Жажда

Во дворце царил праздник. Пламя свечей и факелов изумительно переливалось в отражении позолоченных бокалов; спокойные, но чарующие звуки мелодий с первых тактов пленяли своим великолепием слух, и плен этот был сладок. Ароматы самых изысканных блюд наполняли стены гарема, а всевозможные украшения сияли настолько сильно, что, казалось, рассыпали вокруг себя искры. Тут и там раздавался смех, девушки танцевали, лакомились и просто дурачились. Было весело всем, кроме Хюррем, которая и учредила этот новый праздник, назвав его «Ignis». Султанша была озадачена и полна чувства тревоги. «Неспроста это всё, неспроста, — думала она. — Ибрагим ведёт себя слишком уверенно. Так быть не должно…» Ещё большее беспокойство вызывало то, что до сих пор было неизвестно, что с её детьми. Пусть Мустафа уведомил об их благополучии, но материнское сердце не обманешь, как ни пытайся, а оно билось, отстукивая неровный ритм. Окончательно уйдя в свои мысли, Хюррем сделала последний глоток шербета, окинула отрешённым взглядом гарем и поднялась с шёлковых подушек. Ей нужно было всё обдумать в спокойной обстановке, в месте, где её точно не станут искать, — и подобное убежище имелось… *** За время, проведённое в темнице, Ибрагим много чего успел. Во-первых, он измыслил около сотни способов, как прикончить Хюррем, и в красках это представил. Ещё около дюжины способов сочинил, как её воскресить, чтобы потом опять изощрённо прикончить. Но сейчас главной проблемой бывшего великого визиря являлось не это. К несчастью, тюремные условия не сказались благостно на его здоровье, о чём свидетельствовали новоприобретённый кашель, головные боли и мучительная слабость в теле, что для прежде сильного мужчины было не только малоприятно, но ещё и унизительно, ведь хворь свою он заполучил не по долгу службы, а в каменном мешке, будто какой-то никчёмный разбойник. Конечно, на людях Ибрагим старался не проявлять даже малейшей слабости и дома с Хатидже держался собранно, однако вскоре это стало затруднительно, и потому ему пришлось поехать в Топкапы за помощью лекаря, поскольку, вызови он его к себе, слуги немедленно доложили бы об этом Хатидже. Он уже был на пути в нужные комнаты, как неожиданно случился очередной приступ кашля, сопровождавшийся на сей раз небольшим количеством крови. «Дело дрянь…» — вздохнув, мрачно подумал Ибрагим и сразу же отправился в прачечную на поиски тряпок, чтобы скрыть следы недуга. Откашлявшись в первое попавшееся под руку чистое полотенце, он собрался было покинуть комнату, однако внезапно услышал приближающиеся шаги и быстро спрятался, понимая, что его ни в коем случае не должны увидеть в подобном состоянии, иначе Рыжеволосая змея точно этим воспользуется и поможет болезни довести дело до конца — до конца его некогда благополучной жизни, почти обрушенной ею… Двери комнаты противно скрипнули, оповещая о незваном госте. Ну кому понадобилось волочиться сюда в разгар торжества, которое затеяла одновременно самая ненавистная и любимая женщина в его жизни! Последнее Ибрагим до сих пор старался отрицать (и не только перед Богом, но и перед самим собой), однако кто когда умел обмануть своё влюблённое сердце. Кому такое удавалось — тот необычный человек: изо льда, должно быть, из камня, из мёрзлой болотной топи. А Ибрагим же горяч, словно огненная птица Феникс. Хотя настоящим Фениксом была, конечно, Хюррем-султан. Сколько раз пламя её сердца, пламя её жизни могло погаснуть, столько раз Хюррем и возрождалась — ещё более пленительная, более прекрасная. Казалось, огонь всегда пляшет в её рыжих волосах, вспыхивает искрами в глубине светлых глаз. Разумеется, Ибрагим был осведомлён о сегодняшнем празднике Хюррем с говорящем названием: «Ignis» — «Пламя». Очень красноречиво. А он и не догадывался, что она настолько образована, что знает латынь. В честь себя небось назвала. Кротость, смирение и умеренность — точно не её благодетели. Скромность, впрочем, тоже. Ибрагим криво усмехнулся. Тем временем неизвестный, судя по шагам, проследовал к дальней стене и, видимо, не особо торопился уходить. «Просто прекрасно, — с сарказмом подумал Ибрагим, — именно в этот поздний час кому-то вздумалось полюбоваться на грязное бельё!» Немного погодя он решил краем глаза взглянуть, кто нарушил его уединение, и был поражен: Хюррем сидела в неподобающей её статусе позе, обнимая руками согнутые колени и уткнувшись в них лицом, и то ли плакала, то ли молилась. «Этого ещё не хватало! Из всех возможных вариантов выпал наихудший…» — мысленно простонал Ибрагим, а слова сами сорвались с его языка: — Надо же. Не такая уж вы и каменная, Хюррем-хатун. От неожиданности та резко вскинула голову и заозиралась — этот мерзкий голос можно было узнать из тысячи. — Прячешься подобно крысе? — прошипела она. — Хотя, погоди, ты и есть крыса. Мерзкая, несущая только зло, до тошноты напуганная крыса. Вылезай из дыры, в которую забился, и покажи свою перепуганную морду! — Огромная куча белья в углу возле шкафа зашевелилась, а затем явила скрывающегося. — Какое чудесное зрелище! — воскликнула Хюррем. — Ночуешь в грязных тряпках, где тебе и положено быть? Мило! Хатидже-султан наконец-то решилась сделать что-то разумное и развелась с тобой? — Больно много слов, Хюррем. Пытаешься заговорить мне зубы, чтобы заставить забыть, в каком жалком виде я тебя застал? — парировал Ибрагим. — Кстати, я скучаю по твоим слезам. По мне, так это единственное украшение, которое идёт твоему прекрасному личику. Особенно, когда оно искажается от мучений. Признайся, рыдала, вспоминая обо мне? — О, да, паша! — воодушевлённо произнесла Хюррем. — Ой, простите, уже не паша. Моё тело ночами ломит от сладкой истомы, когда я погружаюсь в воспоминания о том, как тебя, грязного, волокут, словно бродячую собаку… Ибрагима это крайне задело, но в то же время заставило улыбнуться. — Так значит, ночами думаешь обо мне и от этого ломит тело? — почти игриво поинтересовался он. В подобном сочетании фраза приобрела двусмысленный оттенок с намёком на соблазн, который озадачил Хюррем и ввёл в смятение на некоторое время. Ибрагим же, воспользовавшись этим, подкрался сзади и обвил её руками. — Отпусти сейчас же, иначе я закричу! — пытаясь высвободиться, немедленно взвилась Хюррем. — Так давай же, кричи! Позови на помощь стражу, падишаха, весь мир! Если ты действительно этого хочешь. Зови же, ну! — жарко шепнул Ибрагим и прижался губами к её шее…