Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 1

Шэнь Цинцю запомнил эту ночь на всю жизнь. Он уже неделю метался в лихорадке, вызванной очередным искажением ци, и ненавидел весь мир. Ненавидел Юэ Цинъюаня, что зорко следил за ним, присев на край кровати. Ненавидел У Янцзы, поманившего его обещанием силы и взамен на всю жизнь изуродовавшего мальчишке меридианы. Ненавидел собственное жалкое, слабое тело, с которым приходилось бороться, как с врагом, за каждый крохотный шажок на пути совершенствования. Ненавидел, наконец, себя самого – за слабость. За то, что не мог преодолеть эту слабость самостоятельно. За то, что все еще нуждался в помощи такого ненавистно благостного Юэ, который возвышался над ним благородным фениксом. За то, что эта помощь – и мягкая улыбка Юэ – все еще впивалась когтями в какой-то далекий клочок его души, не до конца обросший жесткой ледяной коркой. Шэнь Цинцю отчаянно хотел вырвать этот клочок и начать попросту ненавидеть Юэ. Шэнь Цзю – не мог этого сделать. Не мог отказаться от последней из глупых привязанностей, хотя и знал, что те приносят только боль и разочарование… В конце концов, Юэ не пришел за ним. И теперь – кто знает, когда он снова решит бросить Цинцю, как сломанный меч. Он уже один раз нарушил клятву. Бросил, увлекшись собственной счастливой судьбой. Забыл… - Не пришел, - едва ворочая языком, произнес владыка пика Цинцзин. И только потом понял, что сказал это вслух. Юэ встрепенулся, пытаясь разобрать – как ему, скорее всего, показалось – просьбу Цинцю. Разобрал. Застыл. Мягкая улыбка не дрогнула. - К тебе кого-то позвать, шиди? Ты хочешь кого-то увидеть? Шэнь послал ему взгляд, полный (как он надеялся) искренней злобы. Изящное лицо перекосилось, но выглядел измученный бессмертный, скорее, жалко. - Уже… не хочу, - выдавил из себя он, едва соображая из-за жара. - Уже… уже давно никого не жду. Слишком поздно… Юэ не изменил выражения лица, все так же улыбаясь – но глаза его потемнели. - Тебе нужно выпить лекарство, - сказал он спокойно, беря в руки бутылочку и привычным жестом слегка приподнимая голову Цинцю. - Тебе станет легче. Тот клацнул зубами в каком-то животном порыве, но все же дал влить темную жидкость себе в рот. Юэ положил его обратно, попытался влить немного собственной ци в разгоряченное тело шиди, но, столкнувшись с сопротивлением, просто поправил ему подушку и промокнул лоб. Как заботливый старший брат… как будто Цинцю не знал, что все это – притворство от начала до конца… - Не-на-вижу, - выдохнул он, на сей раз совершенно искренне. - Хватит обмана… хватит делать вид, что… что тебе на меня не плевать. Юэ ответил не сразу. Когда он заговорил вновь, его голос звучал мягче, чем когда-либо: - Я никогда не останусь равнодушным к твоей беде, Сяо Цзю. Не будь у Цинцю лихорадки, он бы расхохотался – а так получилось лишь выдавить горький смешок. - Шисюн… лжет еще более умело, чем этот Шэнь Цинцю. Глава пика Цюндин окаменел. Только пальцы впились в платок так, что затрещала ткань. - Шиди, тебе нужно поспать, - сказал он тихо и привстал с кровати, чтобы уйти. Уйти… снова. Почему-то это ударило больнее, чем вскипающая в искореженных меридианах ци – а ведь Цинцю сам старался прогнать “братца”. Тонкие, неуклюжие из-за жара пальцы схватили Юэ за расшитый рукав, не давая сделать и шага от кровати. Этот жест, казалось, удивил обоих: Цинцю смотрел на собственную руку чуть не с возмущением, на лице Юэ застыло абсолютно нечитаемое выражение. - Сяо Цзю… что-то нужно? - спросил он, послушно замерев на месте. - Позвать целителя? Цинцю скривился – оба заклинателя знали, как сильно он ненавидит признавать слабость. Пожалуй, из всех людей на свете в такие минуты он мог вытерпеть рядом с собой только Юэ. Исходил желчью, швырялся словами, бившими четко по болевым точкам, а впоследствии награждал ледяным молчанием на несколько дней… но, тем не менее, не гнал открыто. Не противился лечению. Целитель же в хижину мастера просто не вошел бы. - Сяо Цзю нужны ответы, - с трудом проговорил он вслух. Боль и жар владели его мутным, как кровь демона, разумом, и только поэтому эти слова смогли вырваться наружу через броню. - Сяо Цзю… нужно знать, почему. На что… на что ты его обменял. Юэ пошатнулся, как от сильнейшего удара. Но промолчал. Промолчал. Боль в груди Цинцю свилась в невыносимо тяжелый комок. И, как всегда, он отозвался на эту боль ответным ударом. Ядовитые слова, в отличие от оборванных искренних фраз, выплевывались сами собой – Цинцю умел ранить гораздо лучше, нежели быть искренним. - Забыл ли этот шисюн о своем обещании, крутясь перед зеркалом в новых одеждах? - процедил он, перекосившись. - Или, может, любуясь новым мечом? Новой заколкой в волосах? Решил ли он смахнуть грязь со своего нарядного платья, отрекшись от постыдного прошлого? Или же его прельстили сладкие вина и роскошные яства пика Цанцюн? О, возможно, совесть шисюна успокоилась на ложе прекрасной послушницы, сгладившей его вину ласками и поцелуями… Или изящный послушник смутил его сердце, заставив забыть о прежних клятвах ради тех, что гораздо приятнее и легче сдержать… Цинцю вдохнул, чтобы разразиться новой ядовитой тирадой, но – впервые за много лет – осекся, закашлялся и побледнел. Впервые за много лет он увидел в свете свеч влажные проблески на щеках Юэ. Всемогущий владыка стоял неподвижно, с застывшим лицом, не делая попыток ни освободиться, ни отвернуться, и – плакал. Плакал молча и открыто. Цинцю ожидал увидеть совсем не это. Он ждал ответной злобы – или, скорее, этого проклятого молчания, которое ненавидел даже больше себя самого – но не слез. Не этого почти беспомощного взгляда! Он резко откинул голову, сжимая зубы и зажмурив глаза. Через пару мгновений он услышал тихий, все такой же спокойный голос Юэ: - Боль не утихает? Боль никогда не утихнет, хотелось сказать Цинцю. Боль, которую сам Юэ, казалось, только пытался усилить своим поведением… - Почему? - проговорил он, наконец. Его собственный голос показался ему отвратительным скулежом, но тело, как всегда, его предавало. Мысли путались, как подыхающие рыбы в грязной реке; ци разрывала и без того хрупкие меридианы… Потом он будет убеждать сам себя, что болезнь не была всего лишь отговоркой. - Почему ты не пришел? Скажи… любой ответ. Мне нужен любой ответ. Если… если опять промолчишь, я никогда больше… сам никогда больше не скажу тебе ни единого слова. Жалкая, позорно детская угроза… но именно она неожиданно подействовала на Юэ лучше любых колкостей. Тот вздрогнул всем телом и перестал улыбаться, отводя глаза. Всесильный владыка, казалось, боролся сам с собой. Свободной рукой он попытался нащупать что-то на боку – там, где обычно висели ножны Сюаньсу. - Я… потерпел неудачу, - внезапно сказал он. Без вежливой улыбки, обычно сияющей на лице Юэ, тот выглядел смертельно уставшим, чуть ли не больше, чем Цинцю с его искажением ци. - Ты был прав. Моя торопливость меня погубила, Сяо Цзю. Я потерпел неудачу на Пути единения человека и меча… из-за собственной ошибки. Из-за того, что слишком спешил… боялся не успеть. Цинцю смотрел на него, широко распахнув глаза. Пытаясь понять, лжет ли Юэ. Нет, Юэ никогда не лгал… по крайней мере, до того, как предать его. И он так никогда и не научился толком притворяться так, чтобы Цинцю его в итоге не раскусил. - Мастер… заблокировал мое тело и меридианы, - негромко продолжил Юэ, все так же не глядя на Цинцю. - Меня заточили в пещерах Линси на год. Я бился, стараясь выбраться наружу, умолял, но так и не смог покинуть пещеры. Я… не смог. Я подвел тебя, Сяо Цзю. По собственной вине. Когда я примчался к тебе, я нашел лишь пепелище. Мне так жаль… и я никогда не прощу себе этого предательства. Шэнь пристально разглядывал лицо Юэ несколько секунд, пока не нашел то, что ищет. И вдруг – рассмеялся. Рассмеялся громко и искренне. Юэ нахмурился, резко поворачиваясь к Цинцю, пытаясь понять, не сходит ли тот с ума из-за искажения… И наткнулся на абсолютно разумный, полный какого-то злобного веселья взгляд. - Лучше бы шисюн пожалел самого себя, - выплюнул Шэнь, и его лицо исказилось: недоухмылка, похожая, скорее, на гримасу нестерпимой боли. - Посмотри: твой шиди рад, счастлив услышать, что ты страдал! Твой шиди не может сдержать восторга! Каким же отвратительным, недостойным человеком должен быть этот Шэнь Цзю, чтобы смеяться, услышав о твоей боли? И ради него-то ты бился о стены в пещерах Линси? Разве он достоин этого? - Сяо Цзю, - все так же мягко позвал Юэ, кладя руку на плечо Цинцю. Тот не отдернулся, на этот раз неохотно позволяя прохладной ци влиться в его тело. - Я это заслужил. Если это знание действительно стало для тебя таким радостным… я тоже счастлив. Цинцю умолк, и улыбка сбежала с его лица. Долгое время он разглядывал лицо Юэ, а потом вдруг издал странный гортанный звук, отпустил рукав Юэ и резко повернул лицо набок, отворачиваясь от шисюна. Юэ моргнул, замирая в легком недоумении. - Ты… хочешь попробовать заснуть, шиди? - спросил он. И затем, поколебавшись: - Мне стоит уйти? Цинцю окаменел под одеялом, даже не дыша. Но не издал ни звука. Юэ знал Цинцю - Шэнь Цзю - достаточно хорошо, чтобы понимать: если бы тот не хотел терпеть чужое присутствие, он бы четко это показал. Сейчас же… молчание, словно судорогой сведенные плечи… - Хорошо, - сказал Юэ почти неслышно. - Я останусь. Я побуду с тобой еще немного. Он снова присел на край кровати, не прекращая наполнять воспаленные меридианы Цинцю собственной ци, и под его ладонью напряженные мышцы Цинцю понемногу расслабились вновь. Как будто Шэнь и вправду уснул, измученный лихорадкой. Только один Юэ мог бы видеть, как дрожит кадык владыки пика Цинцзин. Только Юэ мог бы видеть, как расползается по подушке темное влажное пятно - там, куда ручейками стекают ненавистные Цинцю слезы. Как сморщилось обычно изящное лицо, сейчас меньше всего похожее на фарфоровую маску лика бессмертного небожителя… Юэ мог бы видеть все это, но не стал. Он не смотрел в ту сторону, не желая задеть гордость своего Цинцю. Гордость, которая чуть не погубила их обоих… - Какая отвратительно глупая история, - пробормотал Цинцю так тихо, что едва услышал сам себя. Искажение ци, которое чуть не оказалось фатальным – которое должно было оказаться фатальным – понемногу отступало. Лихорадка уходила. Ци переставала терзать его тело изнутри, как будто немного успокоился какой-то давний, неразрешимый внутренний конфликт. К утру Цинцю, наконец, забылся тяжелым сном. На рассвете его разбудил голос.