Дети порока

      — Если бы ты меньше тратил времени на пустую болтовню с клиентами, то это, без всяких сомнений, повысило бы твою продуктивность, — важно заметил Виктор, облокотившись о стену. Собеседник в ответ расхохотался. Смех его из-за эзофильтра звучал булькающе, сдавленно, а по светящимся трубкам аппарата задорно бегали пузырьки.       — Откуда ты такой умный взялся? — даже спокойный голос звучал глухо. Виктор много в жизни видел эзофильтров, — для шахтёров из Сточных ям это вполне обычное дело, — но этот был особенным, очевидно, он был творением самого Бакалейщика Джо. А, быть может, даже подарком Синджеда. Без всяких сомнений, не было на свете человека, что разбирался бы в химтеке лучше, чем он.       Лавка Джо — скромный по меркам Пилтовера, но очень достойный для Зауна магазинчик, притаившийся в ремесленной части Антресольного рынка. Холодные металлические стены, полки, полные разнообразных деталей всех форм и размеров, и деревянный прилавок, за которым неизменно дружелюбно всех приветствовал хозяин этих земель. Джо — крупный, тучный мужчина, внешне больше напоминающий пирата, чем ремесленника. Лишь этот проклятый эзофильтр выдавал в нём заунита, лишь эта маска, опутавшая лицо химтековыми трубками, портила образ добродушного здоровяка. Без этой штуки Джо банально и очень мучительно умрёт, — Серое небо испортило его лёгкие, теперь он даже на Антресольном уровне не имел возможности дышать без посторонней помощи. Виктор мог только благодарить Марико за то, что не пошёл работать в шахты. А потом благодарить Жанну за то, что столкнула однажды с Синджедом.       Виктор лишь с возрастом нашёл в себе силы на то, чтобы действительно надолго начать покидать Сточные ямы. Порой он часами безмолвной тенью бродил по Антресольному уровню, любопытствующе крутя головой, постоянно удивляясь ядовитым неоновым огням, цветастой толпе и причудливым домам из стекла и металла, что, кажется, держали собой каменные стены разлома, в котором хищником в высокой траве затаился и затих голодный Заун. Виктор видел возможности, видел потенциал, видел целый новый мир, к которому достаточно протянуть руку — и он весь твой. Но он всё равно неизменно возвращался домой, на старом тарахтящем подъёмнике спускался обратно в зловонные и тёмные Сточные ямы. Там его ждал Дом Надежды, там его ждал Синджед, там его ждала судьба.       В этот раз на Антресольный уровень предложил подняться сам Синджед. Ему были нужны детали для какого-то заказа, он приказал Виктору взять сумку и вместе отправиться в удивительный мир неона. До этого момента Виктор обходил Антресольный рынок стороной, — он был ещё более шумным, более людным, а от продовольственной зоны пахло так скверно, что даже вечный голод не вынудил его сунуть туда любопытный нос. Синджед как всегда пошёл напролом, — похоже, помимо боли и усталости он не чувствовал ещё и запахов, иначе его невозмутимость Виктор объяснить просто не мог. А со всех сторон с шипящих сковородок зубоскалили всякие невиданные, но несомненно мерзкие твари; доносились крики и рекламные возгласы зазывал. Виктор прижался к Синджеду плотнее. Ему было откровенно не по себе.       Стоило им пройти продовольственную часть, их безмятежным спокойствием встретила часть ремесленная. Магазинчики, прилавки, более тёплый и дружелюбный свет огней; а ещё разнообразные механизмы, посуда и прочие удивительные вещи, внимательно наблюдающие из-за стекла. Когда они зашли в самую главную и самую важную лавку, — лавку Бакалейщика Джо, — хозяин поздоровался с Синджедом как со своим старинным приятелем, тем не менее, называя его просто «химик». Попытался завести разговор, что в итоге плавно перетёк в бесконечный монолог обо всём на свете и ни о чём конкретном. Синджед в привычной манере всё игнорировал. Жестом попросил у Виктора сумку, потом, минуя Джо, просто зашёл за прилавок и скрылся в чужой подсобке, оставив ученика наедине со слишком уж разговорчивым незнакомцем.       — У меня был хороший учитель, — всё с той же надменностью ответил Виктор. И в этот же момент Синджед наконец вышел из подсобки с полной сумкой, видимо, необходимых деталей.       — Химик, твой малец просто весь в тебя, — Джо задорно усмехнулся, а Виктор завис на несколько мгновений. «Твой малец»? Он что, имел ввиду… о. Виктор резко развернулся, всмотрелся в лицо учителя, надеясь, что он хоть как-нибудь на это отреагирует. Но тот был всё также мертвецки спокоен.       — Благодарю за оказанную услугу, — бесцветным тоном ответил Синджед и положил на деревянную поверхность увесистый мешочек монет. Джо опустил взгляд и удовлетворённо кивнул.       Дверь хлопнула за спиной, Синджед со всей своей неизменной целеустремлённостью той же дорогой бодро зашагал обратно к подъёмнику. Виктор был уже достаточно взрослым, чтобы без лишнего дискомфорта следовать за ним с его же скоростью, так что просто покорно брёл за учителем, задумчиво поглядывая по сторонам. И уже, кажется, даже приближение продовольственной зоны его совершенно не волновало. Почему Джо так подумал? И почему Синджед ничего на это не ответил? Он не услышал? Ему как всегда всё равно? Может, это молчаливое согласие? Или наоборот молчаливое отрицание? Синджед слишком странный, слишком сложный, слишком непонятный. Единственный способ выяснить — спросить напрямую, но даже так можно напороться на очередную загадку. Впрочем, без рисков жить банально неинтересно.       — Он назвал меня твоим сыном, — как бы между делом бросил Виктор. — Почему ты никак это не прокомментировал?       — А какая разница? Зачем мне это комментировать? — Синджед чуть притормозил, опустил на собеседника едва заинтересованный взгляд.       — Незачем. — Виктор пожал плечами. Помолчал немного, но чувствовал, что на него всё ещё внимательно смотрели. Впереди тем временем уже начали слышаться задорные крики уличных поваров-торгашей. — Но ты даже не возразил.       — Виктор, ты считаешь себя «мальцом»? — он отрицательно покачал головой. Тогда учитель продолжил: — Ты считаешь себя моим сыном? — И Виктору пришлось серьёзно задуматься. Он не знал правильного ответа на этот, казалось бы, простой вопрос, да и думать, если честно, об этом очень уж не хотел. Никому из них, пожалуй, это было не нужно. — Никогда не стоит тратить ресурсы на пустую болтовню. Лучше направить их в какое-нибудь значительно более продуктивное русло. ***       Когда Виктору было одиннадцать, он твёрдо решил, что ему нужен нож. Он не знал, зачем конкретно, просто совершенно по-детски этого хотел. Синджед поддержал его идею, но только с одним условием: Виктор сам должен был сделать этот нож. И он сделал, пройдя свой долгий путь проб и ошибок, пройдя слёзы упрямства и бессонные ночи, и пусть результат в итоге был далёк от идеала, но он создал что-то сам. Своими собственными руками. Его самое первое творение, в некотором роде, можно сказать, определившее всю его дальнейшую жизнь. Синджед нашёл этому ножу-бабочке две сотни мирных применений: показал, как с его помощью можно выкручивать винты, точить карандаши, открывать банки, резать бумагу. Он доказывал, что это универсальный инструмент. Попытался, должно быть, отвести внимание от его основной функции, но Марико как-то сказала: «Судьба оружия всегда заключается в том, чтобы однажды пролить кровь».       И вот, несколько лет спустя, когда Виктор уже поверил, что нож — решение любой проблемы на свете, тот решил сам создать несколько лишних проблем. Драки в Зауне не редкость, драки конкретно для Виктора — и подавно не редкость. Должно быть, он получал от этого какое-то извращённое удовольствие. Чувствуя бурлящую от адреналина кровь и металлический привкус на языке, видя, как в ноги падали противники гораздо больше и выше него, — и падали не просто от бездумной силы удара, но от силы Знания, — он ощущал себя важным, он ощущал себя живым. Он был королём Сточных ям. Он был крысиным королём. И он всё ещё начинал драки лишь тогда, когда был к этому готов. А насилие всегда неизбежно приводило только к большему насилию, и камень, брошенный в море на одном берегу, в итоге провоцировал цунами на противоположном. Цунами настигло Виктора в тёмной подворотне, лицо у него было старого мерзкого бандита, что хотел «просто поговорить». Говорили они недолго.       Страх и ярость толкали Виктора на необдуманные поступки, доставали из подсознания самые страшные вещи. Он помнил о бедренной вене. Он всегда о ней помнил. В дрожащих руках окровавленный нож, на грязной брусчатке — огромное мерзкое тело и бордовая в полутьме кровь, что вместе с жизнью стремительно его покидала. Виктор смотрел ему в глаза, видел, как они стекленели, видел, как разум покинул бренный мир, уловил этот эфемерный переход из человека в просто медленно гниющую плоть. И понял, что никогда в жизни не испытывал такого ужаса, такого шока. Он наконец осознал, что значило это пресловутое: «Вещи, до которых ты ещё не дорос». Он весь дрожал, у него не находилось слов, мыслей, чувств. Ему показалось, что он умер вместе с этим человеком. Что он остался с ним в переулке. Навсегда.       Если бы он был собой настоящим, тем, что уже пережил все эти потрясения, если бы он мог здраво мыслить — он бы без всяких сомнений выбросил нож, он бы замёл следы, он бы ушёл тихой тенью по переулкам. Но он был просто подростком, впервые по-настоящему столкнувшимся со смертью лицом к лицу. Впервые заглянувшим ей в глаза и оставившим там собственную душу. Он не помнил, как добрался до Синджеда, не помнил, как уже привычно сел на ящик и просто молча сидел, смотря на окровавленное лезвие в руках. По щекам беззвучно текли слёзы, а учитель всё также игнорировал всё вокруг, всё также спокойно работал, звеня какими-то склянками. Чуть успокоившись, чуть вернув себе контроль над собой и над ситуацией, Виктор выдавил тихим, скрипящим и будто не своим голосом:       — Я убил человека. — Чужое копошение тут же прекратилось. Повисла абсолютная тишина, лишь заводы шумели где-то вдали, лишь водосточные трубы гудели где-то над головой, лишь крысы острыми когтями скребли разбухшую от влажности древесину.       — И что ты почувствовал? — Тихие шаги остановились рядом, но Виктор не смел поднимать взгляд, боясь вновь столкнуться с безразличными серыми глазами. Тонкая ладонь опустилась на плечо. Из глотки вырвался сдавленный всхлип. Раздался тяжёлый вздох откуда-то сверху. — Тебя кто-то видел? — Виктор отрицательно мотнул головой. — Тебе что-то за это угрожает?       И вот тут пришлось в очередной раз серьёзно задуматься. Что Синджед вообще имел ввиду? Что он всегда, чёрт подери, имел ввиду? Никто не умел даже в самом простом разговоре создавать столько недосказанности, столько жути, столько чего-то неправильного, грязного, грешного. Он разрушал все ожидания, разрушал саму концепцию адекватности, при этом являясь самым адекватным и рациональным человеком на свете. Почему он такой? Чем он болен? Какие демоны засели в этой гениальной голове, что заставили её смотреть на мир столь приземлённо и пошло? Как он смог просто… отказаться от морали и чувств? Это очередная истина, до которой Виктор ещё не дорос?       — Я убил человека, Синджед… — почти скуля выдавил он, а потом вытер слёзы рукавом кофты и наконец злобно посмотрел в чужие глаза. — Своими чёртовыми руками! Что я мог почувствовать? Что мне по-твоему за это грозит? Кара небесная?       — Виктор, смерть — естественная часть жизни. Не делай из этого трагедию, — холодно ответил учитель. — А грозить тебе может расправа, если ты убил кого-то не того. Кажется, ты должен знать законы Зауна значительно лучше меня.       Неужели он такой, потому что он из Пилтовера? Они все там такие? Просто бездушные монстры, прячущиеся под красивыми одеждами и заумными словами? Почему он вообще обменял лазурную вышину, яркие звёзды и золотые солнечные лучи на Серое небо Зауна? Что он нашёл здесь, чего не было там, наверху, в другом чудесном мире, где не существовало горя и нужды? Должно быть, ему просто надоело скрывать внутреннее уродство. Должно быть, его руки, покрытые ожогами и порезами, его бесчувственность и вечное неестественное спокойствие, — и были его душой. Его истинной сутью, что теперь находила отражение в физическом мире, разрушая его смертную плоть. Вот она, кара небесная. Вот она, расплата за все грехи. Но какие грехи он совершил? И совершил ли вообще? Человек-загадка, пазл, бесконечно сложная головоломка, на каждом этапе приносящая лишь больше вопросов.       — Почему тебе плевать, Синджед? — умоляюще спросил Виктор. Он не знал, на какой ответ надеялся и не знал, мог ли его устроить хоть один ответ.       — Потому что бессмысленно горевать над тем, что ты уже не можешь изменить. — Синджед осторожно присел рядом, его острое плечо едва ощутимо касалось острого плеча Виктора. — Ты должен тратить силы лишь на то, чтобы последствия твоего проступка тебя не уничтожили.       — Какой проступок совершил ты? — Голос тихий, едва слышно дрожащий.       — Я многое в жизни совершил. И ни одну из этих вещей проступком я не считаю. — Виктор вновь посмотрел на него, взглянул своим страхам в лицо.       Он почему-то на мгновение показался демоном, воплощением самого страшного греха. Но нет, он просто человек. Просто взрослый мужчина, острое лицо которого покрыто возрастными морщинами, русые волосы которого слегка блестели от сияния склянок. А в груди, под тонкими рёбрами, у него без всяких сомнений было самое обычное человеческое сердце, такое же как те, что они вынимали из трупов. Если ударить его ножом — он истечёт кровью, также, как и тот несчастный, что навсегда остался в узком тёмном переулке. Синджед был таким же как все, самым обычным и заурядным, в нём не было ничего особенного, — ничего, по крайней мере, что делало бы его сущим злом. Он просто… такой, какой есть. И раз смерть ничего не значила для него, то она хотя бы будет значить что-то для Виктора. Потому что, если человек ничего не боится — он болен без всяких сомнений. А больным нужен уход. ***       На местных заводах часто происходили какие-то происшествия: пожары и аварии, провоцирующие выбросы ядовитых веществ в воздух, воду и почву, — всё это здесь настолько не редкость, что никто уже не удивлялся. Виктор много раз видел химический зеленоватый огонь, видел, как безразличные работяги в защитных одеждах отчаянно тушили его подручными средствами, по дороге сами едва не сгорая заживо. Для людей это единственная работа, единственное средство к существованию, — и они хватались за него мёртвой хваткой, впивались кривыми зубами; и они готовы были отдать всю свою несчастную и пустую жизнь этим проклятым заводам. Виктор много раз это видел, каждый раз по коже пробегали мурашки. Так быть не должно, но для Зауна это — норма. Заун жрал людей без всякой жалости, жрал их тела и души. Зауну всё равно.       Виктор видел пожары и аварии, но он никогда не видел взрывы. Казалось, вся зыбкая земля Сточных ям сотряслась, а с далёких верхних уровней с оглушающим лязгом вниз рухнули какие-то железки, какие-то неустойчивые мосты. Дом Надежды мгновенно проснулся, Виктор едва выпутался из чужих дрожащих рук, чтобы выглянуть в окно. Такого пожара он не видел ни разу в жизни: то был не только ядовитый огонь, но и летающие в воздухе голубые частицы, очень уж напоминающие те самые волшебные кристаллы. Кто-то специально взорвал завод, кто-то убил всех тех безразличных работяг в защитных одеждах, кто-то в очередной раз погубил всю мутантную рыбу в порту и на тысячелетия испортил и без того поганую почву. И этот кто-то задорно смеялся где-то в темноте, едва различимый за воем пламени. И этому кому-то совершенно всё равно.       Даже после такого происшествия Виктор упрямо побрёл в лабораторию к Синджеду. У него была работа, были дела, он не мог как остальные подкидыши просто сидеть в углу и плакать о погибших или полушёпотом стыдливо передавать друг другу сплетни. Виктору было всё равно. Он пришёл и работал, закручивая винты ножом и перебирая тонкими пальцами всякую мелкую дрянь, что заказчики отдали ему на ремонт. С каждым часом руки тряслись всё сильнее, в голове нарастал звон, мир медленно расплывался перед глазами. Слабость напирала словно море, по зову луны одеялом накрывающее острую пилтоверскую гальку. Стоило Виктору встать со своего места, его сразу же замутило. Ноги подкосились, и он упал на колени, чтобы через мгновение выблевать горькую желчь вперемешку с тёмно-бордовой кровью.       Так он и сидел на коленях, уставившись на медленно плавающие в желчи кровавые сгустки, на переливы неоновых бликов в этой мерзкой жиже. Теперь его трясло уже не только от слабости, но и от ощущения холодного дыхания смерти у своего уха. Внутри всё мгновенно заледенело от ужаса, он вспомнил пустые глаза человека из переулка. А потом послышались лёгкие шаги рядом, Синджед молча опустился на корточки, его тонкие шершавые пальцы прощупали пульс на шее, заставили поднять лицо, чтобы учитель смог проверить реакцию зрачков на свет. Виктор поймал себя на мысли, что очень уж это было похоже на то, как он придирчиво выбирал трупы на могильниках. От этой мысли, пожалуй, захотелось только жалобно заскулить.       — Я не хочу умирать, — хрипло прошептал он, вновь опустив взгляд на желчь.       — Ты не умрёшь, Виктор, — как всегда строго и уверенно ответил Синджед. Пожалуй, ему просто невозможно не поверить, только вот присутствие смерти ощущалось как-то слишком уж явственно.       Тонкие, но удивительно сильные руки заставили подняться, стали удивительно надёжной поддержкой. Должно быть, Виктора лихорадило, но чужие ладони, казалось, столь холодны, что ощущались даже сквозь ткань тонкой кофты. Дорога до каморки расплылась перед глазами, превратилась просто в цветные пятна ядовитого неона и ужасающей темноты. В голове гудело, глотку драла желчь, в кишках словно свернулся ком шипастых змей, что каждым движением рвали нежное нутро. Кровать жалобно скрипнула, Виктор едва слышно застонал и закатил глаза. Единственное, о чём он мог думать, единственное, что раздавалось гулким эхом в пустом черепе: «О, милосердная Жанна, спаси жалкую душу раба твоего». И он повторял это про себя сколько мог, но потом к лицу прикоснулось что-то холодное, и все бездумные горячные слова мгновенно вылетели из головы.       Должно быть, это был Синджед. Должно быть, он даже обращался к нему и пытался достучаться, но Виктор уже был не в том состоянии, чтобы понимать человеческий язык. Он чувствовал, будто горел изнутри, будто каждый орган гнил заживо, а змеи продолжали упорно рвать упругие мышцы и тонкие слизистые. Кажется, кости крошились просто сами по себе, а мозг плавился в черепе и несомненно должен был покинуть его через нос. И без того грубые простыни под руками ощущались наждачкой, а от вечного запаха смерти и химикатов зверски тошнило. Этот кошмар растянулся на целую вечность, он уничтожил и дух, и разум, заставил вслух в полубреду хрипло молить о спасении. Чужие прикосновения заставляли кожу покрываться мурашками, Виктор безуспешно пытался отстраниться, но был слишком слаб, чтобы сделать хоть что-нибудь. Очевидно, Заун решил сожрать его точно также, как и всех тех безразличных работяг в защитных одеждах. Вот она, кара небесная.       Когда чужие руки вновь прикоснулись, они надёжно Виктора зафиксировали, закатали рукав кофты, а потом бешено бьющееся сердце погнало по венам и артериям что-то удивительно холодное и при том приносящее какую-то иную боль, что была даже невыносимее предыдущей. Оно стремительно двигалось, вместе с тем будто пронзало иглами каждую мышцу на пути, каждый орган на пути, разрушало любые ткани своим приближением. Когда оно полноценно разлилось внутри, когда добралось до сердца, Виктор запрокинул голову и по-звериному взвыл, вместе с тем пытаясь вырваться из чужой мёртвой хватки. Но руки в бинтах сильны, а демонические серые глаза заставляли, кажется, саму душу замереть от ужаса. Виктор кричал, брыкался, хриплым голосом умолял прекратить, но всё тянулось и тянулось, словно смола, словно мерзкая жижа с радужным отливом, что липла к балкам уставших доков. Слишком больно, слишком страшно, слишком мучительно. Вскоре разум всё-таки решил сжалиться над Виктором. Мутные воды утопили в себе сознание.       Наверное, он просыпался несколько раз, но помнил происходящее лишь урывками, какими-то невнятными образами. Помнил глухой стук склянок где-то вдали. Помнил шершавые ладони. Помнил чужую реакцию на какой-то бред, что хрипом вырвался из глотки. Тонкая бровь поднялась в немом, но до безобразия красноречивом жесте. Больше Синджед ничего не ответил. Когда Виктор смог полноценно очнуться и вернуть себе хоть какую-то ясность сознания, он мгновенно об этом пожалел. В бреду было проще, в бреду все ощущения сливались в один сплошной дискомфорт и едкое ядовитое пламя внутри. Теперь Виктор чувствовал жажду, чувствовал, как язык прилипал к нёбу; чувствовал змей, что всё также лениво ворошили кишки своими скользкими и острыми телами; чувствовал запах собственной желчи на полу; чувствовал, как немели пальцы и слышал протяжный звон в ушах. Пожалуй, ему было откровенно дерьмово. Более литературных слов он найти не смог.       Пришлось просто сопеть и смотреть в потолок, потому что голоса не было, а Синджед всегда слишком занят своей работой. Он снова чем-то гремел, снова был чем-то увлечён, вероятно, периодически шкрябая пером по бумаге. Должно быть, он составил график, по которому проверял состояние Виктора, потому оставалось лишь покорно ждать того самого момента. Интересно, сколько времени вообще прошло? Интересно, сколько подкидышей умерло, потому что с ними рядом не было того, кто мог бы оказать квалифицированную помощь? Сколько самолётиков Виктору придётся запустить, когда он вернётся Домой? Если бы не обезвоживание, по щекам, без всяких сомнений, покатились бы слёзы. Но внутренний пожар испарил всю воду, сжёг всё внутри. И всё-таки Виктор больше не мог делать вид, что ему плевать. Синджед же подкрался незаметно, поставил стул рядом с кроватью.       — Как тебя зовут? — заметив, что пациент в сознании, спросил он.       — Виктор. — Вышло глухо и сипло, а горло отозвалось тянущей болью.       — Сколько тебе лет? — Только сейчас пришлось обратить внимание на то, что учитель действительно записывал какие-то выводы в ежедневник. Впрочем, неудивительно.       — Шестнадцать, — закатив глаза, бросил Виктор. Синджед так и не оторвался от записей.       — Где ты находишься? — Это уже казалось издевательством, но перо действительно замерло над бумагой и покорно ждало чужого ответа.       — В твоей лаборатории, мать твою. Что за тупые вопросы? — От излишнего раздражения горло запершило. Виктор закашлялся и почувствовал, что у него внутри болело, кажется, вообще всё. Синджед закончил с записями, захлопнул ежедневник.       — Я пытался понять, не пострадал ли твой мозг. Пока нарушений не выявлено, но позже я вернусь к этому вопросу и внимательнее его изучу. — Он поднялся со стула, оставил на нём ежедневник и навис над пациентом. — Сейчас стоило бы собрать анамнез, но я сомневаюсь, что ты в состоянии честно и предельно точно описать свои ощущения. Просто издавай какие-либо звуки, если я сделаю больно.       После этой фразы начало казаться, будто он делал больно намеренно, но, должно быть, это всё-таки не так. Щупал, давил, слушал, а Виктор всё ещё не мог отделаться от ассоциации с трупами. Наверное, дело в том, что Синджед чаще всё-таки общался с мёртвыми, чем с живыми. Да и сам живым едва ли выглядел. Виктор чувствовал себя каким-то очередным экспериментом, очередным «анатомическим пособием», пусть и был благодарен за своё спасение. Если бы не Синджед, он выблевал бы свои кишки и благополучно сдох на полу в Доме Надежды. Так, как это сделали, вероятно, многие его знакомые. Он не хотел туда возвращаться. Не хотел знать, что, помимо важных людей из церкви Великолепных и Развитых, чужие жизни забрал ещё и тот безликий подрывник, которому всё равно. Это нечестно. Хотя, можно подумать, в Зауне хоть что-то было честно.       — Как ты спас меня? — Синджед не позволил Виктору взять кружку самому, помог осторожно отпить воды, и ощущалось это всё как-то странно. Виктор к такому, пожалуй, не привык.       — Помимо оружия я произвожу и лекарства, — холодно ответил собеседник и вновь сел на стул. Поставил кружку на пол, вернулся к записям.       — Странно, у меня всё равно было ощущение, что ты хочешь меня убить. — В награду за такой ответ Виктор получил скупую усмешку. Перо шкрябало бумагу, мысли медленно плыли в голове. Должно быть, сейчас учитель снова вернётся к своей работе, а Виктор снова останется один. Пожалуй, этого он не хотел. — Синджед, ты умеешь играть в заунский тарок? — Перо замолкло, в серых глазах, что посмотрели поверх ежедневника, отразился лёгкий интерес. — У меня в сумке есть колода. Я тебя научу. ***       В Зауне всё покупалось и всё продавалось. Каждый товар и, в особенности, каждая услуга должны быть оплачены. У любой вещи была своя цена, и пусть для хищного Зауна конкретно жизнь стоила не так уж и много, но она стоила много для Виктора, потому он понял, что обязан был заплатить Синджеду за спасение. Правда, ему нечего было предложить. Деньги Виктора — это деньги Синджеда; чужая помощь ему только мешала, а предложить что-то иное, более стоящее, Виктор не имел возможности в силу возраста. Он мог бы что-то своровать, но Синджед сам в состоянии купить абсолютно всё, что ему нужно. А нужно ему, если честно, не так уж и много. Что можно предложить человеку, у которого всё есть? А даже если есть не всё, то большего он банально не хотел? Пожалуй, это слишком сложные вопросы, из-за чего вся эта инициатива в итоге превратилась в навязчивую идею. Виктор обязан заплатить Синджеду. Никакого иного исхода.       Однажды шанс всё-таки подвернулся. Очередной рабочий день, снова чужое монотонное копошение на фоне, а в руках снова какие-то мелкие приборчики. Виктор обычно занимался часами, лампами и прочими небольшими механизмами. Получал с этого довольно скромную прибыль, но основной доход, конечно же, всё ещё шёл с «карманных денег», которые давал Синджед. Это напрягало. Всё в последнее время напрягало. Виктор поднял взгляд от блестящего металла, посмотрел на чужую работу. Часто приходилось задавать себе вопросы из разряда: «А он всегда был таким? А если не всегда, то каким он был раньше?». Но Виктор даже не представлял, как жили люди в Пилтовере, потому и не мог представить, как жил там конкретно Синджед. Он был таким же фанатичным? Таким же практичным? Таким же немногословным и невозмутимым? Там такие нормы поведения или он всё-таки особенный?       — Как ты жил в Пилтовере? — Вопрос вырвался как-то сам собой, но Виктор не стал об этом сожалеть. Синджед задумчиво вгляделся в бурый осадок в колбе, а потом вновь продолжил работу.       — По заунским меркам я жил там достаточно богато. Хотя, признаюсь, и по пилтоверским меркам я далеко не бедствовал, — спокойно бросил он, одновременно с тем медленно и плавно мешая осадок. — Я являлся одним из самых выдающихся пилтоверских учёных. И уж точно являлся самым выдающимся пилтоверским естественником. Этого достаточно?       — Ты вообще чем-то занимался помимо науки? — Виктор подпёр щёку рукой, аккуратным движением подвинул лишние детали в сторону.       — Нет вещей, помимо науки, что были бы мне действительно интересны, — Синджед оставил колбу в покое и вновь уткнулся в записи. — Однако была у меня некая взаимная слабость к знатным дамам. Понимаешь ли, пилтоверские женщины любят молодых, богатых и перспективных мужчин, а я как раз был таким. Они выгуливали меня перед важными людьми, а я восполнял свою естественную потребность. Все только выигрывали, — закончив очередную лекцию, он лишь сильнее погрузился в работу.       — А сейчас у тебя есть эта потребность? — уже чуть менее уверенно спросил Виктор. О, Жанна, это была странная идея, но тело — такой же товар как и все остальные. Собеседник же ожидаемо как-то по-особенному не отреагировал.       — Сомневаюсь. — Он добавил в другую колбу жидкость из третьей колбы и вновь задумчиво следил за реакцией.       — Не хочешь… проверить? — И только на это Синджед вдруг отвлёкся, скосил на ученика всё такой же холодный взгляд.       — И что же ты предлагаешь? — Виктору резко стало не по себе. Хотя, на самом деле, он не делал ничего странного. Его первый неловкий сексуальный опыт случился в Доме, второй же, вполне осознанный, в борделе, а дальше уже происходило в основном как попало. Для всех, казалось бы, всё нормально, но с Синджедом любое проявление инициативы ощущалось как-то инородно.       — Эксперимент, — нейтрально выдавил Виктор, одновременно желая как-нибудь чужого взгляда избежать. Глаза учителя всегда безразличны, но взгляд внимательный, изучающий. Почти можно было представить, как в этот короткий миг он анализировал каждую интонацию, каждую дрогнувшую на лице мышцу, тщательно выискивал мотив. А сделав какие-то выводы, он спокойно сказал:       — Хорошо, я подумаю. — После чего всё с той же невероятной лёгкостью вернулся к своим склянкам. Виктору же пришлось вернуться к механизмам и продолжить чуть нервно их перебирать. Руки, конечно, не тряслись, но какая-то неловкость всё-таки продолжала скрестись изнутри. Он не предложил абсолютно ничего неправильного, ничего, что перечёркивало бы его принципы и представления о морали. В чём проблема? Чего он вообще боялся? Синджеда? Нет, ну… — Я подумал. — Он подкрался как всегда почти бесшумно и просто встал у ученика над душой. Это не требование, не намёк, не угроза. Быть может, он и безэмоционален по большей части, но Виктор уже успел научиться улавливать это ненавязчивое любопытство в жестах и интонациях. Наверное, оно и являлось его главным и вместе с тем последним двигателем. Стимуляторы лишили его боли, страха, раздражения, оставили лишь этот праздный интерес к окружающему миру. Жутковато, но за столько лет уже можно было привыкнуть.       Виктор поднялся из-за стола, смёл все мелкие детали в одну кучу, чтобы позже их не потерять, неосознанно поправил кофту, будто это движение вообще что-то значило. Синджед просто стоял рядом, просто ждал, видимо, какого-то сигнала. Позволения, должно быть. А потом всё развивалось слишком стремительно. Чужие руки, казалось, просто везде, — и там, где можно; и там, где нельзя, — но едва ли уже оставались хоть какие-то рамки приличий. Единственное негласное правило: не целовать в губы. Как шлюх. А зубы у Синджеда острые, наверное, даже острее, чем у обычных людей. Но он не кусал, лишь как-то кокетливо проводил ими по коже, и у Виктора от этого вся спина покрывалась мурашками; всё внутри замирало, будто в невесомости. А губы чужие сухие, когда он касался ими шеи, но язык мокрый, когда он проводил им по челюсти.       Учитель как всегда знал и умел гораздо больше, чем Виктор вообще способен был вообразить. От его движений кожа горела, плавилась, а судорожные вдохи и выдохи просто застревали в глотке. Каждое поглаживание, каждое прикосновение губами, — всё в точку, всё ровно так, как и было нужно. Столкновение голой чувствительной кожи с холодной поверхностью металлического стола создало какой-то оглушительный контраст, Виктор резко выдохнул и мёртвой хваткой вцепился в чужие плечи. Во внезапно очистившемся сознании проскочила шальная мысль о том, что всего пару часов назад они труп на нём разделывали… что ж, могло быть и хуже. По крайней мере, они всегда всё обрабатывали. Но в очередных ассоциациях с трупами явно ничего хорошего не таилось, потому Виктор мотнул бестолковой головой и заставил себя вновь включиться в процесс.       — Зачем тебе это? — низко и скрипуче раздалось на ухо. Так неожиданно, что Виктор чуть не дёрнулся от того, как горячее дыхание обдало мокрую от пота кожу.       — Мне… кажется, сейчас н-не… время для разговоров. — Но, очевидно, Синджед был совершенно иного мнения на этот счёт. Он чуть отстранился, обхватил рукой челюсть и заставил заглянуть в глаза.       — Чего ты хочешь, Виктор? — Милосердная Жанна, какой же он чертовски странный. Неудивительно, но думать было совершенно невыносимо. Хотя, конечно, над таким ответом долго думать и не пришлось:       — Чтобы ты заткнулся, — прошипел Виктор и, не позволяя собеседнику ляпнуть ещё хоть что-нибудь, бесцеремонно полез жадными руками под одежду.       И даже там бинты, однако и через них ощущалось чужое тепло, проступали острые рёбра, а стоило чуть раздербанить плотную повязку, и пальцы напоролись на шрамы. На те самые. Самые мерзкие, самые прекрасные, а в этом контексте и, без всяких сомнений, самые сексуальные. Нет, наверное, на свете вещи более возбуждающей, чем эти ожоги и порезы, чем эта пыльно-розовая плоть. Шрамы — признак того, что ты был сильнее смерти, что ты вырвал свою жизнь из её кривых когтей. И только своей наглостью Виктор смог заставить Синджеда заткнуться, заставить его замереть и судорожно выдохнуть сквозь сжатые зубы. А его сердце глухо стучало о костяную клеть, а его светло-серые глаза вдруг потемнели, стали цвета едва ли не вечной заунской черноты. Тонкие пальцы сжали край грёбаного металлического стола, казалось, с такой силой, что, ещё мгновение, и непременно погнули бы его.       А дальше всё как в тумане. Чужие руки, чужой утробный рык, чужие острые зубы и мутные глаза. Он сжимал тощие бёдра до синяков, он ласкал до исступления, он, кажется, хотел сожрать заживо, но лишь силой воли держал себя в каких-то рамках. Это и пугало, и завораживало, и заставляло всё внутри дрожать от ужаса и наслаждения. Чужие демоны, казалось, так прекрасны. Виктор же себя не сдерживал, он и кусал до крови, и царапал спину, без всякой жалости лишь сильнее портя бинты. Он хотел получить всё, что ему могли дать, он хотел увидеть всю глубину чужой душевной бездны, он хотел насладиться тем, что объектом эксперимента наконец-то стал не он. Синджед — хищник, Синджед — воплощение уродливого и безразличного Зауна, что жрал всех без разбору, жрал людские тела и души. Виктор же здесь просто маленькая тщедушная крыска, вдруг так осмелевшая перед лицом смерти, что не испугалась даже занесённой над головой палки. Он хотел получить весь тот страшный тёмный мир, что всегда отражался в чужих глазах. Он хотел получить всё.       Потом осталось только тяжёлое дыхание, только ощущение неописуемой лёгкости в голове и теле. Чужая кожа так непривычно горяча под пальцами, а без лишней одежды плечи выглядели лишь острее и тоньше. Виктор просто лёг на Синджеда, впрочем, всё ещё сидя на проклятом столе для трупов. Они просто замерли, просто, видимо, пытались восстановить связь с реальностью. Это всё было странно, так ярко и страстно у Виктора не бывало ещё никогда. Мерзкий металлический привкус на языке почему-то даже не казался таким мерзким, а бордовая кровь, медленно стекающая по бледной спине и впитывающаяся желтоватыми бинтами, уже не вызывала никаких особенных чувств. Всё вдруг стало безразлично, а мысли путались в паутине невероятной усталости. Странно.       — Я просто хотел заплатить тебе, — тихо прошептал Виктор. Он не был уверен, что его вообще услышали, но, похоже, привычная заунская тишина начала казаться оглушительной не ему одному.       — Заплатить? — Глухо раздалось откуда-то сзади. И голос у Синджеда, чёрт подери, был уже совершенно спокоен. Для него будто ничего и не произошло. Как всегда.       — Да. Ты спас мне жизнь, а я по правилам должен за это заплатить, — лениво пояснил Виктор.       — «Всё продаётся и всё покупается»? — спросил собеседник. И так невыносимо легко было представить это проклятое любопытство в его глазах.       — У нас на этом правиле основана вся экономика и все межличностные отношения. — Похоже, пришёл черёд Виктора побыть лектором. Это было бы даже почти забавно, если бы пришлось на какие-то иные обстоятельства.       — Я и не предполагал, что всё так серьёзно. — Виктор оторвался от чужого плеча, нехотя выпрямился и чуть не рухнул спиной на стол, но всё-таки заглянул в лицо учителя.       — Да ты никогда с заунитами и не общался, Синджед. — В ответ раздалось хмыканье и даже очередная скупая усмешка.       — Справедливо. — Виктор нашёл силы лишь на то, чтобы закатить глаза.       Синджед без всяких проблем дотащил до кровати, пусть Виктор и пытался сопротивляться. Его железные аргументы, к несчастью, никого не убедили. Ни дрожащие коленки, ни Синджеда, ни даже скребущих за стеной крыс. Предатели. А кровать уже привычно скрипнула, и Виктор, конечно, не надеялся на компанию, но то, что учитель невозмутимо подтянул перемазанные кровью бинты, спешно оделся и как всегда вернулся к своей неиссякающей работе, — конечно, поразило до глубины души. Какой же он чертовски странный. Какой же он чертовски невыносимый. Какой же он… просто он. Удивляться хоть чему-то, должно быть, уже очень давно довольно глупо. Виктор накрылся плешивым пледом, перевернулся на бок и решил больше не удивляться. По крайней мере, очень стараться этого не делать.