Жажда

— Так давай же, кричи! Позови на помощь стражу, падишаха, весь мир! Если ты действительно этого хочешь. Зови же, ну! — жарко шепнул Ибрагим и прижался губами к её шее… В этот момент в голове Хюррем стало так пусто, что она готова была лишиться чувств. Стены, казалось, надвигались, пространство вокруг темнело, а в тесном платье из трёх слоёв тяжёлого шёлка стало невыносимо жарко, и она начала задыхаться. Ускользающее сознание позволяло ощутить лишь тяжёлое дыхание на шее и терпкий запах чужой кожи. Мысли путались меж собой, не давая возможности сосредоточиться и дать наглецу отпор, и Хюррем уже готова была плыть по течению, сдаться чужой преступной страсти, если бы не… — Чёрт! — с досадой выдохнул Ибрагим, заметив, как под его губами на белой коже султанши разливается алое пятно, похожее на растерзанное сердце. Он отпрянул, и Хюррем, опомнившись, метнулась всем телом в сторону. — Это что, кровь? Так ты болен?! — от неожиданности её голос взлетел до самых высоких нот. — Неужели этим безумным нападением ты решил отвлечь меня от своего тяжёлого состояния? Великолепно, но глупо! В твоём духе. У тебя всё равно ничего бы не вышло. — Замолчи! — сквозь зубы простонал Ибрагим, прикрывая рот ладонью. — О, что за несчастный ты человек! — притворно посочувствовала Хюррем. — Какая жестокая у тебя участь: сначала потеря статуса главного визиря, после унизительное заточение, а теперь ещё и опасная хворь. Скорее всего, неизлечимая. Получаешь по заслугам, бывший великий паша. Аллах всё видит, он скор на расправу. — Чем ты лучше? — зло оскалился Ибрагим. — Если бы не минутная слабость, ты отдалась бы мне прямо здесь и сейчас. И это после всего случившегося. Нет в тебе ни стыда, ни самоуважения. Ни капли. — Хюррем уже было открыла рот, чтобы опровергнуть столь нелепое обвинение, но не смогла найти подходящих слов. Молчание затянулось, и Ибрагим продолжил: — Зачем ты сюда явилась? Ты же устроила праздник в свою честь, вот и веселилась бы. Что тебе делать в этом убогом месте? Или совесть не даёт быть среди людей? — Я могу устраивать что угодно, когда мне угодно и делать всё, что заблагорассудится, — со сталью в голосе осадила его Хюррем. — И не нуждаюсь ни в чьём одобрении, уж тем более — в твоём. — Ты не ответила на вопрос, — не унимался Ибрагим. — Чувствуешь себя лишней в этом огромном дворце? — Лишний здесь только ты. — Значит, я прав. Ощущаешь себя чужой, поскольку без Сулеймана ты — пустышка. — Не смей произносить его имя! — прорычала Хюррем. — Госпожа, не стоит обижаться на истину, — радуясь, что задел её чувства, с притворным почтением произнёс Ибрагим. — Неважно скольким шехзаде вы дали жизнь и сколько времени провели здесь, но в этих стенах вы навсегда останетесь для всех простой русской рабыней. Не так ли, Александра? — По крайней мере, у меня был брак по любви, а не из-за корыстных побуждений, — презрительно дёрнув углами губ, сказала Хюррем. — Мне не нужно было связываться с человеком, которого я не люблю. Ну и кто теперь из нас жалкий, паша? — Она сделала акцент на последнем слове, и Ибрагим странно улыбнулся, а затем, внимательно на неё посмотрев, ответил: — Полагаю, мы оба… На какую-то долю секунды их взгляды пересеклись и говорили они больше слов. Она увидела его настоящим — Тео из Парги, который всю жизнь воюет за место под солнцем. Он же лицезрел в ней бесстрашную Александру, которой приходится заниматься тем же. Никто из них не выбирал судьбу, она сама их выбрала и навязала свои правила. И пускай со стороны они выглядят подобно смелым героям, что сражаются изо дня в день против всего мира, ищут золота и высокого положения, вплетают ветви в династическое древо, многое и многие им покорны, однако где-то в глубине их мятежных душ всё ещё живы юные Тео и Александра, с глазами, полными неба, и руками, чистыми, словно первый снег, не запятнанными ни кровью, ни предательством. В мире сильных и жестоких, у престола великой империи нельзя обнажать души, иначе не выжить, но сейчас, в этот хрупкий миг, не Ибрагим и Хюррем встретились глазами, а Тео и Александра. — Обойдемся сегодня без сражений. Я не в лучшей форме, — отведя взгляд, устало сказал Ибрагим. — У тебя её никогда и не было — лучшей формы. — Какая бестактность. Кто тебя воспитывал? — Что за глупые вопросы? Конечно же, родители. До того момента, пока не пришли разбойники... — последние слова Хюррем прозвучали с нескрываемой печалью, и Паргалы понял что к чему. — Скучаешь по ним? — Я что-то не припомню, когда мы стали лучшими друзьями, чтобы обсуждать подобное. — Один разговор всё равно ничего не изменит, просто нет сегодня желания тебя убивать, — усмехнулся Ибрагим. — А я думала, что в этом желании ты постоянен. — Хюррем, конечно, не собиралась открываться ему, однако через минуты тишины всё же сказала: — Каждое воскресенье после службы мы всей семьёй уходили ненадолго погулять в льняные поля. Собирали цветы, плели венки, пока отец любовался нами. Это раньше я думала, что он смотрит на окружающую красоту, теперь понимаю, что на нас он смотрел — с бесконечной любовью и заботой. Он всё ещё приходит ко мне во сне. И мама, и сестрёнка. В моём сердце незаживающая рана... — Что такое вéнки? — зацепившись за незнакомое слово, прервал её Ибрагим, испугавшись разливающейся в душе теплоты. — Не вéнки, а венки́, — поправила его Хюррем. — Такие плетёные ободки на голову из различных цветов или листьев: кленовых, рябиновых, с гроздьями ягод и длинными травинками осоки. Ты что ни разу в жизни не видел венков? Твоя мать никогда тебе их не плела? — Моей матери приходилось работать с утра до ночи, — раздражённо фыркнул Ибрагим. — У неё не было времени на такое пустое занятие... — Он на мгновение задумался, а потом уверенно направился к выходу, бросив напоследок: — Когда я вновь обрету власть и засажу тебя в темницу, заставлю сплести около сотни этих глупых вéнков. — Венко́в, необразованный! — донеслось ему вдогонку. — Правильно говорить: венко́в!