Дети порока

      Виктор не боялся ноксианских каменщиков войны, но они, с подачи Марико, вызывали у него глубокую неприязнь, даже если он сам и был им совершенно неинтересен. Высокие статные воины в тяжёлой тёмной броне и юркие девицы-гонцы внезапно стали слишком частыми гостями для спокойной и тихой лаборатории, где посетителями обычно бывали максимум свежие трупы или очень смелые крысы. Синджед принял какой-то очередной заказ, на этот раз, к удивлению Виктора, связанный непосредственно с ионийской военной кампанией. Он никогда осознанно не лез в политику, — любая работа для него просто работа. Знаменитый заунский химик выдавал результат быстро, делал всё качественно, молча брал деньги и никогда не задавал лишних вопросов. За это его, должно быть, и ценили всякие личности разной степени сомнительности, что были разбросаны по всей Рунетерре. Но целая Империя с сомнительной репутацией заказов у него всё-таки ещё не брала. Это действительно что-то новенькое.       Виктор на месте Синджеда не согласился бы на это ни за какие деньги, — впрочем, он даже не знал, на что конкретно бы не согласился, но исходя из разговоров уж точно не на производство лекарств, — однако у учителя, естественно, своё мнение на этот счёт. Если заунское «всё покупается и всё продаётся» обычно трактовалось как некое правило этикета, то Синджед, похоже, воспринимал это слишком буквально. Его знания, навыки, материалы, время и силы — всё это товар, и он без раздумий готов был их отдать, если за них предлагали сумму, которую он посчитал бы удовлетворительной. Виктор всё ещё не мог понять, зачем ему вообще эти деньги, если он их толком и не тратил. Должно быть, это было чем-то вроде показателя статуса, а своё существование без постоянной работы Синджед в принципе не представлял. Выходило в итоге, что он ничем не отличался от всех тех безразличных работяг в защитной одежде, что добровольно отдавали свои жизни зеленоватому пламени. Это воистину печально.       Раз в несколько недель приходили воины, проверяли ход работы, параллельно делая вид, будто понимали в этом хоть что-нибудь, а потом, важно покивав головой, молча уходили. Иногда прибегали гонцы с посланиями от заказчицы, Синджед при них же нехотя вскрывал конверты, также нехотя читал письма и лениво чиркал несколько строк в ответ, после чего девицы, важно задрав носы, торопливо сбегали. Если воинам Виктор был совершенно безразличен, то с гонцами ситуация обстояла несколько иначе. Девицам приходилось ждать, они покорно стояли у входа и с едва скрываемым любопытством рассматривали лабораторию. Натыкались взглядом на Виктора, что с едва скрываемым любопытством рассматривал уже их. В итоге в чужих глазах, должно быть, находилось столько же презрения, сколько и в его собственных. Все они убийцы, каждый и каждая из них виноваты в множестве и множестве смертей невинных девчонок и мальчишек, что топорами и вилами пытались защитить свой чёртов дом. Но почему девицы ненавидели Виктора с той же силой, что и он их, — до сих пор оставалось для него загадкой. Наверное, хищники просто чувствовали слабость. Просто чувствовали крысиную кровь.       Когда Синджед решил провести испытания, Виктор в полной мере осознал, что это было далеко не лекарство. Учитель заставил надеть респиратор и защитные очки, натянуть плотные прорезиненные перчатки и максимально закрытую одежду. Сам своим же рекомендациям следовал довольно халатно, но это вполне привычное развитие событий. Сначала Синджед взял несколько банок из коллекции, слил мутную жижу и проверил скорость растворения отдельных органов. Оружие, что он создал, искрясь, шипя и выделяя огромное количество тепла, растворяло любые ткани всего за несколько секунд. Удовлетворённый этим результатом, Синджед решил перейти к полноценным телам. Виктор просто стоял и смотрел, как женщины и мужчины в грязной рваной одежде стремительно таяли, превращаясь в просто мерзкую слизь на полу. Сначала слезала кожа, её остатки медленно стекали по голым черепам, потом кости размягчались, неестественно гнулись, грудные клетки проваливались внутрь. Это длилось чуть дольше минуты, сопровождалось шипением и сизым дымом. Виктор запомнил этот проклятый момент на всю свою чёртову жизнь. Ему пришлось выбежать из лаборатории, стянуть респиратор и выблевать скромный обед. Он стоял, оперевшись о стену, жадно глотал ртом контрастно холодный воздух, смотрел вверх, в самую темноту, но перед глазами так и застыла картина наполовину жидкого буро-бежевого-зелёного тела, подсвеченного золотистыми искрами.       Когда Синджед закончил и сложное устройство, и наполнение для его убийственных зарядов, лабораторию наконец почтила своим визитом сама заказчица этой машины быстрой, но несомненно мучительной смерти. Ноксианская военачальница, высокая коренастая женщина с бледным аристократичным лицом и глубокими угольно-чёрными глазами. Голос учителя всегда спокоен, он — однородный серый песок, ускользающий сквозь пальцы; не больше, чем напоминание о камнях, что ледяной ветер раскрокрошил уже миллионы лет назад. Голос Эмистан тоже спокоен, но это спокойствие холодной прочной стали; спокойствие славного клинка, что ждал неизбежной встречи с горлом своего врага. Она на полголовы выше сутулого и щуплого Синджеда, а громоздкая броня делала её едва ли не воплощением скалы, противостоящей суровому морю. Виктор смотрел на неё не только с презрением, но и с некой долей неподдельного восхищения. Стоило этой женщине зайти в помещение, и воздух будто наэлектризовался. Не человек, но природная мощь. Душа, что сильнее многих и многих душ.       — Я даю тебе два дня на сборы. — Виктор старался не вслушиваться в их разговор, особенно в ту часть, где они обсуждали боевой потенциал и будущие планы атаки на ионскую провинцию. Виктора это совершенно точно не касалось. Ему вполне хватило того, что он уже видел. Он не хотел представлять, какое конкретно применение получит сложное устройство. Но в этот момент он резко отвлёкся от своей незамысловатой и однотонной работы.       — Мне не нужно два дня. Я готов, — как всегда нейтрально ответил Синджед. На фоне этой женщины он выглядел, кажется, ещё тоньше, ещё болезненней, но гордости и невозмутимости не утратил ни на грамм. — Отправляй своих псов. Пусть упаковывают детали и компоненты.       — Химик, давно ли в тебе проснулся солдат? Ты, должно быть, как и «мои псы» готов спать на камнях и пить воду из лужи? — Эмистан сделала несколько шагов, а её броня чуть слышно лязгала на каждый из них.       — Посмотри на меня. Я похож на человека, который испугается воды из лужи? — Виктор едва сдержал усмешку. Нет-нет, нужно продолжать делать вид, что он невероятно занят. Он ничего не слышал и не видел. О, эти часы так увлекательно перебирать в десятый раз подряд!       — Я бы сказала, на кого ты похож, но, вероятно, ты и сам прекрасно знаешь. Просто я полагала, что человек с твоими расценками будет чуть более… изнеженным. — Судя по тону, Эмистан тоже находила всё это довольно забавным. Она вообще относилась к этой ситуации в целом как-то иначе. Не так, как «её псы». Не так, как Синджед. Не так, как Виктор.       — Будь я таким, я бы ничего в этой жизни не добился, — холодно и скупо бросил собеседник.       — Похоже, мне только предстоит решить, воин ты или всё-таки безумец. — Она усмехнулась, а Виктор вновь украдкой поднял на них взгляд. Столкнулся с чёрными глазами и, застуканный, замер, боясь сделать хоть одно лишнее движение. — А мальчишка? Он твой..?       — Ассистент. Он останется здесь. — Учитель даже не посмотрел в его сторону. Был слишком занят деталями машины смерти.       — Славно. Одной проблемой меньше. — И после этого они вновь вернулись к теме оружия, потому Виктор вновь принял волевое решение всё это игнорировать.       Он теперь был занят иной мыслью. Выходило в итоге, что Синджед поедет на эту войну. Виктор готов был терпеть этот заказ, готов был помогать в испытаниях, готов был самозабвенно делать вид, что не понимал, что вообще здесь происходило, и готов был не задавать лишних вопросов. Его это не касалось. Не касалось до момента, пока его учитель не решил стать полноценной частью всего этого. Пока не согласился примкнуть к убийцам и захватчикам, что заставляли выть и скулить живую ионскую землю, что без всякой жалости резали глотки самым обычным рыбакам и фермерам, что убивали детей и женщин, уничтожали древние храмы, оскверняли и разворовывали святыни. Синджед лез в политику, хотел он того или нет. Синджед становился частью истории, написанной кровью невинных. Синджед сам становился историей. Становился таким же псом, как и все они, как и все эти статные люди в тяжёлой броне. Становился частью Империи. Виктора откровенно мутило от этой мысли.       — Что ты забыл в Ионии, чёрт подери? — Стоило Эмистан уйти, и Виктор не выдержал. Он отложил все механизмы, даже поднялся из-за стола и на этот раз сам встал над душой учителя. Чёрт. Они уже почти одного роста, но когда это вообще успело произойти?       — Неверная формулировка. Я ничего там не забыл, Виктор. — Собеседник всё также невозмутимо занимался своими делами. Он собрал устройство, чтобы продемонстрировать его Эмистан, но теперь медленно и уверенно разбирал, очевидно, для того, чтобы впоследствии его легче было транспортировать.       — Ты хоть представляешь, сколько людей ты убьёшь этой штукой? Не Ноксус, не Эмистан, а ты. Лично ты. — Виктор сжал кулаки, отвернулся, зажмурился на несколько мгновений. — Это же война. Ноксианцы в ней агрессоры, они убийцы и захватчики. Нахера ты помогаешь им?       — Я просто делаю свою работу. Ноксианцы смогут собрать механизм, но в алхимии они не разбираются. Они не сумеют смешать компоненты так, чтобы получить нужный результат. — Синджед звянькнул какой-то деталью, отложил её на стол. Виктор вздохнул, вновь повернулся к нему. Они просто молча смотрели друг на друга несколько мгновений. — В лучшем случае просто ничего не произойдёт.       — А в худшем? — Он мог представить. Он ни разу в жизни не видел Ионию, ни разу в жизни не видел солнце, деревья и траву, но он мог представить, что это оружие сделает с живой землёй. Оно сотрёт её. Уничтожит. Расплавит также, как и все те тела. Растопит, словно свечной воск. И никаких сожалений, и никакой жалости.       — Ты не хочешь знать. — Синджед закатал рукава халата, видимо, считая, что разговор на этом закончен. Он хотел вернуться к машине смерти. Виктор же не хотел этого допускать.       — Ты мог просто не брать этот заказ. Зачем он тебе? Зачем тебе вообще хоть что-то? Зачем тебе эта лаборатория? Эти трупы? Эти деньги? Почему Заун, а не Пилтовер? Почему я? — выпалил он едва ли не на одном дыхании. Слишком много вопросов из головы, слишком много возмущения в голосе. Собеседник не отреагировал, он взял гаечный ключ и продолжил работу. — Кем ты себя возомнил, профессор Синджед? Ради чего ты вообще работаешь?       — Ради науки, — сухо ответил учитель.       — А науке ты зачем? — сквозь зубы прошипел Виктор. Тогда Синджед вдруг замер, медленно развернулся. И на его лице застыло такое удивительное выражение, какого видеть ещё ни разу за все эти годы не приходилось. Его это задело? Едва ли такое вообще возможно, но Виктор очень хотел в это верить. Иначе всё напрасно. Иначе Синджед уже давно не человек. Просто призрак, мираж, тень другого, должно быть, когда-то действительно великого учёного. Кого-то не такого странного, не погружённого в это заунское безумие. Кого-то живого.       — Может, ноксианцы и агрессоры, но они люди чести, — невпопад бросил собеседник и отвернулся обратно к устройству. Виктор же про себя отметил нервную резкость его движений.       — Люди чести не используют против простых фермеров химическое оружие. — И потому он не хотел отступать, но вдруг учитель вновь стал мертвецки спокоен, безразличен ко всему вокруг. Ему действительно плевать или он всё-таки просто делал вид? Но ради чего?       — Занимайся своими делами, Виктор. — Последняя фраза, после которой Синджед принял решение игнорировать абсолютно все внешние раздражители. Виктор хотел бы кинуть в него что-нибудь. Хотел бы ударить. Но, чёрт подери, за эти годы он слишком хорошо узнал, что в этой драке ему банально не победить. Чужие демоны с лёгкостью сотрут его в порошок. Чужие острые зубы разорвут глотку, а чужие тонкие руки раздробят грудную клетку. И всё, и таким глупым и бесславным будет его конец. Этого Виктор, пожалуй, не хотел.       Больше до отъезда Синджеда они не общались. Приходили воины, упаковывали детали и компоненты, а Виктор просто продолжал работать, просто делал вид, что ничего не происходило, что его ничего не смущало и не волновало. Всё в порядке. Всё ровно так, как и должно быть. Синджед оставил достаточно приличное количество денег, скупую записку с инструкциями на самые разные случаи и ушёл, даже не намекнув, когда вообще должен будет вернуться. Как далеко находилась Иония? Как далеко конкретно та провинция, о которой они говорили? Как быстро по морю плавали корабли? Какова вероятность того, что они могли попасть в засаду? Виктор отложил всю работу, опустил глаза в стол, зарылся пальцами в непослушные волосы. Что ему теперь делать? Что он вообще должен был делать? Похоже, ему нужно просто ждать, но он даже не знал, дождётся ли в итоге хоть чего-нибудь. Он зажмурился, до тупой боли потянул себя за волосы. Он долго сидел и думал, пытался смоделировать десятки ситуаций, и каждая следующая была хуже предыдущей в сотни, а то и в тысячи раз. В конце концов, Виктору это просто надоело. Он решил, что пора устроить себе пир во время чумы.       Взяв деньги, Виктор на всё том же старом тарахтящем подъёмнике отправился на Антресольный уровень. В Сточных ямах ничего не было: ни света, ни жизни, только Серое небо, дома и заводы, редкие магазины совсем отчаявшихся ремесленников, доки и старый причал, угрюмые редкие прохожие в тёмных переулках. Сточные ямы пусты и унылы, а вот Антресоли — совершенно иной разговор. Рынок, бары, театры, кабаре, наркопритоны, бордели. Любой каприз за ваши деньги. Очевидно, именно эти улицы и были сердцем Зауна, — они пели, стонали, тарахтели, шептали, смеялись; они были полны разных людей, говоривших на разных языках разными голосами; они были полны света и жизни, полны неиссякаемой энергии. Холодное неоновое пламя горело на каждом углу, вывески зазывали случайных прохожих своей неизменной кричащей похабностью. Не сказать, что Виктор частый гость подобных мест, но в баре он уже успел завести свой счёт, а в борделе уже успел довольно близко познакомиться с местной труженицей и по совместительству распорядительницей Анитой.       Улицы шумны, но сиротливы; по-особенному красивы, но не избавлены от Серого неба, низко стелящегося по земле. На брусчатке мутные лужи с радужным отливом, над головой угрюмый камень разлома. Вокруг мужчины и женщины, сияющие трубками эзофильтров или причудливых химтековых протезов. Уродливый симбиоз металла и плоти, стальные заплатки поверх болезненной желтоватой кожи, почти кокетливо выглядывающей из-под грязного трепья. Воздух здесь чище и легче, чем в Сточных ямах, люди свободнее. У домов огромные окна, — правда, от сажи и копоти столь же мутные, что и лужи, — сквозь которые проглядывались невнятные силуэты жителей. Сколько бы раз Виктор ни приходил сюда, он постоянно удивлялся, постоянно сталкивался с чем-то новым. Жаль, сегодня у него не было настроения на изучение огромного задорного Зауна. Он тенью проскользнул по шумным улицам, свернул в переулок.       Бордель контрастно тих и спокоен, не лишён неона, но лишён уличной суетливости. Пахло алкоголем, карамелью, ненавязчивыми эфирными маслами. Из некоторых комнат лениво тянул кальянный дым. Шторки из лоснящихся, но дешёвых в своей пошлости шелков, диванные подушки из чистого вельвета цвета глубокой тёмной мадженты. Виктор прошёл по коридору, привычно остановился у ресепшена. Анита медленно и осторожно красила ногти, выглядела столь увлечённо, что Виктор даже не хотел её прерывать. Так и стоял, оперевшись о стойку из светлого дерева, так и наблюдал за тем, как знакомая кропотливо вырисовывала лёгкие белые узоры на бледно-розовом лаке. Анита славная. Пожалуй, даже слишком славная, — по крайней мере, на вкус Виктора. Низкая, тонкая, румяная. Без тёмной туши и нежной помады её лицо становилось абсолютно невыразительным. Светлые брови, светлые ресницы, мягкий характер и любовь к пастельным цветам, — она для Зауна выглядела как-то инородно, но в таких местах на любую диковинку находился свой охотник. Вдруг она подняла глаза, столкнулась взглядом с посетителем и резко засуетилась.       — Виктор! — Анита улыбнулась, на щеках появились милые трепетные ямочки. Она отложила лак, выпрямилась, но даже так едва выглядывала из-за стойки. — Давно не виделись. Я уже начинала за тебя волноваться. Много всяких слухов ходит.       — Не верь слухам, моя дорогая, — нежно протянул Виктор. — Они все врут, а ты просто забиваешь голову лишними беспокойствами. — Собеседница хихикнула, заправила за ухо светлую прядь и открыла толстый журнал.       — Так кого бы ты сегодня хотел, мой дорогой? — кокетливо промурлыкала она. Обычно спрашивала это только ради приличия, просто потому, что за время знакомства уже успела запомнить чужие вкусы. Но сегодня иной день, иные обстоятельства.       — Тебя. — Анита резко подняла голову, удивлённо похлопала глазами. — И да, заодно ещё кого-нибудь, кто мог бы сломать мне рёбра. — Она покачала головой, прикусила корпус пера.       — Я уж испугалась. Подумала: «Какая муха укусила моего милого Виктора?» — Собеседница снова хихикнула, пролистала журнал. — Подожди немного, я попрошу Зарину меня подменить и найду тебе кого-нибудь подходящего. Как раз был на примете один новенький… прямо в твоём вкусе. — Она подмигнула, начала что-то записывать на желтеющих листах.       — Моя комната свободна? — Анита кивнула, кажется, на автомате, слишком уж была увлечена своим занятием. — Я подожду там. — Виктор нервно постучал пальцами по дереву, потом нараспев добавил: — Не волнуйся, дорогая, без тебя не заблужусь.       Вежливо улыбнувшись на прощание, отправился к лестнице на второй этаж. Там ещё тише, чем внизу, а атмосфера лишь ещё интимнее. Бархатная полутьма, звукоизолированные комнаты для богатых и важных людей, что ценили свою анонимность. Виктора анонимность не беспокоила, в конце концов, он же не пилтошка, чтобы волноваться, что его вычислит мнительная жена или о его похождениях вдруг прознают в высшем обществе. В Зауне по большей части всем плевать на анонимность клиентов, Виктору же просто так удобнее. Так он чувствовал себя безопаснее, так ему было спокойнее. Пройдя по узкому коридору, он открыл почти родную дверь, что привычно едва слышно скрипнула. Пространство на пошлые излишки не тратилось: большая кровать, прижавшаяся изголовьем к стене; две тумбочки и комод с постельным бельём и всякими особенными аксессуарами для любителей подобных развлечений; скромный светильник на потолке. Виктор просто сел на кровать, просто уставился на дверь. Он надеялся отвлечься, не думать ни о чём, но пока мог лишь медленно и мучительно рвать волосы на голове.       Дверь вновь скрипнула, сперва вошла Анита, теперь облачённая в тонкий шёлковый халат, а вслед за ней и тот самый новичок. Она представила его как Монти, но едва ли это его настоящее имя. Здесь не заботились об анонимности клиентов, но анонимность трудящихся — дело рук самих трудящихся. Некоторые просто подрабатывали в борделях, а днём вполне обычно вкалывали в шахтах или на заводах, потому и не очень уж жаждали расставаться с тайнами своих личностей. Виктор же не был фанатом изнеженных и приторно-сладких юношей и девушек, его типажом как раз были люди рабочие, что надолго здесь не задерживались. Грубые руки, покрытые мозолями; стальные мышцы, закалённые тяжёлым трудом; кожа, изрезанная разнообразными шрамами. Секс и драка были для Виктора крайностями одного и того же импульса, одного и того же желания, одной и той же страсти. Потому партнёров в обоих случаях он предпочитал выбирать примерно похожих. Больших и сильных. Тех, кого приятно победить и одновременно тех, кому не жалко проиграть. Подчинить или подчиниться, построить или разрушить. Не существовало для Виктора на свете большего наслаждения, чем столкновение с кем-то, кто морально или физически сильнее него. Только это всё ещё заставляло его чувствовать хоть что-то.       Помимо ненастоящих имён анонимность сохраняли ещё и специальные маски. Древняя вазаунская театральная традиция, что смогла выжить лишь в такой грубой и пошлой форме. Маски бывали самыми разными, изображали самых разнообразных магических существ, но никогда не людей. Рогатые, клыкастые, имеющие чуть больше, чем одну пару глаз, — некоторых клиентов они лишь сильнее раззадоривали, другим же приходилось мириться, просто потому что таковы правила этих заведений. Каждый гость обязан уважать хотя бы священное право на анонимность. С теми, кто его не уважал, разговоры обычно выходили довольно короткими. Зауниты всё ещё слишком дремучий народ, находящий спасение в древних традициях и не менее древних богах. Должно быть, только лишь вера в милосердную Жанну и в небесную кару ещё не позволила им всем поубивать друг друга.       Виктор поднялся с кровати, медленно подошёл к Монти. Встал вплотную и внимательно всмотрелся в насыщенные синие глаза в пустых глазницах черепа древнего монстра. Виктор никогда не позволял себе оценивать этих отчаянных людей как товар, он всегда смотрел на них с интересом и неподдельным восхищением. Ему было любопытно, какая увлекательная и, вероятно, трагичная история таилась за этим решением. Быть может, Монти просто пытался прокормить свою семью. Быть может, оплачивал долг своего отца или брата, что проиграл все деньги в карты. Быть может, просто пытался заработать себе на лучшую жизнь. Что-то привело его сюда, что-то заставило продать себя какому-то странному незнакомцу, что теперь смотрел так внимательно едва ли не в самую душу, будто пытаясь прочитать чужие мысли. Потом Виктор осторожно коснулся бледного, но мощного предплечья, ощутил под пальцами длинный тонкий рубец. Монти, кажется, изучал клиента с почти тем же интересом, потому и позволял касаться себя просто так, без всяких лишних разговоров. К несчастью для них обоих, разговоры всё-таки были нужны.       — Не бойся меня. — Виктор приблизился к чужому уху, заодно разглядев и тёмные волосы, что до этого скрывала маска. — Я полагаю, Анита уже провела некий инструктаж, но я добавлю: сегодня ты можешь делать со мной всё, что угодно. Не обращай внимание на мои слёзы или на мой скулёж, — всё в силе ровно до момента, когда я твёрдо скажу «нет». Я гораздо выносливее, чем выгляжу, так что не сдерживайся. — Он хмыкнул, облизал губы. — Просто кивни, если согласен на такие условия. — И Монти кивнул, а Виктор вновь сел на кровать, подозвал к себе Аниту, что покорно ждала своего часа. По дороге она скинула халатик, осталась лишь в полупрозрачном кружевном белье, что так удачно подчёркивало тонкость и мягкость её фигуры. — О, милая, ты просто прекрасна, — нежно прошептал Виктор, когда она села рядом. Она улыбчивая, голубоглазая, не светло-русая, но блондинка, — не та, кто действительно нужен, но вполне достаточно близка к идеалу. Виктор осторожно взял тонкую ладонь в свою, невесомо коснулся губами. Анита же восприняла это как сигнал к действию, уже потянулась другой рукой к бретельке лифчика. — Нет-нет, дорогая. Я хочу от тебя не этого. Не раздевайся, побудь сегодня моим утешением.       В итоге Анита аккуратно устроилась у подушек, пока взяла на себя роль лишь стороннего молчаливого наблюдателя. Виктор же занялся Монти. Порой момент раздевания перед сексом казался ему самой лучшей прелюдией. Горячие руки ещё не касались кожи, но предчувствие прикосновения иногда стоило значительно больше самого прикосновения. Виктор же плавно расстегнул чужую рубашку, потом заставил её медленно соскользнуть на пол, открывая миру красоту обнажённого сильного тела. Оставалось лишь нежно проводить ладонями по груди, по рукам, исследовать кожу и выискивать пальцами тонкие шрамы. Монти не был столь же аккуратен, столь же внимателен, но от него, впрочем, требовалось и не это. Виктору не нужна была лишняя мягкость, только он мог позволить себе это короткое мгновение слабости, прежде чем погрузиться в ту душевную бездну, что так отчаянно и громко его звала. Предварительные ласки прошли спешно, ускользнули от сознания. Важно, в конце концов, совершенно не это.       Монти действительно был хорош, он оказался поразительно садистичен. Болезненные синяки, укусы до крови, — но это всё так, это просто лирика на фоне всего остального. Руками Виктор упёрся по обе стороны от сидящей Аниты, зажмурился, мелко дрожал и, закусив губу, едва слышно скулил. Тонкие ладони гладили по голове и плечам, нежный голос шептал какие-то приятные слова на ухо. Виктор рассчитывал силы так, чтобы упорство Монти в итоге не навредило ещё и Аните, и пока выходило вполне сносно. Приходилось постоянно быть в напряжении, постоянно оставаться в сознании и упираться руками так сильно, чтобы случайно на неё не рухнуть. Монти двигался резко, рвано, каждый толчок, будто тупой нож, не режущий, но рвущий мягкие ткани. Виктор чувствовал тёплую кровь, что стекала по бёдрам; чувствовал руки, сжимающие так сильно, что, казалось, действительно способны были сломать тонкие рёбра; слышал собственные всхлипы и глухие шлепки мокрой кожи о кожу. Крупицы удовольствия тонули в боли, но в ней, кажется, и таилось настоящее удовольствие.       На особенно глубокие толчки вся тщедушная плоть отзывалась ощущением похожим на удар шипящей и искрящейся молнии, что воплощала в себе всё то глупое и наивное представление о небесной каре. Электрический разряд вызывал мышечные спазмы, ошпаривал все внутренности и оставлял после себя невыносимый зуд в нежном нутре. Виктор этого не выдерживал, утыкался в плечо Аниты и сдавленно выл, помимо томного страдания чувствуя лишь то, как слёзы стремительно катились по щекам. Чужой шёпот в такие моменты становился громче и сочувственнее, а бархатные ладони с особенным отчаянием пытались отвлечь от мучения. Но именно в промежуток между агонией и следующей за ней агонией обнаруживался этот короткий миг прозрения, полного очищения помутнённого заунским безумием сознания. Когда воздух выбивало из лёгких, когда от боли дрожали ноги и темнело перед глазами, Виктор мог заставить разум работать с просто немыслимой для себя скоростью. Суждение стремительно сменяло суждение, за ним шло третье, четвёртое, пятое и так едва ли не до бесконечности, пока вся вселенная не превращалась в просто поток образов из ежедневника — криво нарисованных картинок и скупых описаний к ним.       Реальный мир исчезал на эти бесконечные несколько секунд, оставалась лишь та самая душевная бездна, что скрывала в себе все вопросы, на которые Виктор обязан был найти ответы. Он просто пытался понять, что произошло, что он вообще сделал не так. С чего вдруг эта разрушительная, но нереально далёкая от Зауна война вообще так его задевала, с чего вдруг его вообще всё это беспокоило. И в один момент он всё-таки понял, а потому боль физическая померкла на фоне оглушающего звона этого нового великого Знания. Виктор жалобно взвыл, на этот раз получив от Аниты трепетный поцелуй в лоб. Но это всё уже не имело значения, разум очистился от примет этой бренной реальности и погрузился в совершенно иную. Виктор боялся смертей не всех тех сотен и тысяч невинных людей, что растворятся в сизом дыме и золотистых искрах, боялся не уничтожения храмов и прекрасных зелёных полей. Он мелочно и грешно боялся смерти лишь одного-единственного человека, который этого беспокойства даже не заслужил. Пожалуй, Виктору ни разу в жизни не приходилось ненавидеть себя так сильно. Физическая боль вдруг стала совершенно безразлична, но слёзы, смешиваясь с кровью из прокушенной губы, продолжили портить чужую светлую кожу и тонкие кружева полупрозрачного белья. ***       Виктор как минимум месяц пытался убедить себя, что всё это неважно, что его это не касалось и не беспокоило. Он был взрослым и самодостаточным человеком, был вполне способен обеспечить себя самостоятельно. А что, кроме этого, могло его так волновать? Но что бы он ни думал, что бы ни говорил, всё равно почти каждый вечер обнаруживал себя сидящим в баре в компании лишь бутылки чего-нибудь отвратительного и вместе с тем отвратительно крепкого. Пожалуй, такая жизнь просто не жизнь, но в моменте Виктора всё более чем устраивало. По крайней мере, на несколько часов становилось чуть менее тошно. Заунские бары — места едва ли дружелюбные, но уж какие были. В основном здесь просто пили шумными компаниями, кокетничали с девицами или играли в тарок. Виктор поддался какому-то идиотскому настроению и решил присоединиться к мужикам, что бесстыдно обдирали незнакомого с правилами игры пилтошку. Пьяный паренёк в идеальной белой рубашке, наглый мажористый студентик, что раздражал всех, кажется, просто фактом своего существования. Все хотели преподать ему урок. Виктор не исключение.       Среди бандитов и простых работяг что Виктор, что пилтошка выглядели одинаково инородно, пусть и по разным причинам. В какой-то момент чужой пьяный разум наконец столкнулся с осознанием того, что все вокруг его просто дурили, но бросаться на здоровенных взрослых мужиков, понятное дело, опасно и крайне невыгодно, потому выбор пал на тощего и низкого Виктора, так невероятно ярко выделявшегося на фоне всей остальной компании. Толпа расступилась, дала пространство для манёвров, одобрительно улюлюкала и подбадривала своего брата-заунита. Никто не стал вмешиваться в эту драку, просто потому что каждому здесь очень уж хорошо известна репутация Виктора. Они все негласно дали ему право лично снять скальп с зазнавшегося урода из Верхнего города, что видел в них всех не больше, чем кучку грязных неотёсанных идиотов; лёгкое развлечение на одну ночь, после которого он вернётся в свою праздную сытую жизнь и никогда больше о них не вспомнит. Виктор хотел этого с той же силой, что и все они. Помещение затопили ярость, азарт, жажда металлического привкуса на языке и голод по презренному мясу. Лезвие ножа блеснуло в тёплом свете ламп.       Толпа взвыла лишь громче, но пилтошка не растерялся. Эта ненависть друг к другу, должно быть, просто у них в крови. Их разделяли камень и земля, разделяли сотни жизней, отданных за то, чтобы возвести на костях проклятый высокомерный Пилтовер, теперь смотревший на Заун как на мусор, как на пережиток тёмных времён. Жадные эксплуататоры из Верхнего города строили здесь свои заводы со светящимися камнями, приходили сюда реализовать свои грешные фантазии, говорили о заунитах как о паразитах. Виктор ненавидел их всех вместе и каждого по отдельности, в этот момент он хотел сжечь их в ядовитом зеленоватом пламени или растопить, словно свечной воск. Они не ценили того, что имели; они не заслужили того, что имели. И Виктор хотел бы лишить их всего, столкнуть с суровой реальностью. Он едва ли не до боли сжал рукоять ножа в руке, он заглянул в чужие глаза, но вдруг внутри всё заледенело от предательского чувства дежавю. Он не мог убить кого-то ещё. Он не имел на это никакого права. Он не пёс, он просто крыса.       Виктор замешкался, а пьяному злому пилтошке, не обременённому муками совести, хватило этого мгновения, чтобы выхватить нож из ослабших пальцев. И он непременно убил бы Виктора, непременно вспорол бы ему брюхо его же собственным творением, на которое когда-то было потрачено так безумного много времени и сил. Это показалось, конечно, невероятно ироничным, но при том и печальным примерно в той же степени. Виктор успел смириться со своей бесславной кончиной от руки столь недостойного и мерзкого человека. Наверное, в глубине души он считал, что вполне этого заслужил. «Ибо все, взявшие меч, мечом погибнут». Но убийства не произошло. Раздался оглушительный хлопок, после которого в баре повисла абсолютная тишина, и даже пыль, лениво летавшая в воздухе, кажется, застыла от ужаса. Виктор открыл глаза, перевёл взгляд на барную стойку. Все огромные мужики просто молча смотрели на важную смуглую дамочку, что держала в руке пистолет.       — Следующий выстрел будет уже не в потолок, — строго сказала она и залпом выпила содержимое рюмки. — Устраивайте свои петушиные бои в другом месте.       Мужики недовольно забухтели, но возражать почему-то не решились. Кто-то вырвал из рук шокированного пилтошки нож и вернул его Виктору, но тому уже было как-то не до этого. Он смотрел только на неё, а она просто невозмутимо заправила пистолет за пояс и вновь села на высокий барный стул, будто только что не произошло ничего из ряда вон выходящего. Она явно не местная, — её выдали манеры, смольно-чёрные волосы и очень уж необычная для Зауна одежда. Здешние женщины не сочетали тёмную тяжёлую кожу с лёгкими тканями, да и никогда не позволяли себе одеваться столь открыто. Куча разнообразных ремней, тонкая светлая кофта, куртка, едва достающая до талии, короткие шорты и слишком уж бесстыдные колготки в сеточку, а завершали образ достаточно массивные ботинки на шнуровке. Кожа куртки, ремней и ботинок изрядно потёртая; местами выгоревшая, впрочем, как и сухие длинные волосы их хозяйки. Вероятно, она из Шуримы. Из древней павшей Империи, утонувшей в бескрайних золотых песках. Сейчас там жили только кочевники и наёмники. Судя по всему, она как раз второй вариант, и, видят все известные боги, Виктор просто не мог упустить такого шанса.       — Гарсия, будь любезен, запиши всю сегодняшнюю выпивку этой прекрасной незнакомки на мой счёт. — Он встал у бара, подпёр щёку кулаком и продолжил бесстыдно её рассматривать. — Я Виктор. — Протянул руку, когда она всё-таки перевела на него ленивый взгляд.       — Малыш, мне не нужны новые знакомства. — Голос, словно чуть подгоревшая карамель, тягучий и сладкий, но горький и жёсткий где-то в глубине. И даже глаза у неё цвета всё той же подгоревшей карамели, а тёплый свет оставлял в них золотистые блики.       — Ты спасла мне жизнь. Должен же я как-то тебя поблагодарить. — Она хмыкнула, нехотя протянула ладонь в ответ. Мозолистая, шершавая, на фоне чужой настолько тёмная и грубая, что это скорее рука Виктора была похожа на женскую. Он вдруг понял, какие у него планы на этот внезапно прекрасный вечер.       — Зови меня Лейла. — Рукопожатие короткое, мимолётное, но пальцы Лейлы столь контрастно и непривычно горячи, что ещё несколько мгновений после прикосновения ладонь ощущала это фантомное эфемерное тепло.       Лейла пила шуримский куази — особое высокоградусное пойло, которое гоняли из верблюжьего молока. Она сказала, что всю прелесть этого напитка можно понять лишь пройдя десять километров под палящим солнцем, лишь зайдя в таверну у высыхающего оазиса посреди пустыни, лишь вытряхивая песок из волос и трусов и одновременно с тем болтая о жизни с шепелявым беззубым барменом, в основном просто кивая, но не имея возможности до конца понять смысл его слов. Виктору такая романтика, конечно, близка не была, но общую атмосферу он уловить, пожалуй, всё-таки смог. Ответил, что, в таком случае, всю прелесть заунской настойки из чёрной плесени можно было понять только после двух дней непрерывной работы в шахте, только сев у окна и смотря на Серое небо, вновь рухнувшее на тёмную узкую улицу, и только ненавидя всех тех сытых и довольных жизнью пилтошек, что сейчас, вместо тебя, пили сладкое ионское вино из дорогих бокалов, пока ты медленно гнил здесь, внизу, и давился этой неописуемой гадостью. Лейла хрипло усмехнулась, подвинула собеседнику стопку с куази. Виктор не стал возражать.       Лейла снимала комнатушку на втором этаже, потому далеко идти им и не пришлось. Скрипящая деревянная лестница, скрипящая деревянная дверь, скрипящая деревянная кровать. По дороге Виктор пытался разобраться со всей этой сотней дурацких ремней, но пальцы предательски дрожали от излишка куази в организме, а Лейла лишь пьяно хохотала на все его неудачные попытки. В конце концов, она толкнула его на кровать, села ему на колени, сбросила куртку на пол и очень медленно и демонстративно снимала каждый ремень. Виктор затаил дыхание, молча наблюдал за грубыми пальцами, что с необычайным изяществом расправлялись с потёртой сталью и такой же потёртой кожей. Кажется, он никогда не видел ничего прекраснее. Лейла наслаждалась чужим взглядом, чужим вниманием, чужой покорностью. Не позволяла трогать, — только смотреть, — а потом её горячие руки начали разбираться уже с чужой одеждой. Теперь затуманенный взгляд и дрожь в руках были следствием далеко не алкоголя. И этот вечер, эта ночь, эта близость ощущались едва ли не лучшим, что вообще было за всю короткую, но чрезвычайно насыщенную жизнь.       У Лейлы сухие тёплые губы, у Лейлы жёсткие чёрные волосы, у Лейлы прекрасная бархатная кожа на мощных бёдрах, на которые Виктор положил свои тонкие и бледные ладони. На каждое её движение немели кончики пальцев, хотелось прижаться теснее, хотелось припасть губами к её грубым и живописным шрамам. У работяг другие шрамы, они — молчаливая скорбь, невыразимая внутренняя боль своего носителя. Шрамы Лейлы — летопись её жизни. Пули и клинки оставляли свои автографы, никогда не позволяющие забыть, что перед тобой не просто какая-то важная дамочка с пистолетом. Перед тобой та, кто без всякой жалости раздавит твою глотку подошвой тяжёлого ботинка; та, кто способна пережить пять ножевых в живот и только чудом избежать смерти после почти прямого попадания в сердце. Перед тобой дочь великой Империи, которой когда-то правили сами боги. Виктор медленно сходил с ума, смотря ей в глаза. Медленно сходил с ума, касаясь её. Медленно сходил с ума, слыша её хриплое дыхание. Она зарылась пальцами в его волосы, настойчиво потянула назад, чтобы провести горячим языком прямо по кадыку. Виктор зажмурился и едва слышно сдавленно застонал.       Он в пьяном бреду шептал ей какие-то глупости, вызывая тем самым лишь острую и нахальную ухмылку. Лейла не была нежна, но не была и груба, — она просто творила какое-то волшебство, от которого Виктор чувствовал то, чего никогда и ни с кем не чувствовал. Секс и драка были для него крайностями одного и того же импульса, одного и того же желания, одной и той же страсти, но Лейла внезапно открыла совершенно новые горизонты. Никакой боли, — только внутренний трепет, только горячие мозолистые ладони на плечах, только желание добровольно сгореть заживо под светом яркого шуримского солнца. Виктор сжал её в крепких объятиях, отчаянно прижался всем телом, слушая оглушительный стук двух сердец. Лейла растерялась на мгновение, но потом вновь потянула за волосы, заставляя посмотреть себе в лицо. Она поцеловала так мягко и настойчиво, что Виктор окончательно утратил связь с реальностью. Он хотел умереть в её руках с той же силой, что и умереть от её руки. Он царапал собственные ладони, просто потому что боялся оставить свой след в чужой жизни. Он никто. Он ничего не значил. Значила только она.       Лейла откинула голову, замерла на несколько мгновений. Длинные волосы липли к её распаренной коже, тёплый свет бликовал на ней. Виктор до боли сжал зубы, протяжно застонал, а потом просто рухнул спиной на кровать. Пожалуй, это было сильнее него. Лейла пропала из поля зрения, потом легла у подушек и настойчиво потянула его за собой. Виктор устроился головой у неё на груди, пока она доставала из куртки потёртый портсигар, пока безуспешно пыталась добыть огонь из побитой жизнью зажигалки. А потом он просто смотрел на сизый дым, что медленно плыл к потолку, просто рассматривал её прекрасное румяное лицо. Чужие пальцы зарылись в волосы, едва не ударили током и заставили пробежать мурашки по спине. Из бара глухо доносилась какая-то страстная ругань, из стен доносилось тихое крысиное копошение, где-то вдалеке лязгали заводы и выли водосточные трубы. Впервые за очень долгое время Виктор чувствовал себя действительно спокойно, действительно чувствовал себя в безопасности рядом с этой неописуемой женщиной. Ему вдруг правда стало плевать на всё остальное.       — Зачем ты приехала в Заун? — хрипло прошептал Виктор. Лейла наконец опустила на него взгляд, выдохнула дым сквозь нос и немым жестом предложила собеседнику сигару. Виктор принял её, сделал небольшую затяжку, чтобы не закашляться совсем уж позорно.       — По делам, — нейтрально ответила она. Пальцы в волосах начали осторожно двигаться, и ощущалось это так, будто Лейла просто чесала кота за ухом. Виктор вернул ей сигару, устроился поудобнее и прикрыл глаза. Пожалуй, он не имел ничего против того, чтобы побыть сегодня её котом. ***       Когда Синджед вернулся, в нём что-то неуловимо изменилось. Во взгляде, в движениях, в тихом задумчивом постукивании пером о стол. Он стал ещё молчаливее, ещё безразличнее. Виктор понимал, что война ломала людей, что учитель, должно быть, увидел там то, чего видеть не хотел, а теперь это Знание будет преследовать его всю жизнь. Но он не мог его жалеть, не мог ему сочувствовать, — это был осознанный выбор, следовательно, только сам Синджед и виноват в своём нынешнем состоянии. Теперь он убийца. Он вполне заслуживал наказания. Хотя, на самом деле, он даже больше, чем просто убийца. Войны всегда вели люди с идеологией, люди, что были готовы отдать свою жизнь за Империю, за свой Дом, за какую-то другую славную Идею. У Синджеда не было идей, не было преданности ни одной из сторон. Его вёл только тот самый праздный интерес. Ему было любопытно, что случится, если он соберёт машину смерти, а ноксианцы пустят её в ход. Ему было любопытно посмотреть, как вся эта алхимическая дрянь уничтожит землю и людей, как искалечит и убьёт тысячи душ по обе стороны фронта. Что ж, он получил ровно то, чего хотел. Интересно, доволен ли он собой? Виктор не хотел спрашивать. Очевидно, он в очередной раз не получил бы абсолютно никакого ответа на этот вопрос.       Всё окончательно пошло не так в момент, когда Виктор из-за своей занятости несколько дней не появлялся в лаборатории. Разбирался с заказами, разбирался с заказчиками, оплачивал набранные за время чужого отсутствия долги. Закончив с делами разной степени срочности, всё-таки нехотя вернулся к Синджеду. И, милосердная Жанна, это было ошибкой. Учитель делал много сомнительных вещей, позволял себе много сомнительных высказываний и максимально спорных решений, но то, что он придумал на этот раз, было уже настолько за гранью добра и зла, что у Виктора в первые несколько мгновений даже не хватило слов, чтобы как-то возмутиться. Он просто стоял и смотрел на то, как Синджед измывался над вполне живым человеком, что был раздет и прикован к металлическому столу. Мужчина метался, матерился, угрожал, но учитель лишь безразлично записывал все свои наблюдения в ежедневник, периодически отрываясь от него, чтобы бросить холодный взгляд на подопытного. Потом он взял шприц со стола, зафиксировал чужую руку. Мужчина громко и протяжно заорал, заметался лишь сильнее, заставляя скрипеть кожаные ремни и бряцать металлический стол. В какой-то момент голос оборвался жалобным хрипом, но потное тело продолжило конвульсировать. Синджед же просто наблюдал. Просто записывал. У Виктора затряслись руки от ярости и тихого ужаса.       Наступившая чуть позже тишина показалась оглушительной. Виктор наконец бросил сумку на пол, медленно и осторожно прошёл вглубь помещения. Осмотрел подопытного. Мужчина лет тридцати, заунит; судя по шрамам, мускулатуре, состоянию глаз, зубов и ногтей, вероятно, мелкий бандит с Антресолей. Он ещё жив, ещё дышал, но его сердце билось лихорадочно быстро, вены вздулись, а бледная кожа была неестественно горяча. Он сгорал заживо, он до крови стёр запястья и щиколотки о кожаные ремни. Виктор развернулся, посмотрел на Синджеда, но тот был слишком занят своим проклятым ежедневником. Увлечённо что-то записывал, зарисовывал. Виктор выдохнул сквозь зубы, плавно подошёл вплотную, но даже так не вызвал совершенно никакой реакции. Резким движением вырвал ежедневник из чужих тонких пальцев, и лишь тогда пустые серые глаза наконец столкнулись с его собственными. И на остром лице не отразилось удивления, раздражения или вообще хоть какой-то чёртовой эмоции. Синджеду было абсолютно плевать.       — Ты что вытворяешь, сукин сын? — Виктор старался оставаться спокойным, но утробный рык так и рвался из глотки.       — Это называется эксперимент, Виктор. Если ты вдруг забыл. — Он будто специально нарывался. Ему будто опять было просто неописуемо любопытно, но на этот раз он хотел проверить, насколько ещё хватит чужого терпения.       — Я очень сомневаюсь, что подопытный дал своё согласие на этот эксперимент. — Нельзя поддаваться. Нельзя становиться частью всего этого. Они не псы и не крысы. Они все люди и должны, чёрт подери, оставаться людьми.       — Не дал, — невозмутимо ответил Синджед и даже едва заметно кивнул в подтверждение. Ублюдок.       — То есть, ты похитил и удерживаешь человека, и считаешь, что это вполне нормально? — Руки снова затряслись от бессилия, от тупой злобы, от ненависти. Зачем он это делал? За что?       — Да. — Собеседник на этот раз беззаботно пожал плечами. Как же у него всё легко.       Виктор просто смотрел на него, хотел зацепиться хоть за что-нибудь, всё ещё отчаянно пытался найти в этой израненной болезненной оболочке самого обычного человека. Как же легко, должно быть, так жить. Никаких мук совести, никаких сомнений в себе и своей правоте. Только ты против всего мира, против всех этих тупиц, что не были способны оценить всю глубину твоей гениальности. Это удобно. Виктор не мог позволить себе проявить слабость, потому он лишь истерично расхохотался, закрыв лицо руками. Но у него мгновенно стыла кровь в жилах, стоило ему хоть на секунду представить как Синджед, подобно настоящему хищнику, настоящему охотнику, бродил по узким заунским улицам и выслеживал потенциальных жертв, чтобы потом наброситься на них, вырубить каким-нибудь своим авторским «лекарством», без тени усталости дотащить до лаборатории и сделать их частью своего очередного бесчеловечного эксперимента. Этот мужчина умрёт. Синджед уничтожит его тело и душу, разберёт его на органы и расфасует по баночкам. Ему совершенно всё равно. Также, как всё равно и Зауну, и Пилтоверу, и всем остальным людям на свете. Виктор сбежал из лаборатории прямо перед моментом, когда смех начал бы переходить в истеричные рыдания.       Ему некуда было пойти, некуда сбежать, негде спрятаться, он совершенно один на этой бренной земле. Заун огромный и холодный, злобно и мелочно ждущий, когда вновь прольётся кровь. Виктор натянул капюшон на голову, скрыл лицо тенью длинной чёлки. Тонкие губы дрожали, кривые ногти медленно и болезненно царапали бледные запястья. Он сидел на скамье в тарахтящем подъёмнике, смотрел сквозь испачканные сажей и копотью окна на отдаляющиеся Сточные ямы. Самое последнее место во всей Рунетерре; место, куда, подобно огромным грациозным китам, приплывали чужие мечты, чтобы умереть, высохнув на солнце и изодрав нежное брюхо о зубья скал. Они выли где-то там, в самом низу, они истекали кровью, оставляя на брусчатке лужи с радужным отливом, они выдыхали Серое небо в холодный плотный воздух, а их заплывшие глаза сияли ядовитым химтековым светом. И не было для них спасения. И ни для кого спасения не было. Зазвенел издевательски громкий и бодрый колокольчик, кондуктор хриплым голосом объявил о прибытии на Антресольный уровень. Виктор молча всучил ему чаевые, а потом уже привычной сутулой тенью побрёл в удивительный мир безразличных и пошлых неоновых огней.       Он знал, что так поступать нельзя, что так поступать просто по-человечески неправильно, но не мог ничего с собой поделать. Ноги сами привели его в бар, сами пробежались вверх по скрипучей лестнице. Виктор подёргал ручку двери, убедился, что внутри никого не было, а потом сел на пол рядом и просто ждал. Она, разобравшись со своими делами, могла уже уехать, но думать об этом хотелось меньше всего. Лейла, кажется, стала последней надеждой. И да, это совершенно нездорово, неправильно, грешно; Виктор, в конце концов, уже отплатил ей за спасение своей презренной маленькой жизни, а она ему никогда ничего обязана и не была, но он хотел верить, что это всё-таки чуть больше, чем просто долг. Что она тоже почувствовала хоть что-то, что в её душе найдётся достаточно терпения и прощения, чтобы не прогнать его в момент отчаянной нужды. Виктор сидел и смотрел на свои исцарапанные руки. Он чувствовал себя слабым и жалким, в этот момент он правда хотел бы жить как Синджед. Ему никто не нужен, все вокруг для него просто потенциальные объекты для эксперимента. Деньги для него ничего не стоили, человеческие чувства для него ничего не значили. Чистый разум, чистая первобытная жестокость, что гораздо древнее, чем человечество. Никакой морали, никаких сожалений, никаких сомнений. Он — слаженный механизм, не дающий осечек. Он возвысился над всем бренным и мелочным. Он — Идея, до понимания которой Виктор, видимо, ещё не дорос. Да и понятия не имел, хотел ли.       Вдруг он почувствовал, как его легонько боднули носком ботинка. Оторвался от своих рук, увидел знакомую потёртую чёрно-коричневую кожу. Поднял взгляд и столкнулся с глазами цвета горелой карамели. Лейла выгнула бровь в выразительном жесте, но пока так ничего и не сказала, видимо, решила передать право первого слова незванному гостю. Виктор неловко поднялся с пола, отряхнул брюки. Молчал, думая, что вообще должен был сказать, как должен был начать разговор так, чтобы его правильно поняли и желательно не прогнали. Но если и прогнали, то хотя бы не пистолетом у виска. По сути они друг другу никто, они ничем друг другу не обязаны, а Лейла тут по каким-то важным делам и вполне могла совершенно спокойно решить, что Виктора послали ей помешать или что-нибудь ещё в этом духе. Это всё просто… глупо. Нелепо. Неправильно. Захотелось уйти, но было уже слишком поздно. Виктор мученически вздохнул.       — Прости, я знаю, что не должен был приходить. — Лейла покопалась в кармане куртки, достала ключ, начала лениво открывать дверь. — Я не вправе обременять тебя своей компанией, но дело в том, что я попал в некоторое… затруднительное положение и…       — Малыш, я тебя о чём-нибудь спрашивала? — Замок щёлкнул, она убрала ключи обратно в карман, посмотрела на собеседника.       — Нет. — Виктор стыдливо отвёл взгляд. Рука непроизвольно потянулась к другой, ногти медленно провели по коже.       — Пьяным ты мне больше нравился, — нейтрально бросила Лейла. Да, пожалуй, это всё-таки была плохая идея. Очень плохая идея.       — Прости. — В ответ собеседница цокнула языком. Виктор едва нашёл в себе силы, чтобы вновь на неё посмотреть. А она смотрела на его руки. Просто смотрела. Без ожидаемого осуждения или нежеланного сочувствия. Потом вздохнула, закатила глаза, схватила Виктора за запястье и потащила в свою комнатушку. Захлопнула дверь, посадила на кровать.       — Мне неинтересно, из-за чего ты пришёл, ясно? Ты не будешь задавать мне глупых вопросов, а я не буду задавать глупых вопросов тебе. — Лейла покопалась в комоде, достала флягу. — Объяснить, какие вопросы глупые, или ты всё-таки умный мальчик? — Опустилась рядом, открутила крышку, вновь предложила немым жестом.       — Не спрашивать о твоей работе. — Виктор принял подачку, сделал глоток. Даже здесь куази. Как мило.       — А я не буду спрашивать о твоих руках и о том, откуда вдруг у простого заунского сиротки такая репутация и такие деньги. — О, она всё-таки навела справки. Должно быть, просто спросила у болтливого Гарсии, и он благополучно выложил всё, что знал. Ну, Виктор ничего и не скрывал. Ему нечего было скрывать. Но и чужие тайны его, честно говоря, совершенно не интересовали.       Он хотел спросить, что ему делать со своей жизнью. Хотел спросить, что ему делать с Синджедом. Хотел объяснить, рассказать во всех подробностях, нарисовать красочную детальную картинку в чужой голове. Но он понимал, что это всё прозвучало бы наивно, по-детски, инфантильно даже в какой-то степени. Если человек вёл себя как моральный урод, вероятно, им он и являлся. Но Виктор, наверное, просто хотел верить в людей, хотел верить, что каждый человек глубоко в душе хороший человек и в то, что каждый из людей был достоин спасения. Только вот в реальности всё иначе. Мир жесток, люди грубы, «хорошего» и «плохого» как являния в природе в принципе не существовало. На все вопросы, что Виктор бы задал, он уже знал ответы. Кажется, он знал ответы на вообще все вопросы на свете, но у него просто недостаточно смелости, чтобы доказать свою правоту хотя бы самому себе. Недостаточно смелости, чтобы начать новую правильную жизнь. Недостаточно смелости, чтобы бросить старого хищника в его костяной клетке, в его царстве мёртвых китов. Да, он ублюдок. Да, он моральный урод. Да, он бесчувственный презренный человек, что медленно и верно всё глубже погружался в пучину бесконечного безумия. Но Виктор не хотел позволять ему утонуть в этой грязи. Не хотел оставлять его одного. Никто не заслуживал подобной участи. Ни псы, ни крысы, ни хищники, — ни одна тварь на свете не заслуживала раствориться в своём же пороке, превратиться в раба своего же греха. Бессмертные души заслуживали большего.       Виктор вернул Лейле флягу, расшнуровал свои ботинки, лёг на кровать и положил голову ей на колени. Им не нужны были эти вопросы, эти объяснения; даже все бренные человеческие слова им, кажется, были уже не нужны. Лейла лениво гладила его по голове, задумчиво пила куази. Так изящна, так великолепна, так сильна и грациозна. Виктор хотел бы быть её котом. Её рабом. Очередной её жертвой. Просто хотел бы быть для неё хоть кем-то, хотя бы мимолётным воспоминанием, что всплывало бы из мысленного потока холодными вечерами. И, может, он вызывал бы у неё улыбку. Может, заставлял бы сжать зубы от бессильной ярости. Может, приказывал бы трепетному сердцу забиться чуть чаще. Но, к несчастью, всё в мире смертно; даже звёзды однажды должны были погаснуть, потому Виктор ни на что уже не надеялся. Он хотел, но больше никогда не надеялся. Только вот чужие ладони под тонкой кофтой всё такие же невыносимо горячие, всё такие же великолепно шершавые, когда Лейла медленно провела ими по рёбрам; её губы всё такие же сухие, а поцелуй всё такой же мягкий и настойчивый. Пожалуй, сегодня Виктор хотел бы побыть для неё и просто слабым податливым телом, изрезанным шрамами. Теми, что результат идиотских боёв, кажется, не с людьми даже, а с собственными демонами. И душа выла и скулила, душа молила Жанну о прощении. А Лейла вновь потянула его за волосы, прошлась поцелуями по шее, по острым ключицам, прикусила тонкую кожу на плече. Тогда умоляюще заскулил уже Виктор.       На этот раз она позволила ему нависнуть над ней, позволила отдать всё, что у него было, всё, что он мог ей предложить. Все свои знания и умения, всю свою исступлённую страсть, всю свою ласку, что так и лезла изнутри, царапая тонкие рёбра. Лейла обняла его ногами, гладила руками по спине и бокам, а Виктор целовал её щёки, её плечи, её нежную грудь и каждый контрастный шрам на прекрасной смуглой коже. Его движения плавны, осторожны; а её глаза так глубоки, а её голос так хрипл и томен, аж мурашки по коже. Все мечты, воющие где-то во тьме, замолки, все звёзды в бесконечных небесах погасли, все огромные шумные заводы замерли на мгновение. Виктор до боли сжимал простыни, всё ещё слишком боясь коснуться её, всё ещё боясь вписать своё кривое слово в чужую складную летопись. Воспоминания не больше, чем пыль и плесень на камнях древних руин, но слово вечно, но шрам вечен, а Виктора так пугала эта вечность, что внутри всё уже знакомо леденело. Он тёрся щекой о её щёку, чувствовал, как чужая рука медленно вела по острым позвонкам вверх, как вновь зарылась в непослушные волосы. Лейла целовала его, Лейла гладила его, Лейла шептала что-то на шуримском, и от этого шёпота душа трепетала в неясном томлении.       — Откуда у тебя этот шрам? — А потом они просто лежали, Лейла снова курила, пока Виктор любовался ей и лениво поглаживал её мягкую румяную кожу.       — Непорядочный заказчик. Никогда не имей дел с пиратами из Билджвотера, — нейтрально сказала собеседница и снова глубоко затянулась. Выдохнула дым, добавила задумчиво: — Я нащупала у тебя на спине длинный шрам. Откуда он?       — Упал на стекло. — Лейла в ответ усмехнулась и скептично покачала головой. — Заун опасное место, дорогая, — промурлыкал Виктор. — Но ты права, мне помогли. А я в отместку сломал помощнику пару рёбер арматурой. Полагаю, мы с ним квиты.       — Для такого маленького и скромного мальчика ты поразительно задирист. — Горячая рука медленно погладила по плечу, и от этого движения тепло разлилось, кажется, по всему тщедушному телу.       — Это плохо? — Виктор плавно провёл пальцем по тонкому шраму на боку, потом вновь поднял взгляд и столкнулся с чужими глубокими глазами.       — Нет. Я просто удивлена, что ты до сих пор жив. — Голос мягкий и тягучий. Не упрёк, хотя, казалось бы, могло быть только им. Через мгновение сухие губы оставили на виске лёгкий смазанный поцелуй. ***       Работа всегда помогала отвлечься. Придумать себе цель и идти к её достижению — это просто, это понятно, а руки сами на автомате закручивали винты и ставили на место шестерёнки. Но, к несчастью, в какой-то момент заказы благополучно и вполне предсказуемо закончились. Тогда Виктор понял, что пришло время для самостоятельного проекта. Синджед же продолжал молчать, продолжал записывать, продолжал мучить того несчастного, что уже даже перестал угрожать и теперь просто периодически жалобно скулил. Виктор иногда заглядывал в чужие заметки, — не вчитывался, ему это безразлично, просто пытался оценить степень адекватности автора, — и обнаруживал, что до этого плавные размашистые буквы медленно, но верно теряли свою изящность. Начал обращать внимание на детали, иногда долго и пристально смотрел украдкой, ловил взглядом каждое нервное движение. Оказалось, у учителя тряслись руки. Не постоянно, — иногда ему становилось чуть лучше, иногда чуть хуже, — но факт оставался фактом. Ему стало тяжело заниматься тем единственным, чему он ещё мог себя посвятить. Трагедия вселенских масштабов.       Синджед научил Виктора читать чертежи, научил создавать чертежи, научил обращаться со всевозможными инструментами и самыми разнообразными приборами. Для естественника он поразительно много знал о механизмах и инженерии, но, должно быть, это просто специфика его работы. Химтековые протезы, эзофильтры и машины смерти, в конце концов, сами себя не соберут, а разочаровывать заказчиков он явно не любил. Виктору же механизмы оказались значительно ближе химии и биологии. Одержимость — кривая дорожка с до банального очевидным пунктом назначения. Чужая одержимость заразительна, словно чума, потому оставалось лишь сторониться этого. Механизмы просты, механизмы понятны, в их обществе не могло возникать никаких этических вопросов. С ними легко. Виктор продолжил игнорировать реальные проблемы, но теперь у него, по крайней мере, была настоящая и вполне понятная цель. Он хотел собрать для Синджеда записывающее устройство. Очевидно, это облегчило бы ему жизнь хотя бы до момента, когда пройдёт этот проклятый нервный тремор. Если он вообще когда-нибудь пройдёт.       В итоге продуктом напряжённой работы стал небольшой приборчик с катушкой и всей необходимой для записи начинкой. Пришлось перелопатить кучу литературы, кучу механизмов похожего устройства, кучу всего купить и кучу всего своровать, но Виктор всё-таки презентовал результат своего труда учителю. Синджед осмотрел его придирчиво, с до боли знакомым праздным любопытством, что уже вызывало раздражение где-то на краю сознания, проверил работу всех кнопок и всей электроники. Судя по лицу, он действительно оказался поражён до глубины души, даже поблагодарил неизменно скупо, но вполне искренне. Похлопал по плечу, предложил оплату. Виктор ничего не ответил, просто мотнул головой и вернулся за стол. Он выполнил свой гражданский долг и только чуть позже осознал, что совершил очередную непростительную ошибку. Теперь он постоянно был в курсе хода чужого бесчеловечного эксперимента, а спокойный голос эхом звенел в черепной коробке. Подопытный умрёт медленно и мучительно. И Виктор никак не мог этому помешать.       Однажды Синджед ни с того ни с сего решил прогуляться, что было ему абсолютно не свойственно. Просто прибрался на столе, просто систематизировал все заметки и отложил приборчик, а потом просто ушёл. Виктор задумчиво проследил за ним взглядом, многое хотел спросить, но ему банально не хватило смелости. Зато он понял, что это его шанс, но шанс на что конкретно думать не стал. Отложил чертежи и свой собственный ежедневник, вскочил из-за стола и торопливо почти подбежал к подопытному. Мужчина выглядел уже едва живым, он бледный и жилистый, совершенно истощённый. Виктор осторожно похлопал его по щеке, надеясь вызвать хоть какую-то реакцию. Глаза нехотя открылись, — зрачки нездорово расширены, склера пожелтела, а капилляры полопались от напряжения. Подопытный издал сдавленный стон. Он уже не боялся, уже не злился, жизнь медленно покидала его, будто кровь, что смешивалась с грязью на холодной брусчатке. Мутный взгляд сфокусировался на Викторе, руки дрогнули на мгновение. Пришлось выдохнуть сквозь зубы, опуститься чуть ниже.       — Я хочу помочь тебе, — хрипло прошептал Виктор. Мужчина дышал тяжело, свистяще, собирал силы, чтобы дать хоть какой-то ответ.       — Освободи меня. — Пожалуй, именно этой просьбы Виктор и боялся. Он хотел, безумно этого хотел, но не имел никакого права. Что Синджед сделает, если вдруг лишится своей любимой игрушки? Что вообще происходило в его больной голове? С другой стороны… чем ещё Виктор мог помочь? И мог ли вообще помочь хоть чем-нибудь?       — Я не могу. — На плечи свалилось чувство вины размером, наверное, с целую вселенную. Слабая маленькая крыса, замершая перед палкой. От собственного бессилия стало тяжело дышать. — Прости-прости-прости.       В итоге Виктор просто бегал вокруг, отчаянно пытаясь помочь хоть чем-то. Дал мужчине воды, укрыл его плешивым пледом, наивно надеясь, что это могло бы спасти его от привычной лабораторной прохлады. А потом он сжал кулаки, он нервно и напряжённо ждал Синджеда. В конце концов, он же человек разумный, рациональный, вероятно, с ним всё-таки можно было договориться, если очень сильно постараться. Нужно привести логичные доводы, обосновать свою точку зрения. Виктор просто стоял и пытался смоделировать разговор, предсказать чужие реакции. Придумал сотни разнообразных вариантов, несколько раз даже довёл мысленный спор до конца. Пытался все данные проанализировать, сделать какие-то более-менее однозначные выводы. Ему уже начало казаться, что он точно знал, что происходило в чужой голове, что он мог без всяких проблем воззвать к остаткам совести и заставить учителя освободить несчастного. Но стоило Синджеду вернуться, стоило Виктору столкнуться с безразличными серыми глазами, и все здравые мысли мгновенно испарились, превратившись лишь в сизый дым.       — Отпусти его. — Сжатые кулаки вновь затряслись от бессильной ярости. Виктор встал между учителем и подопытным, храбро преградил ему путь. Синджед смотрел задумчиво, чуть склонил голову вбок. О, он изучал. Ему было интересно.       — Посмотри на него, — наконец невозмутимо бросил он. — Ты правда склонен полагать, что в таком состоянии он способен выжить в своей естественной среде обитания? — Виктор хотел было ответить, но Синджед жёстко его прервал. Казалось, он умел читать мысли. — А кто его выходит, Виктор? Ты? — Он сделал широкий шаг, бесцеремонно ворвался в личное пространство.       — Да хоть бы и я, — с лёгкой дрожью в голосе, но с всё той же упёртостью ответил Виктор. Учитель скупо усмехнулся, встал почти вплотную.       — Ты его не спасёшь. Если уж в тебе проснулся этот деструктивный максималистичный гуманизм, и ты действительно искренне хочешь прекратить его страдания — просто убей его. — В чужом тоне уже явно слышалось раздражение, слышался вызов, слышалась неприкрытая претензия. Холодная сталь, но не славного клинка, а скальпеля, что приставлен к горлу дрожащей от страха жертвы. Виктор замер, судорожный вдох застрял в глотке. — Ты жалкий трус, Виктор. Раз уж ты так страстно хочешь изменить мир — начни с самого себя. — Драматичная пауза, а потом продолжение, сквозь которое так и слышался утробный рык: — Возьми всё в свои руки. — Ответить на это не хватило сил. Получилось лишь стыдливо отвести замутнённый слезами взгляд. Руки дрожали, каждая кость в теле, кажется, тоже дрожала. Виктор не мог пошевелиться. Его охватил неподдельный ужас, а потом Синджед сжал предплечье тонкими пальцами, и его лицо оказалось так непростительно близко. — Никогда больше не смей мне перечить. А теперь иди и займись своими делами.       — Я-я… — Он не смел поднимать глаза, по щекам же медленно катились скупые слёзы презренной слабости, а изнутри так и рвались жалобные всхлипы. Пальцы сжались лишь сильнее.       — Иди. — Приказ, не терпящий возражений. Виктор дёрнулся, рефлекторно пытаясь избежать удара. Только вот удара не последовало. А стоило вновь столкнуться с серыми глазами, и пришлось признать, что было бы значительно проще, если бы он, как и все остальные, всего лишь ударил.       Синджед отвратителен тем, что он всегда прав. Его терпение огромно, но оно не бесконечно, и внешние обстоятельства вполне очевидно подвели его психику к той тонкой грани, когда Виктор действительно был способен вывести его из себя. Учитель болен и морально, и физически, ему паршиво, у него от нервов трясутся руки, а от громких звуков, вероятно, до сих пор замирает что-то внутри. В его жалкой жизни не осталось ничего, кроме чёртовой работы, в которую он вцепился мёртвой хваткой, просто потому что это последняя вещь, что ещё заставляла его чувствовать себя значимым. Он никогда не спит, никогда не устаёт, не чувствует боли и большая часть человеческих эмоций ему просто недоступна. Но он всё ещё человек, а износостойкость психики имела свои пределы. У людей всегда обнаруживалось удручающее свойство ломаться, и Виктор не способен вообразить, на что мог пойти Синджед, если его всё-таки сломать. Виктор знал, на что способен пьяный пилтошка, знал, на что способен перепуганный сирота или разъярённый антресольный бандит. Но Синджед особенный, он не похож ни на кого из них. Он — Идея. Он — хаос. Он — чума. И Виктору, честно говоря, совершенно не хотелось знать, какая катастрофа могла ждать в будущем. ***       Виктор верил в милосердную Жанну и верил в судьбу, но в небесную кару он всё-таки никогда не верил. Хотя бы потому, что неба в привычном понимании для Зауна не существовало, следовательно, в Нижнем городе можно было заниматься всем, что угодно твоей мерзкой и грешной душонке. Не верил он и в материальность мыслей, но со временем его мысли, кажется, превратились в густой туман, от которого невозможно было сбежать. Серое небо, что всегда с тобой, что всегда встаёт комом в горле, от которого слезятся глаза и болит в груди. С годами туман лишь сгущался, приобретал отчётливый оттенок безумия, родственного с радужными переливами в мутных лужах. Без солнца и неба слишком сложно избежать темноты. Слишком сложно не позволить себе в ней раствориться. Хрипы подопытного вскоре перестали вызывать хоть какой-то эмоциональный отклик, а нарочито спокойный голос Синджеда больше не задевал ни одну из тонких душевных струн. Либо меняй мир, либо смирись с его несовершенствами, но никогда не позволяй себе презренной слабости, — должно быть, самый главный урок, который Виктору преподал учитель, и который он вынужден был запомнить на всю свою чёртову жизнь.       Смирение всегда давалось ему невероятно легко и вместе с тем невероятно тяжело примерно в той же степени. Виктор всегда повторял про себя, как заведённый, что всё в порядке, что его ничего из происходящего не касалось, но всё равно в итоге обнаруживал себя смертельно пьяным в тёплых и сильных объятиях Лейлы. Она никогда не задавала лишних вопросов, никогда не осуждала. Ей было всё равно, но иначе всё равно, не так, как высокомерному Пилтоверу, хищному Зауну или кому угодно другому. Она просто понимала. Так, как никто никогда не понимал, а Виктор был готов понимать в ответ. Только ей чужое понимание было не нужно, — она умна, сильна, красива, самодостаточна. Самая прекрасная, самая особенная; она, казалось, само шуримское солнце, что снисходительно делилось с ним, жалким и болезным, светом великого Знания. Рассказывала о истории своей родины, о богоизбранных императорах, о великих божественных воинах, о проклятой Икатии, из-за которой мир непременно однажды поглотит ужасающая Бездна. Иногда упоминала Ноксус и то, как ей приходилось участвовать в нескольких военных операциях во Фрельйорде; долго рассуждала о Билджвотере и его пиратах, не имеющих никакого представления о чести; вскользь рассказала о Демасии и их вечной борьбе с магией. Лейла открыла новый удивительный мир, который, казалось, был где-то там, далеко-далеко. Хотя, наверное, она и была тем самым целым миром.       Они так и не узнали ничего полезного друг о друге. Виктор рассказывал ей о драках, Лейла ему — о заказах. Ничего личного, никаких подробностей из биографий, никаких мечт и стремлений. Они узнали поразительно много, но при этом не узнали совершенно ничего. Так и остались самыми обычными незнакомцами из бара, что ничем друг другу не обязаны. После одной из ночей она просто ушла даже не попрощавшись, а Виктор долго потом лежал на деревянной скрипучей кровати и смотрел в потолок. Ему не нужно было её прощание. По крайней мере, он искренне хотел в это верить. Искренне хотел себя в этом убедить. Пролежав в тишине и полутьме, по ощущениям, целую вечность, он всё-таки поднялся, всё-таки оделся, всё-таки выпросил у болтливого Гарсии запасной ключ и сам закрыл скрипучую дверь. Больше ему здесь нет места, — уж этот намёк он вполне мог понять. Оставалось только смириться и не становиться обузой, бесполезным и бессмысленным багажом, что тянул на заунское дно. Лучше остаться чужой дурацкой историей, которую она, если повезёт, расскажет однажды беззубому шепелявому бармену. Так лучше для всех.       Виктор вернулся в свою маленькую нечестивую жизнь, с головой погрузился в бессилие, всё ещё отчаянно пытаясь игнорировать очевидное. Примерно через неделю бедняга-подопытный наконец сделал последний вдох и отправился на заслуженный покой. Синджед же вполне привычно распотрошил его, вытащил все интересующие органы, которые всё тем же безразличным тоном грозился внимательно изучить, а потом зашил тело и погрузил его во всю ту же ржавую тачку с кривым колесом. Виктор молча отправился на могильники вместе с ними. Хотел наказать себя за то, что убил уже второго человека в своей жизни. Не существовало на всём белом свете преступления хуже, чем бездействие, и, раз в Зауне нет небес, что могли бы покарать Виктора, то он прекрасно справится с этим сам. Всегда справлялся. Брёл за учителем, смотрел на холодную брусчатку под ногами, слушал скрип и дребезжание колеса, что, кажется, ехало прямо по оголенным нервам. Химические фонари лениво освещали путь тусклым грязным светом, а любые звуки разносились тихим эхом по узким улицам. В детстве всё выглядело иначе. В детстве всё выглядело не таким отвратительным и грешным, а учитель даже насвистывал какую-то глупую задорную мелодию. Кажется, это была популярная в Пилтовере детская песенка. Виктор хотел бы удивиться, когда узнал об этом, но он не удивился. Он уже ничему не удивлялся.       На могильниках всегда холодно, всегда темно, всегда грязно. Тачка остановилась у самого края «братской могилы», Синджед буднично наклонил её, после чего тело, спровоцировав небольшой оползень, стремительно скатилось с насыпи и в неестественной позе улеглось рядом с кучей точно таких же. Серая масса разнообразных трупов, разнообразного мяса, что когда-то было людьми, но теперь на них всем плевать. Виктор прошёлся по куче безразличным взглядом. А потом разглядел колготки в сеточку, и очередной вдох просто застрял у него в глотке. Думать стало слишком сложно, остался только импульс: Виктор относительно изящно спустился вниз, пробежался по трупам, чтобы добраться до неё. Чумная крыса, сидевшая на груди, на несколько мгновений застыла от страха, но потом с громким писком почти растворилась во тьме. Виктор опустился на корточки, провёл рукой по холодной смуглой щеке. Лейла даже так неописуемо прекрасна. Так спокойна, так величественна. Её лицо — театральная маска, навсегда запечатлевшая неземную красоту. Пустые карие глаза в темноте выглядели чёрными, а в густых волосах запутались какие-то куски не то бумаги, не то чего-то похожего. Казалось бы, теперь она — просто медленно гниющая плоть, поедаемая мелкими падальщиками, но раньше она была человеком, личностью, кем-то невероятно важным. Только вот… даже звёздам суждено однажды погаснуть.       Виктор не хотел оставлять Лейлу здесь, она была достойна лучшего, но, к несчастью, лучшего в Зауне банально не существовало. Он хотел бы взять её на руки, но тело окоченело, а он слишком слаб. Пришлось тащить, превозмогать, ловить на себе осуждающие взгляды сотен и тысяч одинаковых пустых глаз. На них всем плевать, но она — особенная; она этому презренному месту не принадлежала. Дойдя до насыпи, Виктор наконец поднял взгляд и столкнулся с праздным любопытством как всегда невозмутимого учителя. Можно было попросить его о помощи, можно было объяснить ему, что это не просто случайное тело, но Виктор не заслуживал помощи, а Синджед не заслуживал Знания. Оставалось молчать, и в тишине раздавался только шелест камней, осыпающихся с насыпи и едва слышный бессильный рык. Бесконечно слабый и жалкий, способный лишь разрушать всё, чего касались его тонкие пальцы. Это Виктор должен быть мёртв. Это он заслужил, чтобы память о нём навсегда растворилась в вечности, это он заслужил лежать здесь среди серой массы гниющей плоти, но не она. Не та, кто пережил почти прямое попадание в сердце. Не она.       Об острые камни Виктор расцарапал руки в кровь, но, упрямо сжав зубы, всё-таки дополз на самый верх. Осторожно уложил Лейлу в тачку, нехотя посмотрел на Синджеда, что слишком уж явно ожидал хоть каких-то объяснений. Виктор просто молча качнул головой, просто опустил взгляд в рыхлую землю, а потом, не зная, что ответить, показал окровавленные ладони. Буркнул: «Нужно обработать, иначе тебе придётся их отрезать». Учитель в ответ неопределённо хмыкнул, но послушно развернул тачку и погнал её обратно в Сточные ямы. Дышать стало так тяжело и больно, словно кто-то раскрыл грудную клетку и напихал туда мелкое стекольное крошево, но больше Виктор, на удивление, ничего не чувствовал. Его настигло ощущение, что он сидел в хлипком деревянном домике, пока на улице бушевала самая настоящая буря. Сквозь дырявую крышу на него капала вода, а сквозь тонкое стекло окна он видел лишь плотную стену дождя. Через щели в стенах свистел яростный ветер, но Виктор просто по инерции делал вид, что всё в порядке. Что это его не касалось. Ему было всё равно, пока всё тощее тело тряслось от невыносимого холода. К счастью, он пока всё ещё больше, чем просто тело.       Дорога до лаборатории сопровождалась напряжённым молчанием. Виктор почти мог представить, как в голове Синджеда скрипели шестерёнки, как он строил гипотезы и предположения. Он слишком самодоволен и горд, чтобы спрашивать в лоб, а Виктора эта гордость впервые за долгие годы не раздражала. Она наконец-то играла ему на руку. Хотя бы раз в жизни такое должно было произойти. На сильных предплечьях Лейлы бурые трупные пятна, а свет химических фонарей оставлял блики на чёрных волосах. Её одежда осталась нетронутой, а явных следов борьбы с первого взгляда обнаружить не удалось. Кто посмел убить её? Какая мерзкая тварь посчитала себя достойной потушить аж целое шуримское солнце? Уж точно не мелкие антресольные бандиты или отчаявшиеся беспризорники. Вероятно, кто-то большой и серьёзный. Вероятно, тот, ради кого она и приехала в Заун. Работа была спасением, она отвлекала от лишних мыслей, но она же почему-то и становилась причиной бесславной кончины. Иногда она убивала медленно, разрушая тело и разум, а иногда мгновенно, — сжигая в ядовитом пламени или настигая холодной сталью славного клинка. Всем им, должно быть, суждено однажды стать её жертвами.       Виктор уложил Лейлу на металлический стол, осторожно снял кожаную куртку, срезал ремни и тонкую кофту, пачкая светлую ткань собственной кровью. Он понял, что не мог её вскрыть. Его слабые руки и его не менее слабая душонка просто не способны сделать всё правильно. Ему нужен Синджед. Только он во всей Рунетерре был способен сделать всё правильно, только его тонкие, но сильные руки были достойны прикоснуться к разверзнутому нутру потухшей звезды. И учитель даже не стал ничего спрашивать, ему хватило всего взгляда, всего неловкого жеста. Он слишком умён, он слишком много знал, он был единственным на свете человеком, который читал Виктора, словно одну из сотен своих старых желтеющих книжек о высоких материях. Марико видела прошлое и будущее, видела одновременно миллионы различных версий одного и того же человека, но Синджед видел всего одну. И каждый раз смотрел на неё так внимательно, будто был способен снять кожу одним лишь взглядом. Он худший человек на свете, но самый лучший на свете учёный. Никто никогда не сравнится с его величием. Он та самая звезда, что, погаснув, непременно погрузит всю вселенную в бесконечную темноту.       Только сейчас Виктор заметил, что руки у учителя всё-таки больше не дрожали, и движения его наконец вновь стали плавными, невыразимо изящными. У мастера своего дела не должно быть чувств, не должно быть личных мотивов и глупой мерзкой эмпатии. Нужно просто видеть Цель, просто следовать за грандиозной Идеей, и только в таком случае возможно будет изменить этот грубый дефектный мир. Вероятно, Виктор ещё слишком слаб и молод, чтобы положить свою душу на алтарь великой и ужасной науки. Но он верил, что однажды мог бы сделать это. Однажды мысленный туман начнёт переливаться, словно северное сияние, и тогда Виктор найдёт в себе силы сделать отчаянный шаг, но пока он просто обрабатывал порезы и перевязывал ладони, краем уха слушая спокойный голос. Синджед, не обнаружив никаких смертельных ранений, взял ткани на анализ, оставил тело лежать на столе. Виктор смотрел на неё почти с другого конца лаборатории, пытался поймать то неуловимое, что было навсегда утрачено. Душа не в сердце, душа в голове, но он, пожалуй, слишком сентиментален.       — Оставь мне её сердце, — холодным тоном сказал Виктор, когда Синджед вновь вернулся к телу. — Не смей больше ничего трогать. Просто оставь мне сердце, а потом зашей её и верни на могильники. — Ответа ожидаемо не последовало, но тонкие руки погрузились в разверзнутую грудину. Учитель выполнил просьбу, продемонстрировал вполне обычное человеческое сердце, на первый взгляд неотличимое ни от какого другого. Они все внутри одинаковы, они все внутри презренное алое мясо и острые белые кости. Они все самая обычная кровь и плоть, просто химия и электричество в мозгу. В них нет ничего особенного. Нет и не было никогда.       Учитель положил сердце в одну из сотен банок, залил его светящейся жижей и отправил на полку к тысячам других безликих и бесполезных органов. Он зашил тело, он поменял свои бинты, а потом молча подошёл к Виктору. Если бы они не были знакомы, можно было бы подумать, что ему неловко, что он не мог подобрать слов, чтобы как-то выразить поддержку. Но у Синджеда всегда и для всего находились слова, он просто не любил их использовать. Ему проще говорить на языке действий и поступков, проще быть безразличным надменным мудаком, что вполне заслуженно смотрел на всех свысока. Но он всё равно всегда был рядом, всё равно всегда подавал руку помощи и всегда был готов спасти Виктору жизнь. Только вот зачем? Что особенного эти холодные серые глаза разглядели в нём? Почему из всех людей на свете равным себе Синджед посчитал какого-то жалкого заунского сироту, который не был способен даже распоряжаться собственной судьбой? Почему он вдруг стал не кровью, плотью и костями, а чем-то большим? Чем-то достойным такого пристального внимания? Виктор совершенно искренне не мог этого понять. А потом уже упрямо не хотел этого понимать.       — Знаешь, в своё время я похоронил родителей непростительно рано для Пилтовера. — Вдруг раздалось совершенно спокойно, и Виктор даже поднял на учителя безразличный взгляд.       — У тебя они хотя бы были, — глухо бросил он. Синджед привычно не отреагировал на это, но было в самой глубине светло-серых глаз что-то такое, от чего Виктору мгновенно стало тошно. Ему не нужно было ничьё сочувствие, но особенно ему не нужно было сочувствие именно этого человека.       — Мне жаль. — И, тем не менее, вот оно. Чувство, мерзко скребущее прямо внутри черепной коробки. Такое же больное и неправильное как и тот, кто его транслировал. Синджед был всё также невозмутим, и это ощущалось бы какой-то дурацкой социальной условностью, если бы он их не презирал всей своей гнилой душонкой.       — Мне не нужна твоя жалость. Займись своими делами. Это у тебя получается гораздо лучше, чем изображать то… — Виктор отвёл взгляд, легкомысленно пожал плечами. — что ты тут пытаешься изобразить.       Синджед едва слышно вздохнул в ответ, и в этом вздохе вдруг оказалось так много чувств, запертых в костяной клети чужого презренного тела, что Виктор даже растерялся на мгновение. Это было то Знание, с которым он встречаться, пожалуй, совершенно точно не хотел. Слишком сложно принять, что учитель тоже человек. Что он тоже способен чувствовать, способен совершать ошибки и способен пытаться их исправить. Он этого не заслужил. Не заслужил быть каким-то жалким пилтошкой в отглаженной белой рубашке, очередным мерзким эксплуататором из Верхнего города. Не заслужил быть самым обычным высокомерным учёным, которого бескрайние амбиции закономерно привели на социальное дно. Он заслужил только быть Идеей, недостижимой Мечтой. Люди слабы и грешны, они смертны. Но идеал никогда не умрёт, и память о нём никогда не растворится в холодной вечности. Этого Синджед заслужил. Только этого заслужили они все. Заслужили быть значительно больше, чем серой кучей одинаковых гниющих тел.       Лейлу отравили сложным и редким ионским ядом, что сразу же отметало возможность причастности почти всех заунитов, начиная с беспризорников и заканчивая аж целыми химбаронами. Им не хватило бы денег и изобретательности, чтобы придумать нечто подобное, они всегда действовали жёстко и прямолинейно, — таковы местные порядки. Вероятно, виновниками являлись пилтоверцы, а, учитывая, что дела у Лейлы всё-таки были именно в Нижнем городе, круг подозреваемых мгновенно сужался до одного-единственного пилтоверского клана. Ферросы — самые богатые и влиятельные люди в Верхнем городе, что строили свои омерзительные хекстековые заводы в Зауне, тем самым уничтожая и без того паршивые экологию и экономику. Виктор хотел бы сказать, что у них теперь непримиримая вражда до самой смерти, но он был никем. Просто маленькая крыска против огромного морского монстра, пожирающего всё на своём пути. У него не было шансов преподать им урок хороших манер. Оставалось только смириться.       Виктор вырвал лист из ежедневника, написал на нём послание для Лейлы. Он хотел бы признаться ей в вечной любви, но он никогда не знал любви. Он знал голод, страх, ненависть, но с любовью за всю свою короткую жизнь так и не столкнулся. Поэтому он выразил свои чувства иначе, он подобрал самые красивые слова, которые только знал. Он больше не плакал, а руки его больше не тряслись. Благодаря Марико он был уверен, что Жанна в любом случае не сможет передать это послание Лейле, просто потому что её душа отправится на вечную службу к совершенно иным богам, но он отчаянно хотел сделать всё правильно. Он отчаянно хотел сделать всё, что должен, а потом больше никогда о ней не грустить. Никогда не ждать, никогда не надеяться. Остаться наедине с ядовитыми мыслями и собственной больной головой. Он заслужил такое наказание за все свои грехи, хотя, конечно, удар молнией казался ему концом гораздо более милосердным. Только неба в привычном понимании для Зауна не существовало. Было лишь Серое небо, в плотном тумане которого и растворился желтоватый самолётик. А потом Виктор сидел и смотрел, как во тьме сверкали ярко-зелёные светлячки, медленно танцуя невероятно красивый вальс. Их любовь прекрасна, их жизнь скоротечна, их страдание длилось всего короткий миг. Виктор вдохнул туман полной грудью, а потом позорно закашлялся, чувствуя как тяжёлые химикаты разъедали его глотку и лёгкие. К несчастью, он всё ещё жив.