Двадцать вопросов

***

Хорошо, что сдох тот бес, Что не отпускал тебя к нам Нервы — Костер

В следующий раз она сама приходит к нему. Арчи на футбольной тренировке, мистер Эндрюс на работе, а сам Джагхед мотыляется без дела. Вдохновение куда-то улетучилось, он трижды набирал и стирал предложение, прежде чем плюнул и завалился в гараж, в поисках занятия, которое могло бы помочь ему прочистить мозги. Он методично перебирает инструменты на полках, протирает пыль, крепче прибивает отошедшую доску, и именно в этот момент она появляется в дверях. В её руках — его повесть, а по лицу совершенно не понять, что она о ней думает. — Я прочла, — безапелляционно говорит она, но ничего не добавляет, поэтому приходится спросить: — И как? — Сносно, — с напускным равнодушием отвечает она, — моя очередь задавать вопрос. Очевидно, развёрнутых ответов ему не дождаться, но, с другой стороны, она и вовсе могла отказаться от этой несчастной игры. Но, видимо, Шерил верна своим обещаниям. — Задавай, — пожимает он плечами, и садится прямо на пол. В гараже стоит старый сломанный диван, но его он оставляет Шерил. Та кривится, но присаживается на самый край. В гараже прохладно, осеннее солнце плохо прогревает его. И жутко пыльно, несмотря на все сегодняшние старания Джагхеда, Эндрюсы после отъезда матери едва заставляют себя в чистоте поддерживать дом, а мысль о генеральной уборке в гараже явно никогда в жизни и не приходила им в голову. Старый диван мешается, как его ни поставь, даже в отсутствии машины. Видеть в такой обстановке Блоссом — оригинальное зрелище. Словно вырезанная из журнала картинка, приклеенная к плохому рисунку. — Почему ты ушёл из дома? Похоже, Шерил нашла свою тему, ради которой готова отвечать на вопросы о брате. Непонятно только, почему её это интересует. — Слушай, весь город в курсе, что мой отец пьет, а живем мы в трейлере, — он пожимает плечами, не зная, что к этому можно добавить. Словами сложно выразить запах дешёвого прогорклого пива, исходящий даже от его собственного спального места, противный голос каких-то случайных дружков отца, чаще тоже змеев, прибегающих ещё утром за опохмелом, липкость стола, который было уже невозможно отмыть, и за которым невозможно есть, и сам этот вид, вид заброшенной бомжатской лачуги, ещё более жалкой, нежели его пристанище в школьной кладовке. Вернее, может, он и мог бы это описать, будь перед ним лист бумаги и достаточно времени, но не вслух, не сходу, не перед Блоссом. — Ты что, решила сама уйти из дома? — спрашивает он, и тут же корит себя за ещё один зря потраченный вопрос. — Джейсон уже пытался, — отвечает она, и он даже чувствует благодарность ей, за то что вернула их к заявленной теме. — Почему твоя мать не забрала тебя тоже? — Двоих ей сейчас не потянуть, — похоже, то, чем они тут на самом деле занимаются — это методично ковыряют раны друг друга, все глубже залезая пальцами. Потому что про мать — это больно. С отцом он почти смирился, так же, как и он сам почти смирился с собой, и он, может быть, отвратный человек, но он все ещё где-то рядом, на случай, когда Джагхед не найдёт решения сам. А мама уехала — и почти не звонит. Она занята, и у неё проблемы, она знает, что её сын не пропадёт и не знает, что он не живёт с отцом, но как бы не оправдывал её Джагхед, внутри копится обида. Разозлившись на себя, он добавляет, — сестра маленькая, а я не пропаду. В карих глазах Шерил мелькает что-то, похожее на уважение. Он молчит ещё минуту, и только потом понимает, что она ждёт вопроса. — Он не говорил тебе, что собирается бежать с Полли. Утверждал, что хочет просто сбежать из дома? Шерил судорожно вдыхает, поджимает губы, и говорить начинает не сразу. — Так. Про Полли он действительно не говорил, я была уверена, что расстались они с концами. Он… Папа стал часто вызывать его к себе в кабинет, — голос её садится с каждой фразой, — и в свою комнату он возвращался крайне раздраженным. Ничего толком не объяснял. Говорил только, что папа давит на него насчёт бизнеса. Вообще стало очень много разговоров про преемственность и прочую чушь. Когда он поделился идеей побега, мне желание сбежать из-под родительского контроля показалось само с собой разумеющейся причиной. Что он там говорил Полли и кому из нас он врал — я не знаю. Возможно, что и никому. Она резко встаёт и задевает ногой спущенную им на пол банку с шурупами. Они рассыпаются по всему полу, слишком шумные в наступившей тишине. Две пары глаз загипнотизировано следят за тем, как несколько штук укатываются под диван. Первым отмирает Джагхед, поднимает банку. Среди шурупов находит пару гвоздей, отворачивается, чтобы переложить их, а когда возвращается к своему занятию, Шерил тоже опускается голыми коленями на грязный пол. По классике жанра их руки сталкиваются над одним из шурупов, но смущения нет, есть досада и немного дискомфорта. — На сегодня все, — категорично говорит она, и он кивает. Настроения на продолжение расспросов все равно никакого. Только странное неоформившееся чувство неправильности того, что она сказала. — Проводить тебя? — зачем-то спрашивает он, и на её лицо возвращается усмешка: — Я не пропаду, — повторяет она его фразу, детским движением отряхивает колени и уходит, разумеется, не оборачиваясь. Они не договорились о следующей встрече, так что Джагхед решает, что просто выберет удобное время и спросит. Как минимум — он снова может припереться в школу в самую рань. Что характерно, вдохновение возвращается. Он пытается писать как можно честнее, рассматривая все точки зрения и не придерживаясь ни одной конкретной. В конце концов, чужая душа — потемки. «Чужая душа — потемки», — записывает он в другом файле, но не успевает развить мысль. — Джагхед? Можно тебя на пару слов? — кажется, он порядком увлёкся, за окном давно ночь, Арчи, по всей видимости, торчит наверху, а сам Джагхед уже черт знает сколько сидит и трещит клавишами. А мистер Эндрюс сидит напротив за столом и внимательно смотрит на него. — Насчёт отца? — спрашивает Джагхед, закрывая ноутбук. Из-за длительной писанины он словно выпал из реальности, и теперь чувствует себя так, будто только проснулся и не может разобрать, где сон, где явь. — Нет, на этот раз не о нем, — мягко говорит Фред, — дело в том, что я сегодня видел тебя с Шерил Блоссом в нашем гараже. Решил уточнить, не вляпался ли ты во что-то. Эти слова резко возвращают Джагхеда из мира поэзии на землю. Хочется спросить, в какой именно момент их застали, но это, наверное, будет казаться слишком подозрительным. — А… Нет, нет. Я рассказал Шерил о том, что пишу книгу о расследовании дела о её брате. Она согласилась ответить на вопросы о нем. — А взамен? — Взамен? — Джагхед тут же оказывается в замешательстве. Взамен он оттащил её от окна в момент её слабости — но он все ещё не хочет об этом рассказывать. Дело уже не в том, расскажет ли мистер Эндрюс кому-то, конечно, не расскажет, не в том, поверит ли, потому что поверит. И уж конечно, скажи он, об этом не узнает сама Шерил. Возможно, дело изначально не было в чем-то из этого списка. Просто то утро стало чем-то личным между ними, как бы нелепо это ни звучало. Такая уж вышла цепочка событий, не вздумай эмоциональная Блоссом вылезти в окно (а ведь наверняка не убилась бы, там даже не особо высоко, но, похоже, Шерил в тот момент вообще ни о чем не думала, кроме как о том, как сбежать из этого мира), она не вздумала бы с ним заговорить. Не было бы повода просить её о помощи с книгой, не было бы ей причины согласиться. И наверняка он бы забросил это все к чертям, переключившись на статьи к школьной газете или вовсе забил бы на писательство. Разговоры с Шерил, это то, после чего строчить размышления хочется часами. Ещё можно было сказать, что взамен она требует ответы на собственные вопросы о нем, но это-то как раз очень подозрительно. Кто вообще знает, что она спросит. Кто знает, как она это использует. Хотя сам Джагхед отчего-то был уверен — даже если использует, сам он при этом в пострадавших не окажется. — Ладно, о чем бы вы там ни договорились, дело ваше. Просто помни, Блоссомы — страшные люди. Шерил из них, конечно, самая безобидная, как бы себя не вела. Но кто знает, что у неё на уме. — Сейчас у неё на уме то же, что и у всего города, в общем-то. Джейсон. — Так-то оно так… Ну да я с ней никогда не общался. Просто если вдруг что, я готов помочь. — Спасибо, — искренне говорит Джагхед, — но все в порядке, по крайней мере, пока. — А Арчи ты говорил о своих договорах с Шерил? Он опускает глаза и мотает головой. К этому тоже нет объяснений, помимо странного желания оставить все это себе. Мистер Эндрюс усмехается и больше ничего не спрашивает.

***

Ты прекрасна, ты молчишь, Но я слышу твои слезы Нервы — Нервы

Иногда кажется, что школа в самом деле принадлежит Шерил. Что у неё, как у Королевы в средневековом замке, за каждым углом подслушивают незаметные прислужники, а служанки быстро, по стенкам проносятся по коридорам, выполняя приказы и свои мелкие дела, строго по центру разрешено ходить лишь госпоже. Джагхед даже почти не удивляется, когда Шерил ловит его в тот редкий момент, когда он один. Хотя, конечно, вряд ли она в самом деле следила. На этот раз время не ранее, а для школы позднее, людей в школе куда больше, но все сидят по кабинетам, занятые, и он собирался пойти домой, устав от их местной «редакции». Ну, как домой. Все ещё к Арчи. — Ты продолжил писать о Джейсоне? — раздаётся как гром среди ясного неба, и задумавшийся о своём Джагхед даже взгдрагивает. — А, да. Я лучше пришлю тебе электронную версию, чтобы не печатать. Она кивает, и вдруг командует: — Дай какой-нибудь листок. И ручку. Да давай тогда карандаш! — под пристальным взглядом Джагхед мешкает, что её невообразимо злит. Она хватает огрызок карандаша и быстро набрасывает цифры в его тетради по математике: — Это мой номер. Будешь звонить попусту — прибью. Отдашь телефон кому-нибудь не тому — прибью. Джагхед не может не фыркнуть, слишком уж забавно грозно выглядит Шерил. Она вовсе не так выглядит, когда действительно страшна. Сейчас она скорее бесится. Что же, ему придётся вывести её ещё сильнее. — Как там Полли? Взгляд Шерил ощутимо тяжелеет, и вот сейчас в этом действительно есть что-то пугающее. Джагхед не отводит глаз, потому что есть в этом что-то от битвы взглядом у крыс, от крысиного гипноза. Он не знает, имеет ли место такое среди реальных зверей, может, он вычитал это в детской книжке, но на всякий случай не показывает слабости, чтобы не дать себя сожрать. — Не съедим мы её, — презрительно шипит Шерил, — в порядке все с сестрой твоей подружки. Играет в привидение. Бродит по всему Торнхиллу, думая, что она незаметная и самая умная. Не знаю, что она там ищет, но лучше бы ей прекратить прежде, чем это окончательно всех достанет. — Пусть позвонит Бетти. Пожалуйста, передай ей это. — Ничего не могу обещать. — Шерил, пожалуйста. — Я шучу, бродяга. — Может быть, — вздыхает он, — у тебя есть время ещё на пару вопросов? Она внимательно оглядывает его, словно ищет подвох, и это непонятно. В конце концов, это он сейчас проситель, а она может щедро согласиться или резко отказать, сославшись на отсутствие времени или ещё что. — Проводи меня до Торнхилла. Округой. Через лес. Он кивает. Не скормит же она его волкам? Они возле города даже не водятся. А говорить на ходу им ещё не приходилось. Из школы они выходят молча, и у Джагхеда есть время подумать: она, почему-то, не сказала «проводи меня домой», она сказала «до Торнхилла». Возможно, это мелочь, но до этого она расспрашивала, почему он ушёл из дома, и вкупе это уже что-то да значит. — Ты близок со своей сестрой? — спрашивает Шерил, когда дорога отворачивается от города. — Хм? Да. У нас семь лет разницы, и это, конечно, не то же самое, что быть близнецами. Ей всего не расскажешь и само отношение другое. Но мы дружны, — «по крайней мере, были», мысленно добавляет он. Ничего не поделать с тем, что дети быстро все забывают. Они не виделись столько, что для ребёнка прошла целая жизнь. Пока она звонит и взахлёб делится впечатлениями, но совсем скоро станет подростком, жизнь её незаметно — но поменяется, и далёкий брат уже наверняка не будет самым родным человеком. Шерил снова вскрывает забытую было рану, и словно в отместку, он возвращает её мысли к ее собственной трагедии: — Ты говорила на похоронах, Джейсон тебя защищал. Расскажи какой-нибудь случай. Моментально становится тошно. Его-то сестра жива, а росла бы и набиралась дерзости она в любом случае. Рано или поздно они встретятся, даже если мама не вернётся, Джагхед навестит их, как только сможет. Шерил остаются только воспоминания. — Дети не особо понимают значение слова «статус». Так что где-то к концу младшей школы меня пробовали задирать. За то, что рыжая. Может, помнишь тех двоих, что называли себя «бешенными волками», считая, что это звучит круто? Джагхед помнил, но довольно смутно. В младшей школе он уже был тем, кем являлся и сейчас: замкнутым мальчишкой со своим миром в голове, которого все норовили толкнуть. Следить за тем, кого ещё обижают у него времени не было, хотя, наверное, это он зря. — Джейсон увидел, как они дёргают меня на волосы и вызвал «на стрелку». И побил обоих. Серьёзно, не по-детски. Он уже тогда занимался футболом и в принципе был крепким для своего возраста, а те двое привыкли показывать силу лишь на более слабых. Ну, а потом их перевели. — Твой брат избил их, и их же вытурили из школы? — И все раз и навсегда запомнили, кто такие Блоссомы. В голосе Шерил вместо гордости тоска, и хотя она явно одобряет поступок своего брата, видимо, с высоты прошедшего времени она, видимо, не так уж понимает родителей. Тумаки от ровесника, тем более брата обижаемой, могли для таких бестолочей, как те задиры, стать поучающими. Даже научить уважению, показать силу кровных уз. Быть может, в конце концов Джейсон и «бешеные волки» стали бы друзьями. Помнится, Арчи, поддавшись общему настроению, как-то раз поставил ему фингал. Через день пришёл извиняться, отчаянно сопя, а через два их номинальная дружба, как детей своих родителей, стала реальной. Это было детским делом, где родители должны были провести со всеми беседу, а не потребовать вышвырнуть тех, чьи родители не вышли статусом, просто чтобы показать, что они так могут. Вряд ли из тех задир, что с детства уяснили общую несправедливость мира, вышло что-то стоящее. — Поворачивай сюда, — командует Шерил, и голос её уже твёрдый и бескомпромисный. По ощущениям Джагхеда, они сворачивают с пути в Торнхилл, но не спорит. Что бы она ни задумала, сейчас это его шанс разузнать обо всем побольше. — Почему ты пишешь о Джейсоне, бродяга? Просто вообразил себя Агатой Кристи и решил накатать детектив по свежим событиям, или есть другая причина? — Просто вообразил себя Агатой Кристи, — честно отвечает он. Наверное, можно было что-то соврать, но это было бы уже слишком. Они выходят на какую-то поляну и она останавливается. Молчит. Молчит слишком долго, и Джагхед вздыхает: — Я уже понял, что ты хочешь быстрее истратить мои вопросы и, желательно, не на то. Итак, что это за место? — Ты единственный человек, который интересуется Джейсоном. Пусть даже для чёртовой книги. Горожане максимум боятся, чтобы чего не случилось с ними. Родители даже его комнату заперли, чтобы я туда больше не ходила. Даже эта ваша всеми обожаемая Полли, думаешь, она хоть раз поинтересовалась, что за человек он был? Я думала, я смогу принять её, раз она носит его ребёнка. Но она же ходит с неизменно наигранно-вежливым лицом, всеми силами показывая, какая она у нас чужая? Она буквально кричит о том, что не с нами, — у Шерил на глазах слезы, а Джагхед смотрит, и десять раз забыл, что спрашивал. Он впервые видит её такой разрушенной, кажется, даже на похоронах ей было менее больно, а сейчас на её душе нет ни одного живого места. А он — совершенно не умеет утешать. Он — лишь случайный свидетель её боли, её слабости, просто слушает, как она рассказывает ему то, что ей просто больше некому сказать. — Здесь все начиналось, — внезапно говорит она, наконец, справившись с собой. — Отсюда до Торнхилла не больше пяти минут напрямую, но тропинки нет, и в детстве, да и позже, мы здесь играли, когда хотели, чтобы родители не нашли. Здесь все и началось. Джейсон здесь рассказал мне о плане побега, мы вдвоём черкали точный путь на карте, даже расписывали реплики, которые стоило сказать. Всё это должно было стать большим спектаклем, и только. Все, что могло нас выдать, мы сожгли. Так что, как детектив, ты тут ничего не найдёшь, Эркюль Пуаро. Хотя, можешь попытаться. Но, может, это что-то значит для тебя, как для писателя. В твоём вступлении мы с ним едем к реке. Но жизнь-то была и до этого. Она отворачивается и бредет прочь, продолжая говорить: — Оглядывайся. Пиши. Дальше я сама дойду. — Спасибо. И… Мне очень жаль, Шерил, — впервые для него Джейсон и Шерил Блоссом становятся личностями, а не набором черт. Она оглядывается и кивает. Он сидит там до позднего вечера, вписывая кусочки истории то тут, то там. Стремится оживить персонажей: Блоссомов и себя самого. Его друзья, к счастью, и без того описаны вроде и неплохо. Он игнорирует важную сюжетную линию — их с Шерил взаимодействие, но надеется, что это будет понятно в косвенном порядке. Прямо описывать то, что она говорила ему наедине кажется кощунством. В итоге некоторые её идеи он выдаёт за свои, собираясь позже уточнить у неё, как она к этому относится. Когда он возвращается Арчи кажется искренне взволнованным: — Ты где пропал? Я тебя потерял уже. И телефон вне зоны доступа. — Писал, пока батарея не села. Всё нормально. Он садится на матрас и пытается собраться с мыслями. — Арчи. — Давай, колись уже, что с тобой происходит. — Я рассказал Шерил о том, что пишу книгу о её брате. И мы… И она… В общем я сидел и писал на той поляне, где, по уверениям Шерил, все и началось, где они задумали его побег, приведший к его убийству. И что-то меня покорежило. Мы рассматриваем его смерть как феномен, а ведь был живой человек. — Не сказать, что я полностью тебя понял, — осторожно отвечает Арчи, — но книга, думаю, сейчас неплохо выигрывает от твоего переосмысления. — Надеюсь, — ухмыляется Джагхед, — твой телефон уже зарядился? — Да, ставь свой… Слушай, Джаг. А это секрет? — Что секрет? — Что ты треплешься с Шерил о своей книге, очевидно. — Ты же все равно расскажешь Бетти. — Не, ну если секрет… — Всё равно расскажешь Бетти, — он машет рукой, — просто говори поменьше. Он отправляет Шерил файл с продолженной версией книги. В ответ приходит: «Название «dbacbts» это вершина, лучше ты уже ничего не напишешь». Он смотрит на название файла и ухмыляется, а Шерил так ничего больше и не пишет.