Жажда

Подстроить Ибрагиму ловушку было несложно. Сыграть жертву полную отчаяния перед Мустафой — тоже. Нажаловаться на Махидевран — вот тут просматривались проблемы. Что бы она ни сделала, единственный сын навряд ли станет наказывать собственную мать, однако и здесь Хюррем сумела найти лазейку: достаточно было под угрозой шантажа подговорить слуг, чтобы они ложно обвинили валиде, и показать шрамы на ногах от палок и плетей, которыми та якобы самолично наградила Хюррем. Мустафа, конечно, сначала не поверил, но, учитывая, насколько его матушка ненавидела свою единственную соперницу, возможность подобной расправы всё же выглядела очевидной. Так что после очередного допроса слуг, Мустафе пришлось принять горькую правду о том, что его мать — настоящий тиран, и вынести соответствующее решение. Первой о нём он подумал сообщить самой Хюррем. — Повелитель, как я рада вас видеть! — с чувством произнесла она, когда Мустафа вошёл в её покои. — Сколько слёз пролила я, пока мечтала о вашем возвращении в Топкапы, сколько боли вынесла! Вся моя надежда была лишь на вас, ведь вы — сын своего отца, моего возлюбленного Сулеймана. Я знала, что у вас, как и у него, самое что ни на есть доброе сердце. — Больно слышать такое от матери моих братьев и сестры, — горько сказал Мустафа, и лицо его потемнело. — Я корю себя с того дня, как узнал. Уверен, отец с небес смотрит на меня и ненавидит… — Повелитель... — приблизившись, Хюррем осторожно взяла его лицо в ладони и проникновенно заглянула в глаза. — Не говорите так! Ваш отец любил вас при жизни и любит сейчас. Уверена, он гордится вами, ведь иметь такого сына — величайшее счастье. Все знают, вы были его любимым ребенком. — Последние слова дались Хюррем с трудом, однако они были необходимы, чтобы заслужить доверие. Мустафа же от её высказываний остолбенел. — Да, это правда, — насладившись его изумлением, со всей возможной искренностью продолжала Хюррем, — именно из-за этого я всячески пыталась очернить вас. От отчаяния. Знала, что Сулейман никогда не полюбит так сильно меня и моих детей, как вас и Махидевран... Подобные откровения, сказанные сквозь слёзы и почти шёпотом, застали Мустафу врасплох — кто бы мог подумать, что гордая Хюррем-султан терзалась столь странными измышлениями! А её раскаяние окончательно лишило его способности трезво мыслить. — Я не знал о ваших тревогах, — дрогнувшим голосом начал он. — Надо признать, мы оба наделали множество ошибок. Ослепли от ярости и страха, не видя сути проблемы… — И прошло всего несколько мгновений, прежде чем Мустафа совершил свою самую глупую и страшную ошибку (под влиянием чувств и по причине юношеской неопытности), ведь изначально, несмотря ни на что, он хотел ограничиться символическим наказанием для матери: — Я принял решение. Признаюсь, оно далось мне нелегко, но таковы законы, и я, как правитель Османской Империи, обязан их соблюдать. Хюррем-султан… С этого дня вы носите титул валиде. Кажется, подобное решение стало неожиданностью для обоих. Хюррем не знала, как реагировать. Она, конечно, рассчитывала на некие перемены, но чтобы сам султан лишил власти родную мать… Видимо, она перестаралась с игрой на чувствах юного падишаха, раз её лживые речи так тронули его пылкое сердце. — Повелитель… — Лишь пару мгновений спустя Хюррем сообразила упасть на колени и поцеловать его ладонь. — Благодарю вас! О, Аллах, спасибо! Но… Как же ваша матушка? — Хюррем-султан, я принял решение, и не делайте вид, будто не рады своему назначению. — Для Мустафы было тяжело вспоминать о том позоре, в который его ввергла мать, и о том, как ему теперь пришлось поступить. — Махидевран-султан превысила свои полномочия самым недостойным образом, а законы нашего государства весьма суровы. Я заберу её с собой в Манису… — Простите, что подняла для вас столь неприятную тему, повелитель. Позвольте спросить ещё о нашем главном визире… — Ибрагим-паша временно отстранён от своих обязанностей. По закону его следует казнить, однако за все его заслуги перед государством, за преданность султану Сулейману и мне, я пока отложил принятие решения. К тому же он муж Хатидже-султан. Такие новости Хюррем были не в радость, и с её лица мгновенно исчезла маска былого радушия. Всего лишь лишить мерзавца Ибрагима поста за все его издевательства — ничтожно мало. С другой стороны, у Мустафы никогда не поднимется рука подписать ему смертный приговор — это было ясно. — И какую должность он теперь занимает? — Хюррем-султан! — От её настойчивости у Мустафы начала болеть голова. — Я отдал вам титул валиде, предал, считай, собственную мать, наказал вашего обидчика. Неужели этого мало? — Повелитель, — печально вздохнула та, — я благодарю вас за всё, что вы для меня сделали, но беспокоюсь я не за себя, а за вас. Ибрагим-паша уже сейчас мнит себя владыкой Османской Империи... — Замолчите! Никогда он даже мечтать не посмеет о моем троне! — Вот как? А мне ваш любимый визирь заливался соловьём, будто специально отправил вас в Манису, чтобы самому всем заправлять. И вот во что это вылилось. Посмотрите на все эти шрамы и раны! Загляните в мои глаза! Знаете, сколько соли в них было?! Знаете, сколько это тело вынесло?! Посмотрите на мои волосы! Их подпалили ночью, чтобы сжечь меня и всё, что напоминает о султане Сулеймане! И пока вы были в неведении, Ибрагим-паша творил всё, что ему вздумается! — Довольно, Хюррем-султан! Что вы от меня хотите? Чтобы я его казнил? Этого не будет. Но если вам недостаточно его наказания — хорошо! Можете распорядиться о дальнейшей участи Ибрагима, однако предупреждаю сразу — убить его нельзя! — Мустафа был опустошён. Признаться честно, события последних дней оказались куда более тяжким грузом, нежели военные походы, переговоры и управление государством. При всей нелюбви к Хюррем, сейчас он не мог ей не потакать — совесть не позволяла. Всё же с ней ужасно обошлись. Перед глазами возник образ покойного отца с тяжёлым взглядом, что окончательно вывело Мустафу из равновесия. Всё верно. Хюррем была самой большой любовью Сулеймана, и в память о нём он обязан защищать её и ей благоволить.— Разговор окончен, — делая шаг к двери, не терпящим возражения тоном сказал Мустафа. — Можете наказать Ибрагима, как вам угодно. Завтра я отправляюсь обратно в Манису и заберу с собой матушку, так что принимайтесь за дела дворца. Вы теперь валиде и обязаны достойно нести свой титул. Надеюсь, ваши телесные раны, как и душевные, вскоре исцелятся. — Благодарю, повелитель! — Хюррем поклонилась, и, едва падишах вышел, лицо её тут же озарила улыбка. Всё прошло как надо. Теперь она вновь Госпожа и расквитается со всеми врагами земными...