Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 1

Жизнь Цинцю делилась на плохие дни и хорошие. В хорошие дни... ему не приходилось силой вытаскивать себя самого из постели. Его навязчивые тревожные мысли отступали хоть на шаг, не застилали разум сплошной пеленой, через которую надо было продираться. В последнее время в такие дни он даже мог иногда всерьез чем-то заинтересоваться, начать новую книгу, взять в руки кисти, растревожить струны забытого инструмента… В хорошие дни он чувствовал себя живым. Его забавляли ворчание Цингэ и первые наивные попытки Бинхэ проявлять самостоятельность. Он кивал ученикам, чувствуя искры гордости за них и самого себя. Он внимательно присматривался к улыбкам Юэ, выискивая искреннюю радость, искреннее благодушие. В хорошие дни он, наконец, чувствовал, как будто ему было, зачем жить… Однако хороших дней было немного. Их стало больше, гораздо больше с момента признания Юэ, но – они все еще перемежались плохими днями. Плохих дней в памяти Цинцю одновременно было слишком много и слишком мало – они растекались сплошным серым маревом, сливались в единую студнеподобную массу без границ. Дни, в которые не хотелось шевелиться, в которые гнев тлел в нем низким, изматывающим пламенем... Дни, когда он вновь рявкал на учеников и давал волю сложенному вееру. Когда он снова отгораживался ото всех, огрызаясь на попытки приблизиться. Когда ему было тошно от самого себя, но при этом изменить он ничего не мог – как будто он был не более, чем наблюдателем, пока за ниточки дергал кто-то другой. Отдельные воспоминания Цинцю редко были связаны с плохими днями. Одно, впрочем, уловить удалось. Цинцю проснулся тяжело и через силу – как будто, наконец, продрался сквозь толщу воды на поверхность. Он с трудом сел на кровати, словно и впрямь вытаскивал неподатливое уставшее тело из воды. Его простыни пропитались пóтом; его разум был все еще объят стремительно ускользающим удушливым сном. Он не помнил деталей, но, кажется, в этом сне был огонь – и отчаянный бег, то ли от кого-то, то ли за кем-то. Кажется, в этом сне он держал ржавый меч. Было еще темно. Цинцю, тяжело дыша, встал и стянул с себя отвратительно липкое от пота белье, а потом отбросил его в сторону, не глядя. Кое-как обтерся, нашел и набросил новые одежды. Сел на край кровати. С нажимом провел ладонью по лицу, как будто пытаясь содрать прилипший к коже сон. Он все не мог проснуться полностью. Ощущение паники и безысходности не покидало его. Собственная комната казалась ему пугающе тесной, хотя он точно знал, что опасности нет, что дверь заперта изнутри его собственной рукой, что никто не распахнет ее, чтобы… Чтобы… Цинцю вскинулся с кровати, накинул верхнее платье, дрожащими руками отпер дверь и почти выбежал на улицу. Он быстрыми шагами обошел хижину, дыша полной грудью в попытке успокоиться. На свежем воздухе ему и впрямь стало легче. Шелест бамбука, журчание воды, предрассветное пение птиц… Владыка оперся рукой о стену хижины, заставляя себя дышать глубоко и ровно. Сон постепенно растворялся в потоках прохладного ветра. Что это он, в самом деле, размяк? Он – не раб Шэнь Цзю, бесхребетный и жалкий. Он – гордый, возвышенный, бессмертный совершенствующийся. Он не должен чувствовать себя так, будто за ним гонятся, будто его за что-то накажут. Он не должен так трястись, не должен, не должен, нельзя… - …Учитель? Цинцю, пораженный, резко обернулся. На него смотрел Бинхэ – смотрел странно и как будто осторожно. Он был одет, кажется, с таким же тщанием, как и сам Цинцю – верхняя одежда, накинутая на белье. Звереныш не знал, что делать: он замер в нескольких шагах от учителя, не решаясь подойти ближе. Шэня как будто окатило горячей волной стыда и смущения. Как же гордо и возвышенно он, должно быть, выглядел – со спутанными волосами, в небрежно запахнутых одеждах! Он быстро выпрямил спину, не желая показывать слабость – и рявкнул: - Что тебе надо, щенок? - Ничего… но… – Бинхэ замялся. – Учитель… Все ли в порядке? Цинцю ничего не сказал, только смерил его ледяным, презрительным взглядом. Слава небесам, звереныш тут же все понял и вовремя выкрутился: - Мне не спалось – я услышал шаги учителя и подумал, что, возможно, он увидел какую-то опасность… Оба они понимали, что это всего лишь дурная отговорка и на самом деле Бинхэ имел в виду совсем другое – но Цинцю все равно процедил: - Верно. Однако мне только показалось: должно быть, меня разбудил ветер. А теперь исчезни. Не хватало еще, чтобы ты и ночью устраивал неприятности. Пробормотав не слишком искренние извинения, Бинхэ послушно скрылся. Цинцю же, не желая наткнуться еще на кого-то, с содроганием вернулся в дом. Возвращаться ему совсем не хотелось – более того, одна мысль о сне заставляла его сердце сжиматься. Он не хотел возвращаться в кошмар. Не хотел вновь, раз за разом, переживать самые страшные моменты своей жизни. В духоте спальни его опять забила дрожь. Комната смыкалась над ним, стены нависали, грозя завалить его с головой. Как будто бы он никогда и не сбегал из поместья, как будто он все еще маленький дрожащий раб – и скоро дверь распахнется, чтобы хозяин выволок его и швырнул под удары кнута. И от этого ему хотелось выть и бросаться на стены. Иногда ему казалось, что, несмотря ни на что, несмотря на все его попытки уничтожить в себе грязного, отвратительного мальчишку-раба Шэнь Цзю… на самом деле все было ровно наоборот. Что это Шэнь Цзю, щурясь в издевательском упоении, раз за разом рубит ржавым мечом по его душе, тащит его обратно в горящее поместье Цю, не дает забыть об агонии искалеченных меридианов. Что это Шэнь Цзю, слабый, ненавистный, тем не менее властвует над ним – и не дает смириться. Не дает забыть. Не дает уйти из вечно полыхающего дома. Цинцю боялся, что, усни он, кошмар продолжится – однако и бессонная ночь была не лучшим вариантом. Его веки смыкались сами собой от усталости, будто он совсем не спал уже тридцать дней – настолько его утомил кошмар. Ну что же, он решил рискнуть. Вернув верхнее платье в шкаф, он снова лег на остывшую за это время постель и закрыл глаза, из последних сил надеясь, что не увидит снова этот сон- И вновь провалился в огонь, маленький, слабый, с тупым мечом в дрожащих пальцах, – снова забился в страхе и ярости, снова ощерился при виде темной приближающейся фигуры… - Учитель! Шэнь Цзю обернулся – …Владыка пика Цинцзин, второй из горных лордов Цанцюн, гордый и спокойный Шэнь Цинцю обернулся. Он приподнял тонкую бровь. Среди изящных стеблей бамбука никого не было. Кто же мог его позвать? Кто-то из учеников? Впрочем, неважно. Он отвернулся и снова позволил взгляду вольно скользить по долине внизу, по залитым полуденным солнцем пикам. Он стоял на смотровой площадке пика Цинцзин, на вершине своего мира. Жар пламени сменился теплом солнечных лучей, в его руке вместо ржавого меча был зажат веер, и воспоминание о темном, удушливом сне унесло прохладным ветром нового сновидения. Он был лордом, он был учителем, он был могущественным бессмертным, и он ничего и никого не боялся. Ветер нашептывал: опасности не было. Ему не за кем было гнаться, не от кого убегать. Шэнь Цинцю стоял и рассматривал спокойную долину, и на его губах трепетал призрак почти-улыбки. …Следующий день, несмотря ни на что, выдался хорошим.