Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 1

Расчет Цинцю был до смешного прост. Задачей номер один было, конечно, попытаться снять проклятие. Оно периодически просыпалось, разворачивалось свитком перед глазами или бесчувственно бормотало над ухом – что-то про баллы; Цинцю не заботили эти бредни, и он не прислушивался. Только изредка на всякий случай пробегал глазами по свитку перед тем, как лечь спать. Рядом с изображением мешочка денег на свитке красовалась число “85” – очевидно, это и было загадочным количеством “баллов”. К нулю оно не приближалось. Цинцю пока не должен был умереть. Но в долгосрочной перспективе это его не спасало. Если проклятие снять не получится… Из всех многочисленных учеников, проходивших через пик Цинцзин, отомстить ему попытался (бы) только Бинхэ. Цинцю сделал резонный вывод, что в общем его педагогические приемы были вполне терпимы и не вызывали настолько сильного желания убить наставника – следовательно, если он всего лишь даст подонку небольшую поблажку, его собственные шансы выжить значительно повысятся. Цинцю долго ходил мрачнее тучи, вздыхал, бросал косые взгляды из-за веера на всех учеников без разбору – но ничего лучше не придумал. От одной мысли, что придется снова пресмыкаться – и перед кем, перед собственным учеником, выкормышем! – Цинцю трясло от отвращения. Но делать было нечего. По крайней мере, пока. Ради спасения собственной шкуры он пошел бы и не на такое: сам Цинцю считал, что, пожалуй, талантов у него всего два – упрямство и живучесть. С другой стороны… такое решение не показалось бы чересчур радикальным. Потому что, помимо коллекции вееров и навыков каллиграфии, у Цинцю была еще одна, чуть постыдная – для него самого – гордость. Цинцю гордился своими учениками. В основном эта гордость была сродни самолюбию: за счет успехов учеников в глазах окружающих рос и авторитет учителя. И, тем не менее… Цинцю изредка с горечью признавал, что он достиг своей вершины - как буквально, так и метафорически. Проблемные меридианы, несбалансированное ядро… Его собственное тело воевало против него. Каждый крошечный шаг на пути совершенствования приходилось выгрызать, выцарапывать в часах утомительных тренировок… только для того, чтобы очередное искажение ци отбросило его на три шага назад. Поэтому, несмотря на непрекращающиеся усилия, Цинцю все же не мог не осознавать: его единственный шанс добиться большего – сделать это за счет учеников. Иногда он чувствовал себя ужом, заползшим на вершину пика через тернии и камни – и наблюдающим теперь, как легко и свободно с этой вершины взлетают журавли. Выше, выше, туда, куда ему самому путь заказан… Зависть, тоска, бесполезные сожаления… и, все-таки, крошечные вспышки гордости. В конце концов, разве добились бы они того же самого среди дуболомов Лю-шиди или, того не легче, под крылышком суетливого Цинхуа? Тем не менее, такую внезапную перемену в учителе вполне объясняло бы нежелание позориться на приближающемся Собрании… Он не переживал за то, что его негуманные методы воспитания предадут огласке – Юэ практиковал невмешательство, а большинство остальных владык и сами не могли похвастаться особой снисходительностью к ученикам. Но вот никудышные совершенствующиеся… Их на пиках не терпели, и, всплыви история Бинхэ на поверхность, собратья долго еще перемывали бы косточки надменному Цинцю, так прогадавшему с выбором. Действительно, со стороны казалось, будто Цинцю не может смириться с провалом своих учительских навыков – вот и тащит звереныша за собой, как балласт… Не объяснишь же им всю едкую, ядовитую, но неоднозначную смесь эмоций, что вызывал у учителя мальчишка. Зная о давней – и взаимной – неприязни, которую к нему испытывал Лю Цингэ, Шэнь гадал: запомнил ли Бог Войны талантливого щенка, которого увели из-под его носа? Сам Цинцю запомнил бы такую обиду на всю жизнь и, поменяйся они местами, непременно постарался бы исподволь побольнее ткнуть Цингэ носом в отсутствие прогресса у “украденного” ученика… Лю-шиди вряд ли бы стал заниматься подобной тонкой дипломатией, просто задав вопрос в лоб – если, конечно, он вообще помнил об этом случае. Паранойя шептала: помнит. Помнит о каждом неосторожном шаге, о каждой ошибке, чтобы однажды… однажды… Так или иначе, Цинцю сам – сквозь сжатые зубы – признавал: Бинхэ был проблемой по многим причинам, и теперь ее надо было как-то решать. Начнем, пожалуй, с простого… Цинцю поднял задумчивый взгляд от страниц книги о проклятиях, которую штудировал уже второй день. Из окна библиотеки был хорошо виден дровяной сарай. Нужно ли что-то менять с этим моментом? Какое-то время Цинцю раздумывал, стал бы Шэнь Цзю мстить всем людям, в чьих дровяных сараях ему приходилось ночевать. Выходило, что нет: сарай намного лучше сна под открытым небом. С другой стороны, даже в ненавистном ему поместье Цю он спал внутри, со всеми слугами… Если бы изверг Цю лишил его даже этого удобства и выгнал его спать в дровяной сарай, убил бы его Цзю? Цинцю вздохнул и согнал с лица гримасу. Да, несомненно. Не сразу и не только за это, но выходило, что сарай определенно мог стать той самой каплей, которая заставляет содержимое чаши перелиться через край. А ведь еще были тренировки, к которым подонка нужно было допустить – и на которых его щенячий восторг прорывался бы без передышки. Были неправильно выученные основы, требующие отдельного внимания. Были, наконец, многочисленные обязанности, которые нужно переложить на кого-то еще! Цинцю со стоном потер лоб. Нет, ничего. Ему только нужно продержаться до момента, когда он снимет проклятие – и все вернется на круги своя. - Звереныш… - вырвалось почти рычанием. Как только он освободится, он лично высечет Бинхэ – и плевать, что подумают другие владыки. Но как же он не хотел решать вопрос с дровяным сараем! *** Как ни странно, этот вопрос помог решить не кто-нибудь, а Лю Цингэ. Очевидно, сработало правило про минус на минус. Цингэ решил притащить на пик в качестве подарка тушу ядовитой, но по-своему красивой вепрецапли – которая, к тому же, являлась редкой животинкой, ценным трофеем и источником дорогого пурпурного пигмента. И при этом – жутко воняла. Что, скорее всего, и помешало Цингэ благополучно оставить трофей на собственном пике. В общем-то, подарок был вполне в духе Бога Войны: спасибо, конечно, но взамен очень хочется набить дарителю морду. Чего Цинцю действительно очень хотелось, в духе не слишком стесненного приличиями уличного мальчишки. Однако вмазать Лю-шиди ему не позволяли ни репутация, ни физические возможности – оставалось только скрипеть зубами и отвечать точечными ядовитыми уколами едких фраз, которые не приносили столь же сильного удовольствия. Тем не менее, ценность вепрецапли не позволяла выкинуть или сжечь трофей, но и бросать ее на открытом воздухе было откровенным мазохизмом… поэтому туша отправилась в дровяной сарай, заняв в нем все свободное пространство. Бинхэ честно постарался вынести этот удар судьбы, хоть и изрядно померк при мысли, что ему придется делить территорию с источником нестерпимой вони. Кое-кто из учеников захихикал… - И речи быть не может, - надменно обронил Цинцю, пряча лицо за веером. - Запах въестся в тебя намертво, а вторая вепрецапля на пике нам ни к чему. Дождавшись, пока стихнут смешки, он великодушно разрешил Бинхэ перебраться пока в жилище младших учеников… рассчитывая потом очень удобно забыть о временности такого размещения. Таким образом, гордость была сохранена, вопрос решен – а сам Бинхэ внезапно удивил: вместо привычной попытки рухнуть на колени только вежливо склонил голову. Что же, с этим… с этим можно было еще как-то жить. Ладно. Вопрос размещения проблемного ученика можно было считать решенным. Цинцю хмыкнул. За какие еще прегрешения он сам… нет, Шэнь Цзю мог убить своих обидчиков? Хозяина Цю – за издевательства. У Янцзы – за издевательства и то, что намеренно сделал его, по меркам заклинателей, калекой. В конечном счете Янцзы погиб не за это, разумеется, но рукой Цзю в момент удара руководило не только желание защитить Юэ… …Странную, совершенно ему не свойственную попытку провести ассоциации Цинцю удушил в корне. Так, хорошо. Никаких порок… сверх допустимого. Пожалуй, можно ограничиться ударами веера – нужно же как-то держать подонка в узде, в конце концов. Шлепок веером был не так унизителен, и поэтому ему так или иначе подвергались все ученики пика Цинцзин… и при этом деревянные бруски под ударами веера Цинцю разлетались вполне показательно. К урокам подонка Цинцю тоже начал допускать – через такое отвращение и такой скрип зубов, что никто не осмелился толком возразить против участившегося присутствия звереныша. Несколько раз он обронил в присутствии младших наставников, что не желает, чтобы один-единственный выродок позорил весь пик… а те слишком хорошо знали, до какого предела может дойти упрямство (и гордыня) их владыки, чтобы удивиться такому решению. Далее… следовало заменить руководство мальчишки. Мысль об этом вызвала у Цинцю неясную дрожь. До сих пор… до сих пор Бинхэ учился по его собственному руководству. По конспектам, которые когда-то вел Шэнь Цзю. Записывал чуть ли не на коленке в минуту привала, игнорируя ставшую привычной боль в меридианах и мышцах, отмечая каждую крохотную подсказку Янцзы и собственные размышления. Кое-где бумага покоробилась: Цинцю уже и не помнил, пролил ли он воду на книгу – или, может быть, слишком сильно сжимал страницы потными от лихорадки пальцами. Он и не стремился вспоминать. Все, связанное с Шэнь Цзю, он собственноручно постарался убить и закопать в глубинах памяти. Цинцю никогда бы не смог толком ответить на вопрос, а почему, собственно, он когда-то выдал мальчишке именно эту тетрадь. Записанные в ней термины были правильными, почерк – не по-ученически твердым… Усомниться в верности записанного необразованный звереныш не смог бы. И все же конспекты были, мягко скажем, неполными. Много воды и беспорядочных блужданий с взвесями верных мыслей, до которых еще нужно было добраться – а с учетом того, что писались конспекты исключительно для собственного использования, добраться было сложно. Кроме того, многие из методик давали сильную нагрузку на меридианы и только еще формирующееся ядро… в сочетании с экспериментами Янцзы эти методики, повторяемые многократно, наносили непоправимый вред. Без внешних влияний… да, через еще пару-тройку лет таких упражнений у подонка начались бы проблемы с ци. Тормозилось развитие ядра, ухудшался контроль, совершенствование шло извилистыми дорогами… но постоянные мучительные искажения ци зверенышу не грозили. Хотя иногда, в минуты особенно сильных и постыдных припадков, Цинцю лихорадочно грезил: если надломить твари ядро… скрутить, выжечь меридианы, вырвать с корнем талант… обрубить любой шанс на то, чтобы достичь истинных высот… пусть помучается, так же, как мучается сам Цинцю… Но – не стал. Не сделал. Это, возможно, делало его чуть лучшим наставником, чем У Янцзы… но Цинцю не обманывал себя: разница была не слишком велика, да и планка была настолько низко, что практически лежала на полу. Ладно. Цинцю попросту вызвал звереныша к себе, отобрал у него руководство и швырнул в огонь с решимостью мазохиста. И, наблюдая, как языки пламени съедают и корежат аккуратный почерк Шэнь Цзю, подчеркнуто равнодушно бросил: - Возьмешь руководство у кого-то из товарищей. И перепишешь. Вручную. Бинхэ, с тоской и растерянностью следящий за огнем, при звуке голоса учителя подобрался, натянул на лицо маску отстраненного почтения и кивнул. И умчался – очевидно, искать кого-то, кто не побрезгует поделиться книгой. Цинцю почти не заметил его ухода, неотрывно глядя в огонь. На мгновение он шагнул вперед, охваченный неясной тоской – и желанием выхватить книгу из огня, спасти то, что можно… Он не шагнул. Не выхватил. Он стоял и следил, как бумага рассыпается в коричневую пыль в огне жаровни, и тоска утихала – переходила в привычную пустоту. Все верно, все правильно. Что-то должно сгореть, чтобы можно было двигаться дальше… да и, в конце концов, это всего лишь старые, неверные записи. Он и сам не знал, почему хранил их до сих пор. Кому какой от них прок? Покачав головой, мановением руки он затушил огонь и вновь отправился в библиотеку. Все эти временные меры были нужны только на крайний случай, если за отведенные Цинцю несколько лет он не успеет развеять наваждение. Если бы он успел… что же, все вернулось бы на круги своя. Ладно… Ладно. Продержаться еще немного, и можно будет жить дальше. Но сколько же мороки, оказывается, от одного-единственного будущего убийцы!