Вишневый сад

      Сукуна не из тех, кто умеет покорно сдаваться судьбе. Нежно-розовые лепестки сакуры разлетаются по всем владениям. Король Проклятий безжалостно дергает цветы из чувствительного носа и порванной глотки, из ушей, из глаз, из мелких царапин и крупных ран, появляющихся от трудов вишневого дерева, пробивающего себе путь наружу. Тело Двуликого, существующее лишь в сознании Итадори Юджи, постоянно ноет. Оно всё ещё нечеловечески сильное, мощное, но далеко не вечное. День и ночь Сукуна ведет борьбу с цветущим деревом внутри, безжалостно пронзающим острыми ветвями каждую ткань его мышц, впивающимся бутонами в каждую кость. Королю Проклятий не выйти из этой битвы победителем, покуда жива любовь в его бесполезном сердце.       Сукуна не из тех, кто умеет покорно сдаваться судьбе. От любви до ненависти – один шаг. Звучит так просто, а на деле сделать этот шаг у Двуликого никак не получается. Сукуна накачивает себя до чистого бешенства, неконтролируемого гнева, до хаотичного желания разрушать все вокруг. И Король Проклятий разрушает, мечет рогатые черепа об черные стены, бьет вымышленную им же хрупкую утварь, стирает свой трон до костяной пыли, до мельчайших атомов. Он думает только о Юджи, вспоминает все самые худшие и раздражающие качества тупого мальчишки, вроде честности, вселенской доброты к людям, смешливости, заботливости, ответственности. Двуликий призрак прибегает даже к самоутверждению в том, что сопляк ему неприятен, омерзителен и отвратителен, в том, что он его ненавидит всем своим каменным холодным сердцем. Но чем больше мыслей в голове Сукуны об Итадори, тем сильнее он погружается в тихий омут любви, на которую он, к несчастью, оказался способен.       Сукуна не из тех, кто умеет покорно сдаваться судьбе. Он мог бы спокойно отгородиться от сознания своего сосуда, перестать наблюдать за его жизнью и постепенно вообще забыть о существовании Итадори Юджи, как личности. Вот только любопытный сопляк, как назло, теперь приходит в гости сам, без стука и без сожалений. Мальчишка не злорадствует, это не в его характере. Лишь наблюдает за процессом умерщвления Двуликого демона. Впрочем, умирать Сукуна пока не спешит. Всё же он сильнейшее проклятие за последнюю тысячу лет.

***

– Знаешь, не будь ты проклятым духом, из тебя бы получился самый сильный маг в истории человечества. Думаю, ты был бы лучшим из лучших, сильнее даже Годжо-сенсея. Возможно, с твоей помощью проклятия были бы почти истреблены…       Юджи беспечно сидит на деревянном стуле, давно появившимся на территории Сукуны, вероятно, специально для него. Все проклятые владения заметно преобразились за время «цветочной» болезни хозяина. По черной глади воды плывут светло-розовые бутоны, нежные лепестки летают в воздухе, словно подгоняемые ветром. Картину даже можно назвать красивой, если не присматриваться к пятнам крови на цветах и выдернутым вместе с ветвями кускам человеческого мяса. Сам Король Проклятий располагается напротив своего гостя, в привычной позе «лотоса» для медитаций. И хотя слово «медитация» кажется полным противоречием хаотично-разрушительному характеру Двуликого, тысячелетнее проклятие ловко умеет совмещать несовместимое. Если бы Сукуна не был монстром во плоти, Юджи бы определенно восхищался им.       Вид у проклятия в теле человека откровенно паршивее здорового, но он всё ещё не выглядит ослабленным. Напротив, не смотря на спокойную позу, сам Двуликий находится в постоянном напряжении. По щекам, рукам и ногам медленно ползут ветви сакуры. Молодые бутоны цветов раскрываются на глазах. Так красиво… и жутко одновременно. Король Проклятий молчит, прикрыв тяжелые веки, но через некоторое время отвечает своему собеседнику. – Если бы я был магом, во-первых, я бы не примкнул на сторону жалких людишек. Во-вторых, проклятые духи никогда не будут на грани истребления, покуда живо человечество. Могу только предложить тебе истребить всех людей, тогда и с проклятиями будет покончено. – Вау, геноцид как решение проблемы. Это в твоем духе, – фыркает Юджи, наклоняя голову набок.       Сукуна лениво открывает глаза. Маленький розовый лепесток прилип ко внешней стороне глазного яблока, но зрачки не перекрывает. Двуликий пока не обращает внимания на сакуру, позволяя ей немного разрастись до следующего бессмысленного поединка с обрыванием веток. – В-третьих, если ты не заметил, я не только к шаманам, но и к проклятиям не питаю никакой симпатии. Я всегда был, есть и буду оставаться верным лишь одному себе. Неважно, буду я сильнейшим магом или сильнейшим проклятием. Оба статуса меня бы устроили. – Жалко, что ты злое проклятье, Сукуна. – Будь я злым человеком, ты бы смог меня полюбить?       Между этими двумя, так похожими внешне друг на друга, повисает долгое молчание. На лице Юджи застывает маска искреннего удивления и непонимания. Сукуна же непоколебим и непроницаем, словно скала, лишь в алых мятежных глазах можно заметить незнакомые прежде эмоции. В черных, словно крыло летучей мыши, зрачках плещется болезненная надежда на лучший исход. Там же притаились безудержная страсть, трепетное вожделение и слепая верность. Один приказ, одно слово, сорвавшееся с уст Юджи, и Сукуна сделает для него что угодно. Наплевав на старые принципы, сделает всё. В пределах возможного и невозможного. Всё.       Гримаса удивления сменяется неприкрытым напряжением. Губы Юджи поджимаются, а карие глаза опускаются и темнеют. Подросток думает о чем-то. Думает долго. Для нетерпеливого Короля Проклятий время словно замирает на месте. Его не раздражает медлительность Юджи. Скорее он даже наслаждается этими мгновениями. От завуалированного признания стало как-то легче, что ли... – Будь ты человеком с тем же характером, что у тебя сейчас – нет, – тихо отзывается парнишка, не поднимая на собеседника глаз, – да и, думаю, не проводи ты со мной всё своё время, такой как я тебе бы даже не приглянулся.       На лице Сукуны бутонами сакуры расцветает искренняя улыбка, впервые за долгое время. – Ты скорее прав, чем нет. Вообще-то я ненавижу таких слабых сопляков, как ты. – Я думал, тебе нравится Мегуми, – хмурится Юджи, скрещивая руки на груди, – поэтому, как дурак, избегал его в последнее время. – Ну, вообще-то ты сам это предположил. Я просто ничего не отрицал. – Угу.       Снова неуютное и напряженное молчание. Итадори хмурится, Сукуна без какого-либо смущения смотрит на парнишку в упор, буравя взглядом властных алых глаз. Окровавленные бледные лепестки сакуры покрывают ноги и плечи Двуликого. Он становится похож на розовый цветущий куст. На взаимность рассчитывать не приходится, но Сукуна не из тех, кто умеет покорно сдаваться судьбе. – Знаешь, ради тебя я бы мог измениться, – голос Двуликого призрака звучит твердо. Сомнений в том, что он сдержит свои слова, почему-то не возникает.       Лицо Юджи болезненно кривится, когда он все же решает поднять глаза на без памяти влюбленного в него Короля Проклятий. Короля Проклятий, одним взглядом обещающим принадлежать только ему. – Даже если бы я мог полюбить тебя, и ты бы действительно изменился… мне всё равно не избежать смертной казни. Другие маги никогда не поверят тебе, Сукуна. И мне тоже, покуда ты жив в моем теле. – Тогда просто отдай мне контроль на некоторое время, и я убью всех, кто посмеет покуситься на твою жизнь.       Юджи отрицательно мотает головой. Плечи его опущены, взгляд карих глаз безрадостный, громоздкий, тяжелый. От такого, наверное, даже у Сукуны ушла бы земля из-под ног, но, к счастью, он не на ногах и не на земле. – Боюсь, единственное, чем ты можешь мне помочь – это умереть. Тогда у меня появится надежда вернуться к обычной жизни…       Юджи исчезает вместе с дуновением ветра и лепестками пожухлой сакуры. Двуликий не останавливает подростка. Ветви назойливого дерева ползут вдоль истерзанного тела, цепляются за кожу, высасывают из него жизнь, кровь и слезы. Король Проклятий равнодушно закрывает глаза, прислушиваясь к смертельному шороху листьев внутри него. «Цветочная» болезнь – как бомба замедленного действия, которую невозможно обезвредить. Сукуна не из тех, кто умеет покорно сдаваться судьбе, но если перестать бороться – у Юджи появится призрачный шанс на счастье. Иногда люди действительно меняются ради других... и нелюди тоже.