Жажда

Тусклое мерцание свечей, запах давно прожжённого ладана, удушье и тихий голос проповедника, читающего молитвы — узнику снится прошлое: та самая ветхая часовня, в которую он ходил в детстве на воскресную службу с семьёй. Маленький Тео в силу своего возраста ещё не до конца понимает, как себя вести и для чего он здесь. Ему охота резвиться и играть с братом, из-за чего матери постоянно приходиться одергивать ребёнка и держать за руку. Когда подходит время, настоятель выносит чашу с вином для причастия. Тео причащают. Немного сладкое, но одновременно кисловато-терпкое вино обжигает горло. Пожалуй, это единственные моменты, которые нравились Паргалы в службе: рука матери на запястье и вкушение непонятного напитка. В такие мгновения он ощущал неведомое чувство благодати и волшебства, будто соединялся душой с этим непонятным и невидимым Богом и обретал спокойствие. Ещё время спустя, он целует позолоченный крест, поднимает глаза на священника и внезапно замирает: из-за спины настоятеля в самом конце алтаря виднеется лицо девушки, что перевернёт его судьбу в одночасье. Белые шелка покрывают её тело, а сама она улыбается. Улыбается так, что становится тепло. Тео, ни секунды не думая, срывается с места в её сторону. Какая-то неведомая сила влечет его, ему так сильно хочется дотронуться до неё. Он почти уверен, что перед ним и есть тот самый неведомый Бог. Маленькая ладонь едва успевает коснуться чудесного видения, как тут же всё меняется. Свечи резко гаснут, люди пропадают, становится темно и почему-то страшно. Ребёнок осматривается в поисках родителей и брата, но их тоже нет; осталась только его богиня, но и та изменилась почти до неузнаваемости. Теперь она, в рваных лоскутах чёрной, словно ночь, ткани, с ужасающим оскалом горделиво возвышается над ним и больно сжимает его руку. Ещё момент — и Тео понимает, что и он изменился. Он уже не Тео, а Ибрагим — взрослый и сильный мужчина, воин. Несмотря на это, широкие плечи его жалко подрагивают, ладони становятся влажными от липкого, тошнотворного страха, а ноги подкашиваются, заставляя упасть на колени. Женщина же, издевательски смеясь, впивается в его запястье ногтями. Ибрагим не понимает, куда делось божество, взамен которого пришёл этот дьявол, иблис, шайтан во плоти. Под натиском острых ногтей кожа его руки не выдерживает и начинает истекать кровью, пачкая всё вокруг. Её так много, что кажется будто она вот-вот заполонит церковь полностью. Пугающий смех звучит всё громче и больно бьёт по ушам. Когда становится совсем уж невыносимо, Ибрагим издаёт крик и переводит взгляд на лицо демоницы, выражающее торжество и презрение. — Ты жалок, — певуче, почти сладострастно говорит она. — Не вставал на колени перед Богом, а сейчас стоишь передо мной. Рабом был — рабом останешься. Паргалы — я твоя госпожа. Мгновение — и женщины как не бывало. Ибрагим растирает пострадавшую руку, пытаясь прийти в чувство и избавиться от боли, а после вновь поднимает глаза, чтобы удостовериться, точно ли исчезла демоница. Холодный пот вновь прошибает его, когда он видит самого себя в том самом проклятом зеркале, подаренном ему Хюррем…