Жажда

Последние три дня во дворце Топкапы царила гробовая тишина. Казалось, можно услышать писк мышей и шелест травы в саду. И на то имелись свои причины — все до смерти были напуганы, и особенно Ибрагим-паша. Мало того, что минуты в сыром подземелье среди крыс и прочей неприятной живности тянулись до тошноты долго, так ещё и неизвестность мучила и заставляла сходить с ума. Сколько он здесь? Сейчас день или ночь? Как там Хатидже и дети? Какой приговор вынесет Мустафа: лишит поста главного визиря или сразу головы?.. Долго, мучительно долго эти немые вопросы проносились в голове Ибрагима по кругу, так и не находя ответа. Но самый главный из них терзал до скрежета зубов: как поведёт себя Хюррем? Как сумела она подстроить ему ловушку, рассчитать всё до мелочей и извлечь выгоду, заманить и погубить? Что станет делать в дальнейшем? Быть может, она уже готова вот-вот совершить последний рывок и вновь взойти на вершину власти, а он вынужден находиться здесь и не имеет возможности противостоять ей. Проклятье! Рыжая змея вновь пустила клыки в ход... Ибрагим так ушёл в себя от отчаяния, что не заметил, как по истечении третьего дня Хюррем пришла. — Ну что, паша, как вам отдых? Вижу, на пользу идёт. Такой удручённый взгляд, а лицо... О, Аллах, попрошу лекарей заварить вам трав, иначе совсем скиснете, точно виноград под жарким солнцем, — чуть ли не пропела на высоких нотах, запустив пальцы в его засаленные волосы. — Ибрагим в ответ оскалился, но не издал ни звука, тогда она с наигранной обеспокоенностью продолжила: — Неужели у тебя язык отсох? Странно, ещё недавно ты умело им пользовался, когда обещал уничтожить меня. Так что же случилось? Может, тебе нездоровится? — Рано радуешься! Как только я выберусь отсюда, тебе несдобровать, — в перемешку с кашлем прохрипел Ибрагим. Воды ему не давали, а уж еды — тем более. — О, паша, какие речи, какие угрозы! Ты только посмотри, как я боюсь, — усмехнулась Хюррем, разглядывая его будто невиданного зверя, попавшего в капкан. — Вот только когда тебе удастся вырваться на свободу, я уже снова буду править миром, и в этом мире ты останешься лишь крошечной песчинкой, почти незаметной глазу. Такова твоя судьба. Аллах справедлив. Ибрагим не желал больше слушать. Этот сочащийся ядом голос, надменный взгляд, болезненные прикосновения пальцев к волосам. Было противно видеть, как она упивается его поражением и восторгается своей победой. Не выдержав, он было попытался замахнуться, однако цепи ему не позволили, а вот Хюррем это раззадорило ещё больше: — Кстати, паша, у меня для вас небольшой подарок в ответ на ваш... — дьявольски улыбнулась она и громко позвала: — Аги, приготовьтесь сделать то, что я приказала! Мгновенно возникшие стражники покорно поклонились. — Ты что задумала?! — увидев прямо перед собой инструменты для клеймления, не на шутку испуганный Ибрагим снова безрезультатно дёрнулся. — Ты не посмеешь, Хюррем! Ты не сможешь! Не забывай, я всё ещё главный визирь Османского государства! Если ты осмелишься вырвать хотя бы волос с моей головы, тебе это с рук не сойдёт. — Знакомые слова, Ибрагим. Помню, лично твердила их тебе в лицо, только ты и слушать не стал. Да и кто тебе сказал, будто ты по-прежнему визирь? В первую очередь, сейчас ты преступник, а с преступниками поступают, как должно, — парировала Хюррем. — Стража, избавьте его от кафтана! — Слуги, повиновавшись приказу, споро оголили спину Ибрагима, отчего он снова задохнулся ужасом. — Как говорится, око за око, мой дорогой паша. Пришло время платить за свои ошибки, — тем временем нежно прошептала Хюррем ему на ухо и в ту же секунду вонзила кинжал промеж лопаток. Не глубоко, но чувствительно. Ибрагим, конечно, пытался сдержать вырывающийся из груди стон, однако сила духа покинула его, едва лезвие начало медленно проворачиваться. Истошный крик вперемешку с проклятиями обрушился на сырые стены, отзываясь по подземелью гулким эхом. Эти звуки показались Хюррем сладкими, словно мёд. Она продолжила забавляться с кинжалом и нашёптывать Ибрагиму унизительные слова, пока не услышала желанное: — Пощади... Создав ещё один узор на спине, лезвие тут же исчезло. — Так уж и быть, сегодня больше не стану мучить тебя... — Как ни в чём ни бывало Хюррем вытерла окровавленные руки о волосы Ибрагима и подала знак слугам действовать. Те же, в свою очередь, незамедлительно начали нагревать тавро. С губ Ибрагима сорвался стон полный отчаяния и надежды: — Хюррем, ты же обещала! — О чём вы, паша? Помнится, я сказала, что именно я к вам больше сегодня не прикоснусь. О других речи не шло... — с едкой улыбкой мстительно отозвалась та и поспешила удалиться, оставляя его наедине с судьбой и грядущей мукой. Раскалённое тавро раз за разом ложилось на кожу подобно лаве, и уже по истечении пяти минут на спине Ибрагима почти не осталось живого места, где-то кожа сошла лоскутами. Он осознал, что пытка закончилась, только когда один из стражников грубо встряхнул его и приказал обернуться. Ибрагим не сразу понял к чему это, пока не увидел позади себя позолоченное зеркало, инкрустированное драгоценными камнями, чья стоимость измерялась целым состоянием. — Это подарок от Хюррем-султан, — пояснил стражник в ответ на его непонимающий взгляд. — Она велела отдать его вам и передать следующие слова: "Смотри в него и содрогайся. Ты жив, пока цело оно. Наступит судный день, и знай — я приду и разобью его". Ибрагим был на грани между явью и мороком. События перемешались в голове и мешали мыслить. Он мог понять всё, кроме зеркала. Зачем оно? Какой в этом странном даре смысл? И лишь увидев в отражении раны на своей спине, он понял. Всего одно место не затронули клеймом — то, которое терзала кинжалом Хюррем. То, где красовались свежие шрамы, образуя воедино самое что ни на есть мерзкое и унизительное для Ибрагима слово — "раб".