Жажда

— Маниса... — Что ты там мелешь себе под нос? Говори громче! — всё так же пребывая в ярости, Ибрагим не отрывал взгляда от тяжело дышащей Хюррем, почти готовый лишить её жизни. Хотелось, чтобы глаза её застыли, дыхание затихло, губы сомкнулись, а сердце совершило последний удар и остановилось навеки. Хотелось, чтобы она стала холодной и неподвижной, подобно драгоценному мрамору в лунном сиянии. "О, Хюррем, какой же красивой ты была бы статуей в моей коллекции... Я бы мог любоваться тобой поздними вечерами, вглядываться в твои черты и предаваться очарованию. И при этом не беспокоился бы ни о чём. Ведь ты была бы мертва..." — подумал Ибрагим и пальцы его, чуть разжавшись, дрогнули. — Ма... Маниса... там твоя... могила, — сквозь слёзы сбивчиво прошептала Хюррем, уже не надеясь и не пытаясь высвободиться из несущих смерть объятий. — Повтори, что ты сказала, мерзавка! — Ибрагим, одной рукой снова стискивая её горло, другой болезненно сдавил ей грудь. Очередной крик Хюррем — и ещё одна песнь для его ушей. — Маниса — твоя могила. Ты сдохнешь именно там. Тебе уже начали копать яму, о, великий паша. Умрёшь, как бездомная псина, и никто — слышишь! — никто не заплачет о твоей погибели, — из последних сил прохрипела Хюррем, яростно сверкая глазами. — И пока твоё убогое тело будут жрать черви, я буду праздновать и пировать, потому что вновь стану властвовать. И, знаешь, один бокал шербета я выпью за тебя. За самого глупого, никчёмного и безнадежного человека, который когда-то решился встать у меня на пути. За того, кто подумал, будто раскусит меня в два счёта, но в итоге сломал зубы. За тебя, Ибрагим... На этот раз Хюррем достались не простые оплеухи — на неё обрушились кулаки. Казалось, Ибрагим, окончательно выведенный из себя, забьёт её насмерть. Он уже и не вспоминал о её пленительной красоте, остроте ума, пылкой натуре. Он хотел, чтобы она замолчала навсегда. Хотел уничтожить, как уничтожил бы опасного соперника, посмевшего бросить ему вызов. Безжалостно и беспощадно. Как делал всегда. Пелена ярости застилала ему глаза, и только внезапно раздавшийся резкий окрик смог вернуть его в реальность. Ибрагим потряс головой, крепко стиснул веки, потом медленно разомкнул их и в ужасе замер: руки его были в крови, в одной он сжимал выдранный медный локон, а прямо перед ним на мраморных плитах лежало изломанное тело Хюррем. Догадаться, что это она, можно было только по одежде — до того разбитое лицо её опухло. Жива ли она? Ибрагим хотел проверить, но колени его не гнулись. Не гнулись не только от потрясения, что он снова так далеко зашёл, но и от осознания, кто его остановил. — Ибрагим, что ты творишь?! Этого не может быть. Не может. Не может. — Объяснись сейчас же! Стража, срочно пришлите лекаря! Невозможно. Невозможно поверить. — Ибрагим!!! Как она сумела это подстроить?! Как ей удалось?! — Ибрагим! Наконец смирившись с реальностью, Ибрагим медленно повернулся и покорно склонил голову: — Повелитель... Это... — Как ты только посмел поднять руку на женщину?! Да ещё и на мать моих братьев, на мать шехзаде! — прорычал Мустафа, пронзив его возмущённым взглядом. — Это не просто недостойно, это преступно! — Да, я понимаю, как всё выглядит, но позвольте мне сказать. Повелитель, я... — Ибрагим был растерян, как никогда прежде. Оправдания, нелепые и наспех придуманные, готовы были сорваться с его уст, но Мустафа гневной отповедью остановил его: — И слушать не желаю! Что бы ни произошло, подобному поступку нет прощения. Пусть ты и главный визирь Османского государства, но это не значит, что ты имеешь право на вседозволенность. Я доверил тебе главное сокровище своего отца, и вот так ты его бережешь?! Ты обещал, что Хюррем-султан будет в полной безопасности здесь. Сказал, будто в Манисе ей находиться не следует из-за возможных покушений. Но теперь я собственными глазами вижу: ты просто попытался меня одурачить, чтобы безнаказанно расправиться с ней. — Нет, повелитель, послушайте же!.. — в отчаянии взмолился Ибрагим. — Молчи, если хочешь дожить до завтра, — с угрозой в голосе предупредил Мустафа и крикнул: — Стража! В темницу его, в кандалы! Едва Ибрагима уволокли, подоспела лекарша. — Бедная госпожа... Снова так пострадала, — осматривая раны Хюррем, огорчённо пробормотала она себе под нос. — В который раз уже... — О чём ты говоришь? — услышав её слова, поражённо спросил Мустафа. — Или это происходило и раньше? — Происходило, повелитель, — замявшись, призналась лекарша. — Меня не в первый раз зовут к Хюррем-султан. Госпожа очень страдает тут. Все знают... — Правильно ли я понимаю, что мать шехзаде постоянно подвергается насилию со стороны главного визиря, терпит побои, а слуги, обязанные защищать её, как члена династии, просто делают вид, будто ничего не происходит? — Мустафа почувствовал себя не только обманутым, но ещё и преданным. Он всегда старался быть справедливым, не рубить с плеча, однако сейчас на его плечи, казалось, упало целое небо. Лекарша попыталась что-то сказать в своё оправдание, но он и слушать не стал. Выгнал со словами: — Довольно! Я увидел и услышал достаточно. Имей в виду, ты и остальные слуги будете наказаны... *** "О, великий визирь Османской империи Ибрагим-паша! Надеюсь, вы в добром здравии, ведь я молюсь о вашем здоровье каждый день. Ваш покорный слуга вынужден сообщить вам дурную весть: среди нас есть предатель, который отправил письмо падишаху. К сожалению, мои попытки перехватить письмо не увенчались успехом, однако, как я узнал от доверенного лица в Манисе, речь в нём шла о Хюррем-султан, а именно, будто вы держите её в темнице под замком и морите голодом. Султан Мустафа, естественно, не поверил этому вздору, но всё же собирается наведаться в Топкапы без предупреждения, так что будьте осторожны. Надеюсь, вы успеете подготовиться к приезду повелителя. Пусть поможет вам Аллах!"