Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 1

Ну что же, Цинцю не зря носил неофициальное звание стратега школы Цанцюн. Он перечитал историю, на этот раз вчитываясь даже в столь ненавистные ему постельные сцены. Законспектировал важные моменты, нарисовал временную линию, а также выписал интересные детали техник, мест обитания чудовищ и произрастания редких растений. Эти сведения он собирался потом проверить – либо лично, либо послав учеников под благовидным предлогом. Верить на слово проклятию он все еще не собирался, тем более, что некоторые расхождения уже были налицо, но стоило признать: его действительно стоило принять во внимание. По-хорошему, надо было сразу так сделать… откинуть эмоции, подумать как следует головой… но нет же, распереживался, как манерная девица. Ой, умен твой учитель, Ло Бинхэ, умен и многомудр! С другой стороны, сейчас у него было накоплено достаточно информации для следующего шага. И следующее, что сделал Цинцю, – устроил допрос Системе. Расспрашивал долго, с удовольствием бывалого садиста. Витийствовал, заговаривал зубы и нежно, почти ласково выпытывал крохи информации. Система, кажется, несколько опешила от подобного наскока и быстро замкнулась, отвечая односложно или пытаясь отделаться общими фразами… только вот Цинцю мог разговорить даже дипломата в десятом поколении, который даже о погоде не может поговорить, не солгав. Больше всего его интересовали начисление баллов – поскольку проклятие старалось его уверить, что от них зависит его жизнь в краткосрочной перспективе – и возможность изменить будущее, так как в долгосрочной перспективе он точно так же планировал выжить. Собственно, с них он и начал. Баллы немного напоминали ему оценки на государственных экзаменах, которые сдавали его ученики, решившие вернуться в мир. Сперва Система пыталась его уверить, что “баллы” он зарабатывает, когда Бинхэ становится сильнее (вот еще!), но тут Цинцю вынул тетрадь. И с энтузиазмом перечислил все собственные действия, никак не связанные с силой звереныша, но тем не менее принесшие ему баллы – включая то самое случайное спасение Цингэ. Проклятие пошло на попятный, оговорившись, что отсрочить смерть также можно, добившись большего расположения ученика… однако Цинцю вновь мило улыбнулся уголками губ и напомнил, что строгий учитель не всегда вызывает к себе любовь. Как будут оцениваться действия, которые сделают подонка сильнее, но при этом разозлят его? И, напротив, будет ли правильным разбаловать щенка, превратив его в холеного изнеженного питомца, но вместе с тем лишив его изрядной доли силы? Кроме того, как сюда вписывается тот же Лю-шиди, который едва ли перекинулся с Бинхэ двумя словами за все время и не был связан со зверенышем пока что даже косвенно, через сестру? Этот брак, по записям Цинцю, должен был случиться только через семь лет – но баллы-то он получил сразу. Почему? Система, кажется, споткнулась на полуслове, и Цинцю улыбнулся шире. Новая, неохотно выданная, версия гласила: сила важнее расположения, но при этом рассчитываются обе отдельно. Уход в минус по одному параметру можно было выправить за счет второго. И царила надо всем… красота сюжета. Кажется, проклятие больше всего стремилось к тому, чтобы получившийся хаос был как можно более захватывающим… В принципе, многие демоны-сказочники добивались того же, и покойный Фа Тао явно не был исключением. То есть, Цинцю мог делать практически все, что угодно, если подонок от этого как-то выигрывал – или если его действия могли показаться забавными равнодушному наблюдателю со стороны. Как мило. Цинцю никогда не испытывал тяги к писательству – но сейчас ему предстояло стать персонажем собственной истории... Как упомянуло проклятие, баллы также можно было тратить самостоятельно… чего Цинцю решил не делать до последнего. Он не сильно нуждался в подачках, да и уверенность, что очередное неверное движение рядом со зверенышем его не убьет, была намного ценней. В конце концов, что такого ему могут предложить демонические силы, чего не сможет добиться он сам? Цинцю кривовато усмехнулся. То, чего он действительно хотел… было вне досягаемости и человеческих, и демонических практик. Кроме того, как он выяснил, событий будущего вполне можно было избежать – если только те не считались необходимыми для “сюжета” или усиления Бинхэ. Цинцю долго и нудно добивался от Системы конкретных критериев этой “необходимости” и, кажется, умудрился задолбать бездушный магический конструкт до умопомрачения, но таки выбил информацию. А именно: строгих критериев не было, и, как и в общей системе баллов, оценка проводилась гибко в зависимости от конкретной ситуации. То есть… при случае, эту оценку можно было оспорить. Цинцю нежно улыбнулся самому себе. Хорошо. Он вообще умел добиваться своего и не сомневался, что в случае чего сможет уболтать проклятие. Система, кажется, уже сама жалела, что вообще с ним связалась, но вариантов не было у обоих. Цинцю на всякий случай потребовал от проклятия доказать, что ему действительно вообще что-то угрожает при потере баллов… и немедленно рухнул на пол, беззвучно раззявив рот в проглоченном вовремя вопле боли. Иллюзорное изображение зажженной палочки благовоний перед его глазами отмерило время, потухло и исчезло - и вместе с ним ушла и агония, так же внезапно, как и началась. Ну что же, вот и доказательство… Далее, в проклятии было несколько моментов, которые Цинцю ранее временно отмел как менее экстренные, но тем не менее нужно было заняться и ими тоже. Шан Цинхуа… Нервный, дерганый, бестолковый, но при этом крайне осведомленный человечек, занимающий свой пост не просто так. Однако до этого момента Шэнь считал, что Цинхуа был обязан титулом собственным управленческим навыкам и небывалому кругозору (которые признавал даже он сам), а никак не поддержке демонов. Цинцю коснулся веером губ, размышляя. Предательство одного из владык требовало вмешательства – но только при условии, что это предательство действительно совершилось. А это нужно было еще как следует проверить. Если жизнь Бинхэ он мог поставить на карту просто из предосторожности, то дела Цанцюн уже требовали большей рассудительности. Да, двоедушие, да, трусость... Но Цинцю уже давно не обманывался на собственный счет. Наконец, Цю… Цю Хайтан. Думать о ней до сих пор было тяжело, по многим причинам. Он до сих пор не знал, было ли ошибкой оставить ее в живых – хотя иначе он поступить просто не мог. Цинцю… в некоторой степени ее понимал. Обозленная женщина, что станет краеугольным камнем обвинения… Девочка в белых шелках, растущая за закрытыми дверьми, как тепличное растение – не знающая ни сквозняков, ни боли и не способная даже представить, что ее брат может поднять руку на другого человека. Разумеется, она захотела бы отомстить… К тому же, все-таки она тоже носила фамильное имя Цю. Даже маленький белый цветок каллы несет в себе яд корня, на котором он вырос… Но даже так, столько лет спустя, даже зная о том, сколько боли она может ему принести – Цинцю не желал ей смерти. Да, с этой проблемой тоже стоило разобраться, но… иначе. Хотя бы ради того, чтобы то давнее решение отвести меч не было ошибкой. С этим можно уже было работать. По сведениям проклятия, до следующего значимого события – вторжения демонов – оставалось еще несколько месяцев… если только и это событие не сдвинулось во времени. Ну, да ладно. И не из такого выкарабкивались. Проверка наводок по ценным материалам позволила совместить приятное с полезным. Цинцю без тени сомнения начал посылать Бинхэ с заданиями – то с другими учениками, то в одиночку, если был шанс, что другие ученики попросту не выстоят против монстра. Собственно, Цинцю все еще смутно надеялся, что удача звереныша рано или поздно закончится, и он сам не вернется с очередной прогулки. А если вернется – то хотя бы притащит с собой что-то полезное. Должен же он как-то оправдывать свое существование… И Бинхэ неизменно возвращался, практически невредимый. И неизменно бросал к ногам Цинцю все новые и новые победы, с надеждой заглядывая тому в глаза. Ждал – гордости, одобрения. Похвалы. Смешно. Собственно, здесь был виноват сам Цинцю – привадил. Стоило только пару раз, забывшись, кивнуть поганцу на уроке, чтобы тот решил, будто у него есть шанс. Будто он и вправду может на что-то рассчитывать… Смешно, в самом деле. У вылазок Бинхэ был еще один неожиданный эффект – ученики, которым “везло” уйти с ним в экспедицию, возвращались неизменно подобревшими к щенку. Возможно, свою роль сыграло и то, что Цинцю прекратил негласно поощрять травлю. А может, детишкам было просто совестно продолжать издевательства после того, как они с Бинхэ несколько дней подряд прикрывали друг другу спины. Все-таки ученики Цинцю обладали куда более высокими моральными принципами, нежели он сам – досадное неудобство для них, удачная возможность для него самого. Даже Мин Фань, известный своей – мягко скажем – предвзятостью, и тот после совместного похода явился на пик каким-то пришибленным. Как осторожно выведал Цинцю, в совершенно обыденной вылазке за ингредиентами мальчишки наткнулись, вместо искомых Императорских Жемчужноголовых Питонов, на Императорских Алмазноглазых Кобр, которые отличались куда менее покладистым нравом. Что именно случилось, ни один из них так и не признался, отговариваясь в отчете расплывчатыми фразами. Однако Цинцю имел смелость подозревать, что звереныш либо очаровал Мин Фаня, либо каким-то образом оставил его у себя в долгу, потому что после этого похода Мин Фань перестал лютовать так уж явно. Цинцю, в общем-то, не заботили ни стычки, ни романы учеников, пока те не затрагивали интересы учениц, поэтому он придерживался тактики невмешательства. Притащили шкуры и яд, внесли поправки в сведения об ареалах обитания – и ладно, а там хоть до вознесения вдвоем досовершенствуйтесь, ему-то что. Бинхэ же… обнаглел, по крайней мере, по меркам Цинцю. Развернул плечи, даже начал осторожно перешептываться с другими учениками на занятиях… Он все меньше походил на больную, заискивающую шавку, и Цинцю вопреки самому себе начал замечать, что вместо яркой, всепоглощающей ненависти мальчишка вызывает у него только тягостное раздражение. И вымещать свою злость на звереныше уже было не так приятно – теперь это не приносило такого же странного оглушающего катарсиса, который чуть смягчал огонь ненависти владыки к самому себе. Бинхэ все еще был ему противен, и Цинцю не собирался забывать о картинах собственной возможной смерти от его рук. Однако все же… все же иногда, забывшись, он кивал щенку, отмечая его прогресс. Всего пару раз, ненароком, излишне сосредоточившись на занятии и на мгновение забыв, кто перед ним стоит… и все же… Да, Бинхэ отныне исправно обеспечивал его информацией и припасами. Да, на пике он мелькал гораздо реже и поэтому попросту не успевал его так уж выбесить… И все-таки была еще одна, и чуть ли не основная, причина, по которой Бинхэ периодически доставались внимательные взгляды его наставника. Бинхэ… учился. Не только на тренировках и занятиях, нет. Конечно, прогресс шел и в учебе тоже – после всего какого-то десятка отчетов и эссе, разорванных на клочки у него перед лицом, он начал писать довольно сносные документы с поползновениями в оригинальный слог. А после пары почти запоротых миссий и одной честно заслуженной порки с ласковым разносом он еще и дошел, что для достижения общей цели командная работа бывает важнее личных амбиций… Но больше всего поражал тот факт, что щенок начал хоть как-то притормаживать перед тем, как рвануть вперед или ляпнуть что-то невпопад. Казалось, что давняя псевдодогадка о том, что именно требуется от него учителю, заставила мальчишку отрастить вторую голову – потому что теперь он периодически даже пытался думать. Цинцю хмыкал – кто бы его такому научил на Байчжань? Скорее, отбили бы последний разум… А Бинхэ все рвался в библиотеку, явно решив, что там сокрыты ответы на все загадки Поднебесной. Раз за разом он испрашивал разрешения – и раз за разом получал отрицательный ответ с последующим наказанием за нахальство: как правило, очередное эссе и очередные десять кругов вокруг пика. Однако… на пике Цинцзин ценились не только послушание, но и самостоятельность. А также изворотливость, необходимая, чтобы сочетать одно с другим. И этот урок Бинхэ тоже предстояло изучить. Цинцю не питал иллюзий – скорее всего, поганца надоумил кто-то из старших учеников, с недавнего времени негласно взявших мальчишку под крыло. Но все-таки он почувствовал что-то вроде тени удивленной гордости, когда Бинхэ подошел к нему и сообщил нарочито спокойным тоном: - Учитель, этот недостойный имел смелость зайти в библиотеку и взять несколько книг. - Вот как, - протянул Цинцю, внимательно разглядывая звереныша из-за веера. - Подобная смелость не может остаться безнаказанной. В качестве наказания ты напишешь эссе о важности послушания… и сделаешь восемь кругов вокруг пика, немедленно. Разумеется, наказание будет куда более строгим, если взятые тобой книги будут возвращены в ненадлежащем состоянии. Бинхэ изумленно воззрился на него, и в темных глазах щенка можно было явственно разглядеть напряженную работу мысли. Цинцю вновь почувствовал почти-гордость – скорее за самого себя: все-таки из него вышел не самый пропащий учитель, если он смог расшевелить даже этого… физического совершенствующегося. Осталось только продемонстрировать, что попытка скрыть следы преступления и не признаться будет наказана куда строже. Самостоятельность, чтобы поступить по-своему; послушание, чтобы не натворить при этом дел; здравый смысл, чтобы догадаться о возможности подобного сочетания… Цинцю называл это “подготовкой к взрослой жизни”, хотя остальные владыки выбирали выражения покрепче. Как самолюбиво считал Цинцю, в тех говорила исключительно зависть.