Жажда

Хюррем было противно от самой себя. По прошествии пяти дней с их последнего разговора, госпожа больше не искала внезапных встреч с бывшим визирем, и потому даже не выходила из покоев. Её раздражала каждая сказанная фраза в той непонятной беседе. Как она могла себе позволить растеряться и не оттолкнуть этого дьявола? И если подобное можно было списать на утомлённость и растерянность в опасной ситуации, то внезапную излившуюся откровенность с её стороны нельзя было ничем оправдать. Какая же она глупая. Вот так просто начать разбрасываться сантиментами с человеком, который над ней надругался самым что ни на есть гнусным образом, унижал, выбивал мольбы о пощаде. Мерзость. Даже будь на его месте Сулейман, она ни за что бы не простила, хотя речь шла о человеке, которого она любила больше, чем любила жизнь. В чём же тогда разница? По какому такому неведомому поводу она легко открыла, пусть и крохотные, но тем не менее сокровенные уголки своего сердца. Быть может причина таилась в том, что от Ибрагима это было… ожидаемо? За нескончаемые годы у них сформировались нездоровые отношения, включающие подобный стиль «общения». Он нападает — она защищается. Он защищается — она нападает. Это была до того простая формула, что ни один из них не пытался копнуть глубже, чтобы увидеть противоречия в совершаемых действиях. Несомненно, в этот раз Ибрагим переступил черту дозволенного, а вернее сказать, нарушил негласный «договор» взаимоотношений. Козни, интриги, обмен колкостями, нападения, попытки убийства — всё это предусматривал их личный кодекс и не вызывал никогда вопросов с обеих сторон. Однако наносить противнику урон с помощью подобной тактики было краем пропасти, в которую Ибрагим так легко шагнул. Посыпать голову пеплом больше не имело смысла. Нужно действовать. Мустафа вот-вот должен окончательно вернуться, а вместе с ним и его ненаглядная матушка, что сильно усложнит задачу. Следовало наконец узнать, в каких таких тайных местах скрывают её детей даже от неё самой. — Гюль-ага! — не прерывая любования закатом, проронила Хюррем. В дверях балкона тут же показался преданный слуга и поклонился с мягкой улыбкой: — Да, моя госпожа. Чего изволите? — Мне нужно устроить аудиенцию с Аясом-пашой. Займись этим. У нас крайне мало времени. А сейчас я хочу написать письмо. — Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа. Пока Гюль-ага обустраивал письменный стол султанши, та обратила задумчивый взгляд на дворцовый сад, утопавший в цветах и ароматах. Глядя на это бушующее разноцветие, у Хюррем-султан возникали разные мысли, и вдруг одна из них, самая что ни на есть глупая, зацепилась за край сознания. «А может…» — Гюль-ага, идём со мной. Письмом займемся позже... *** На дворец Топкапы опустилась беспросветная темень, которую люди привыкли, по своему обыкновению, называть «Госпожа-ночь». Лишь хрупкая ленточка света юного полумесяца позволяла различать предметы вокруг, однако ужасающая чернь не пугала Хюррем, напротив, заставляла в предвкушении трепетать её ноздри. — Госпожа, прошу вас, давайте вернёмся во дворец, пока не случилось чего дурного, — обеспокоенно произнёс слуга, то и дело в страхе оборачиваясь по сторонам. — В такой час только беды ждать... — Молчи, Гюль-ага. Ты привлекаешь внимание. А я очень не хочу, чтобы нас заметили, — едва качнула головой Хюррем. — К тому же мы почти пришли. — Помилуйте, ради Аллаха... — взмолился Гюль-ага, не переставал озираться. Ему казалось, что за каждым кустом прячется или какой-нибудь иблис, или просто соглядатай, от которого добра не жди. — Госпожа, зачем мы здесь? — Ибрагим-бывший-паша попросил меня об одолжении, — намерено выделяя слово «бывший», насмешливо пояснила Хюррем. — И для отказа причин нет. — О, горе, горе! Госпожа, что ещё за одолжение, ради которого приходится украдкой пробираться в полночь по саду? Да и... одолжение Ибрагиму? Что бы это ни было, звучит крайне дурно. — Гюль-ага, ты что-то разболтался. Займись лучше делом! — О, Аллах, не к добру всё это… — Гюль-ага! — Хюррем резко остановилась. — Немедленно прекрати трястись! К тому же мы уже пришли. Видишь этот куст? — Евнух повернул голову и кивнул. — Срежь тридцать одну розу. Гюль-ага, не сходя с места, в изумлении воззрился на неё: — Госпожа, почему мы пришли именно сюда? На вашем пути таких кустов встречалось уже сотня! И... почему тридцать одну розу? — Мне у тебя дозволения спрашивать? Султан Гюль-ага, вы что-то забываетесь… Невольно оба засмеялись. От этого тихого, мягкого, словно бархат, смеха госпожи у Гюль-аги даже от сердца отлегло, и он бросился выполнять приказание, а, когда срезал последний цветок, решил снова попытать удачу: — Хюррем-султан, эти розы прекрасны, как и вы, но зачем же они вам понадобились? — Уж точно не для того, чтобы ими полюбоваться, — удовлетворённо оглядывая пышные соцветия, усмехнулась та. — Но не стану утаивать от тебя: я готовлю подарок для бывшего визиря. — Госпожа… — Не перебивай! — Хюррем взмахнула рукой, предупреждая новый поток вопросов. — Наш паша разбит после понижения в должности, стоит его подбодрить. Евнух стоял как вкопанный, не решаясь что-либо сказать, но любопытство взяло верх, и он осторожно уточнил: — Но почему этот куст, почему тридцать одна роза? — Разве не очевидно? — Хюррем хищно прищурила глаза. — Именно на этом месте несколько лет назад началась история любви Ибрагима с Хатидже-султан. Здесь они тайком встречались, что в будущем привело к катастрофическим последствиям: узаконенному союзу раба с представительницей династии. А тридцать один… Именно в таком возрасте Ибрагим женился на Хатидже. — Гюль-ага был испуган не на шутку столь трогательным вниманием госпожи к её главному врагу и просто молча смотрел на неё. — Не пугайся, я не сошла с ума, — заметив его растерянность, улыбнулась Хюррем. — Скоро всё узнаешь... *** Ибрагим был зол. Если поганую хворь ему и удалось вылечить горькими настойками, то от истерик жены средства пока не придумали. Зря выделяются деньги из казны лекарям на их исследования, ох, зря. Должна же быть хоть какая-то микстура, что ли, от женских криков и слёз! Но — увы! — ничего подобного не наблюдалось. А как было бы кстати... Хатидже-султан металась в ярости. Причиной тому были не возвращения паши домой после полуночи, и даже не его отрешённый голос. Как и любой женщине, тем более столь высокого происхождения, ей хотелось ощутить ласку со стороны пока ещё законного мужа. В этом и заключалась главная трудность. Их близость сошла на нет под чередой непредвиденных обстоятельств: сначала рыжая гадюка растерзала его самолюбие, затем его подкосило пребывание в заточении, следом обрушилось недомогание. Но когда худшее, казалось бы, осталось позади, все надежды Хатидже-султан развеялись как дым: Ибрагим и не думал прикасаться к ней. — Что вы себе позволяете?! — однажды утром, когда супруг был ещё дома, резко спросила она, отрывая его от трапезы. — Как смеете так обращаться со мной?! «Она в гневе...» — подумалось бывшему визирю. Совсем не нежное обращение давало об этом знать. — Госпожа, о чём речь? — как можно более сдержанно поинтересовался он. — О чём речь, Ибрагим? Ты смеешь спрашивать? Мало твоих дурных выходок было, так теперь ещё и ночуешь в отдельных покоях! Чем ты это объяснишь?! — Госпожа... — сквозь зубы процедил паша. Крыть было нечем. Он предполагал, что на отдельные покои Хатидже отреагирует именно так, однако ни за что не хотел, чтобы хоть кто-нибудь увидел «узоры» на его спине, тем более жена. — Я не уверен, что окончательно здоров. Ради вашего же блага нам лучше пока спать раздельно. — С Нигяр ты тоже спал ради моего блага? — Ну вот опять. О чем ни заведи разговор, тот всегда уходил в это русло. Будь у Хатидже чуть меньше рассудка, она непременно украсила бы стены дворца надписями: «мой муж мне изменил», чтобы не забывать о его проступке ни-ког-да. Ибрагим невольно улыбнулся от подобной мысли, чем вызвал новую бурю со стороны жены: — Ты что, опять с ней?! — Переходя на яростный визг, Хатидже от злости швырнула не к месту оказавшийся под рукой подсвечник, рискуя тем самым вызвать пожар. — Успокойся сейчас же! — на крик теперь перешел Ибрагим. — Не тебе указывать, что мне делать в собственном дворце. Убирайся! Видеть тебя не желаю!.. Ибрагим подумал было, что стоит успокоиться и слегда придушить собственную гордость — ссоры с Хатидже всегда были ужасны, однако он был до того уставший, что оставил мысль о примирения почти сразу. В бешенстве вылетев из дома, он уже собрался отдать приказ подать ему коня, как увидел нечто странное: посреди его драгоценных статуй лежала фигура из цветов, напоминающая подкову. Паша нахмурился. Пускай он питал любовь к искусству, в том числе к чужеземному, однако увиденное не внушало доверия. Взгляд невольно зацепился за один из бутонов, в котором, укромно притаившись, лежал небольшой сверток. Ибрагим не спешил дотрагиваться до странного подношения, которое могло быть отравлено. Тем не менее, любопытство возобладало над голосом разума, и, вынув из кармана шёлковый чёрный платок, Ибрагим аккуратно поддел им свёрток и развернул. «Достопочтенный паша, ах, прошу извинить меня, уже не паша...» Ибрагима окатило яростью уже от первой строчки, но он продолжил читать: «Я крайне обеспокоена вашим горем и выражаю сочувствие. Надеюсь, эти прекрасные цветы хотя бы чуточку порадуют Ваше сердце. Однако, убедившись в Вашей необразованности, я беру на себя смелость объяснить, что же эти цветы представляют собой...» «Змея — и только!» — зло подумалось Ибрагиму. «Некоторое время тому назад, вы взяли с меня обещание одарить Вас венком, Вы же не забыли?» «С тобой забудешь…» «Пускай затея, на первый взгляд, мне показалась крайне дурной, однако я всё же решила исполнить Вашу просьбу. В Древнем Риме и Греции (странно, что Вы не осведомлены; стоило потратить свободное время на обучение, а не на дворцовые интриги) венки использовались как символ победы и успеха, а также как уважение к умершим. В наше с Вами время (Вам приятно, что я говорю «наше» время, бывший-паша?) венки стали символизировать временность жизни и непостоянство земного существования. Переплетённые цветы, что вы лицезреете в это мгновение, имеют название «похоронный венок». Символично, не правда ли, бывший-паша?» Если он ещё раз прочтёт «бывший-паша», то прямо сейчас поедет и отрубит ей холёные ручки. «Возвращаясь к непостоянству времени: этим подарком я хотела отдать должное Вашему блестящему взлёту и не менее блестящему падению. Цветы были собраны с того самого места, где начиналась ваша любовь с достопочтенной Хатидже-султан. Любовь, даровавшая Вам силу, власть, статус, а главное — почти абсолютное могущество. Ныне, когда брак Ваш напоминает груду осколков, пост Великого визиря остался в прошлом, статус, все богатства и привилегии вот-вот будут отняты, то самое беззаконие, что Вы позволяли себе до недавнего времени, станет невозможным, я хочу сказать, Ибрагим: ничто не вечно. Даю обещание, что на твою могилу я изготовлю венок ещё прекраснее, если она, конечно, у тебя будет, эта могила…» «Дрянь! — только и изрёк Ибрагим. — Я покажу тебе «непостоянство существования»».