптал твою гордость и отнял волю. Ты умоляла меня о пощаде. Отныне без моего приказа ты и шагу сделать не посмеешь. И будешь благодарить за каждый вздох, моя прекрасная Александра... Это стало последней каплей. Он обманул её! Подло обманул, и теперь насмехается! Не думая о последствиях, Хюррем собрала остатки сил и ударила его по голове скованными руками. Вцепилась пальцами в волосы, вонзила ногти в кожу, вскидываясь рассерженной змеёй. Ибрагим взревел подобно раненому животному, а она всё сильнее и сильнее впивалась когтями — до крови, до неровных бороздок. — Отпусти, гадина! — Шипя от боли, Ибрагим пытался освободиться от захвата, однако Хюррем, впавшая в бешенство, не уступала. Глаза её застилала ненависть. Она ничего не слышала и не видела, только чувствовала бесконечную ярость, которая придавала сил. Под пластинами её ногтей осталась его плоть. Тонкие дорожки крови стекали с его затылка за уши и дальше — по шее на плечи. Не сразу и с трудом Ибрагиму удалось оторвать её от себя. Глухо рыча сквозь зубы, она смотрела на него так, будто была готова изодрать на части. Испугавшись на мгновение, Ибрагим замешкался, и она, рванувшись, стиснула зубы на его запястье. Тогда он ударил её и за волосы оторвал от себя. — Усвой наконец урок, Хюррем-хатун! — прорычал в исступлении, принимаясь отвешивать пощёчину за пощёчиной. — Ты — моя собственность! Каждый стук твоего сердца — мой! Каждый крик, каждая слезинка из твоих глаз — всё это принадлежит мне! Я буду воспитывать тебя до тех пор, пока ты этого не поймёшь. Пока не осознаешь, что обязана дышать только ради меня! Постепенно удары стихли. Как и слова. Как и судорожные вздохи. Немного придя в себя, Ибрагим с беспокойством посмотрел на раскинувшуюся перед ним без чувств Хюррем и слегка встряхнул за плечо: — Ну хватит притворяться, открой глаза! Хюррем не ответила. Тогда Ибрагим, прижав пальцы к жилке на её шее, попытался уловить пульс — сердце слабо и неровно, но всё же билось. Без всяких сомнений нужна была помощь лекаря, но в лазарет отправлять её было нельзя. Пусть Махидевран под страхом смерти запретила всем распространяться о своей новой рабыне, если кто-нибудь из сочувствующих увидит Хюррем в таком состоянии, то может отправить весть в Манису, наплевав на запреты. Нет, лазарет исключается. Отправить целителя в её каморку — тоже плохой вариант. Ибрагим прекрасно понимал, что у Хюррем во дворце немало врагов и кто-нибудь (та же Махидевран) может воспользоваться столь удачным случаем, чтобы её прикончить, а ему этого не хотелось. В результате он решил оставить её здесь — под охраной самых верных слуг. А целителя он уж точно сумеет запугать, чтобы не болтал. Перенеся Хюррем на ложе, Ибрагим избавил её от верёвок и разорванного платья. Прикрыл одеялом. — Неважно, в сознании ты или нет, от тебя одни сложности, — задумчиво проговорил, склоняясь над ней. — Я должен сейчас заниматься государственными делами, а вместо этого нянчусь с тобой. — Он какое-то время помолчал, а потом, едва заметным поцелуем коснувшись её губ, вздохнул: — Правду говорят, что ты ведьма. Прекрасная моя, непокорная ведьма...