Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 1

Цинцю приходил в себя медленно и долго.  Когда он, наконец, смог заставить себя открыть глаза, он уже лежал – насколько он мог понять – в наскоро разбитом медицинском шатре. Мир все еще плыл перед его глазами, и за пределами нескольких шагов все расплывалось нечеткими пятнами; звуки же, напротив, неприятно били по ушам. Руки и ноги слушались слабо, как и всегда сразу после искажения, и вставать Цинцю пока не отважился. В первую очередь он разогнал ци по телу. Ци текла мутным, тягучим потоком, и меридианы сразу отозвались ноющей болью, намекая, что в ближайшее время Цинцю не стоит даже доставать клинок из ножен. Однако ничего страшного он не нащупал. Золотое ядро было в порядке, и ухудшений этот припадок, судя по всему, не принес. Цинцю медленно выдохнул, чувствуя, как немного отступает глубинная тревога, сопровождающая каждое его искажение. Он прислушался. Снаружи доносились голоса и топот, но в этих звуках не было панической спешки, которая присуща людям в эпицентре катастрофы. Скорее, это было уже затишье после бури. Заклинатель сморщился и кое-как сел. Он лежал прямо на земле, на куске полотна, под которым из чего-то мягкого соорудили нехитрый матрас; впрочем, в полевых условиях на кровать с балдахином он и не рассчитывал. Лекарей в шатре, похоже, не было, но Цинцю мог различить чуть приглушенный голос снаружи, напомнивший ему голос Му Цинфана. - …Шиди? Цинцю чуть повернул голову, прищуривая глаза в попытке разглядеть говорящего. Несмотря на все его усилия, тот так и остался нечетким белым пятном, однако голос и позу Юэ владыка узнал сразу - и скорее угадал, чем увидел на лице шисюна усталую улыбку. Кажется, он сидел на похожей постели в нескольких шагах от Цинцю. - Шисюн, - церемонно ответил Цинцю, не зная, что еще сказать. - Как… как ты себя чувствуешь? Цинцю приподнял бровь от такой фамильярности. Юэ качнул головой, безмолвно указывая на нанесенные на ткань шатра символы глушащего заклятия. - Шиди Му позаботился, чтобы… - Да, да, - отмахнулся от него Цинцю. - Я настолько в порядке, насколько этот старик вообще может быть в порядке – а ты-то что тут делаешь? Неужели тебя кто-то смог ранить? В таком случае, боюсь, тебе придется уйти с поста – если уж тебя могут задеть мальки вроде этих… - Нет, вовсе нет. Шиди Му просто слишком осторожен, - чуть шире улыбнулся Юэ. - Однако я рад, что ты пришел в себя, Сяо Цинцю. - Я тоже этому рад, - ответил ему Цинцю со всем сарказмом, на который был сейчас способен. - Как долго я спал? - Совсем недолго. Всего около половины шичэня. Шиди Му просил, чтобы ты поговорил с ним… - Ну разумеется… Где остальные, что творится снаружи? - Шиди Лю все еще в ущелье, - Юэ тихо улыбнулся своим мыслям. - Ищет и добивает напавших на нас демонов. Он затребовал право на то, чтобы заняться этим лично… кажется, шиди так вымещает злость. Он был крайне огорчен, что владыка демонов сбежал до того, как он успел познакомить его с Чэнлуанем…  - Ну разумеется, - усмехнулся Цинцю. - Думаю, Цанцюн также было бы выгодно, чтобы предсмертные вопли этих демонов не достигли больше ничьих ушей – как бы они не сказали лишнего… А его сестра? - Лю Минъянь в порядке. Шимэй Ци сейчас за ней присматривает лично. Да, нападение завершилось, но… риск все еще велик. Цинцю кивнул, размышляя, и качнулся вперед в попытке встать – и тут же упал обратно на спину, негромко зарычав от злости. Ноги все еще отказывались его слушаться. - Шиди? Возможно, тебе бы стоило… - Я не собираюсь валяться на постели, как нежный цветок, - огрызнулся на него Цинцю, снова пытаясь вскарабкаться на ноги и снова падая. Ему было стыдно вот так барахтаться на глазах у Юэ, под его несомненно жалостливым взглядом. Юэ встал сам, неловко опершись о колено, и подал Цинцю руку. Тот несколько мгновений старательно игнорировал шисюна, но потом с ворчанием все же схватился за протянутую ладонь – но вместо того, чтобы помочь ему подняться, Юэ вдруг нагнулся к нему сам.  - Прошу, Сяо Цзю, - произнес он тихо и вымученно. - Пожалуйста… пожалуйста… побереги себя. Цинцю закусил губу. Нелюбимое имя резануло по ушам, особенно после того, как Цинъюань чуть ли не несколько лет его не произносил… но в глазах Юэ застыло какое-то отчаянное, лихорадочное выражение. Черная, душащая хмарь; как темный омут, в котором тонул совсем не Цинцю. Ладонь Юэ чуть дрожала в его пальцах. - …Ладно, - сказал Цинцю неохотно. - Ладно. Но мне нужно многое обсудить со многими… пусть мне принесут хотя бы скамью. - Хорошо, шиди. - И стол… бумагу, тушь…  - Хорошо, шиди. - И направь ко мне Цинхуа. Ах да, мне еще нужно будет переговорить с Лао Гунчжу, но – чуть позже; не хочу представать перед ним в таком состоянии. Пусть подойдет через четверть шичэня. - Хорошо. Я поговорю с ним сам и затем направлю его к тебе, шиди. Цинцю чуть потянул руку Юэ на себя, глядя ему в глаза. - Нам с тобой тоже нужно… многое обсудить. Но не здесь и не сейчас. И это будет долгий разговор. Юэ медленно кивнул. Помедлив, он нехотя опустил руку Цинцю, шагнул назад, не отрывая от него взгляда. Развернувшись, потянулся к занавеси, заслонявшей вход. - Цинъюань-шисюн? Юэ замер, мгновенно оборачиваясь. - Что? - Ответь мне честно: скольких мы потеряли? Глава помолчал, коснувшись рукой занавеси, но пока не отводя ее в сторону. Даже несмотря на еще не восстановившееся до конца зрение, Цинцю мог видеть, как Юэ измотан – скорее душевно, чем физически. - Многих, шиди. Многих. - …Ну что же, - сказал Цинцю и проследил взглядом, как Юэ, нырнув под занавесь, быстро вышел из шатра. Начиналась рутина. Первым визит Цинцю нанес, разумеется, Му Цинфан. Это случилось еще в ущелье, в медицинском шатре. Целитель держался, как всегда, отстраненно и осторожно – хотя, может быть, он вел себя так только с Цинцю, памятуя о его нелюбви к осмотрам в целом и к целителям в частности. - Как себя чувствует шисюн? - Вполне сносно, - буркнул Цинцю. Ему уже принесли столик, кажется, отобранный у кого-то из устроителей, и к этому времени он пришел в себя достаточно, чтобы вооружиться кистью и исписать треть листа неуверенным почерком. Он хотел как можно быстрее составить отчет о произошедшем, чтобы потом ознакомить остальных владык с истинной версией событий. Юэ, несомненно, сейчас был занят тем же – только в большем масштабе, быстро опрашивая остальных владык Цанцюн и ненавязчиво намекая им, что именно и в каких выражениях им следует говорить. - Это хорошая весть, - невозмутимо ответил Цинфан. - Не согласится ли шисюн Шэнь на быстрый осмотр? Пока он спал, этот целитель позволил себе наскоро проверить его состояние, но я бы хотел убедиться… Цинцю было оскалился, но – память о горячечном взгляде Юэ заставила его замереть на мгновение. Побереги себя, Сяо Цзю… - Так и быть, - кислым тоном отозвался он, протягивая руку с видом человека, идущего на верную смерть. - Только побыстрее: этот владыка занят. Му Цинфан, не моргнув глазом, взял руку Цинцю таким привычно-скупым жестом, будто тот ежедневно таскался к нему на осмотр – хотя на пике Цяньцао Шэнь Цинцю не появлялся уже несколько лет, и в последний раз Цинфан осматривал его сразу после нападения демонов на Цюндин. Целитель осторожно прощупал меридианы Цинцю, проверил зрачки. Тот стерпел все манипуляции, хоть и через скрип зубов. - Что же, ухудшений нет: напротив, состояние шисюна куда лучше, чем я мог бы ожидать, - заключил Му Цинфан, отстраняясь. - Шисюну Шэню следует поберечься, но, думаю, он и сам это понимает… - Он замолк, всем своим видом показывая, что ему есть еще, что сказать. Цинцю молча уставился на него, отказываясь задавать вопрос, которого так ждал Цинфан. В конце концов целителю пришлось сдаться и вновь заговорить самому: - Я бы хотел попросить шисюна о содействии. Это касается главы Юэ. Цинцю мгновенно подобрался. - На что намекает шиди? Му Цинфан сжал губы и обхватил запястье одной руки другой, будто пытаясь собраться с мыслями. - И шисюн Шэнь, и шисюн Юэ не слишком бережны к самим себе, - сказал он наконец с мягким укором. - Однако, боюсь, глава Юэ еще менее склонен следовать советам этого скромного целителя… взять хотя бы сегодняшний день: я бы предпочел, чтобы он хотя бы еще немного отдохнул после случившегося, но он не стал и слушать. - Случившегося? - Я… не могу сказать всего, - туманно ответил целитель, внимательно глядя на Цинцю. - Все же речь идет о вещах, которые мало меня касаются… и я блюду тайны тех, кто обращается ко мне за лечением… однако… Я все же могу сказать, что именно глава Юэ нашел шисюна Шэня. Цинцю ничего не сказал, сверля Цинфана взглядом. - Боюсь, припадок шисюна Шэня в этот раз был особенно тяжел, - немного извиняющимся тоном добавил тот. - Несомненно, причина в демонической ци… Когда я добрался до места, шисюн почти не дышал. Головоломка медленно сложилась воедино. - Думаю, глава не слишком… радостно отреагировал на подобное зрелище? Му Цинфан только вздохнул. Цинцю сощурился. - Что случилось с главой? - О, ничего плохого… пока что. Однако сильные потрясения могут быть вредны и даже губительны… И я бы хотел попросить шисюна об одолжении. - Каком же? - Я бы хотел попросить, чтобы шисюн Шэнь уделил немного внимания главе Юэ. Этот скромный целитель знает, что заботы шисюна нескончаемы, но, возможно, глава прислушается к его словам чуть внимательнее – все-таки Цинцзин уступает по старшинству только Цюндину. - И добавил необычно веско: - Шисюну Юэ необходим покой не меньше, чем шисюну Шэню. Цинцю помолчал, стиснув зубы. Отчаянный взгляд Юэ все еще стоял у него перед глазами. Вот, значит, почему… - Хорошо, - уронил он наконец. - Так и быть. Было бы слишком хлопотно торопиться с возвышением, случись с ним что-нибудь раньше срока… однако я ничего не обещаю. - Этот целитель понимает, - склонился перед ним Цинфан. - О большем я не смею и просить, и я безмерно благодарен шисюну за его доброту – я уже буду обязан ему очень многим. Цинцю фыркнул, снова наклоняясь над бумагой. - Хорошо, что шиди так понятлив. Если он будет так добр передать это главе?.. Му Цинфан безмолвно принял исписанный лист и удалился с таким спокойным достоинством, будто его не назначили только что мальчиком на побегушках. Ой, все бы так слушались этого бедного, бедного усталого владыку! Ни с Цинхуа, ни с лао Гунжу поговорить толком не удалось: слишком большой сумбур царил в ущелье, и все были заняты разгребанием внезапной лавины неотложных дел. Только и вышло, что договориться о будущей встрече с каждым. Кое-как отбрыкавшись от Му Цинфана, Цинцю вернулся на свой пик. Вернулся один. Потери Цанцюн и в самом деле были значительны. Меньше всего пострадал Байчжань; Лю Цингэ был этим, кажется, неловко и скрытно горд – насколько вообще можно гордиться тем, что тебя окружает чуть меньше трупов, чем остальных. Сяньшу повезло не так сильно. Демоны специально выискивали девушек, и, хотя ученицы Цинци умели постоять за себя, ее журавлиный клин недосчитался многих. Цюндин изначально посылал всего четверых и потерял из них двоих – и даже такая жертва была слишком велика. Из восьми учеников, отправившихся с пика Цинцзин на Собрание, погибли шестеро. Седьмой, Ло Бинхэ, пропал без вести. Восьмой, Бу Юйлун, умудрился выкарабкаться и выжить, но остался калекой – потеряв глаз, руку до локтя и ногу почти до колена. Его сразу переправили на Цяньцао, где ему предстояло отлеживаться еще не один день. Среди погибших был и Мин Фань. Он умер глупо и бессмысленно – уже на руках целителей, от слишком поздно замеченного внутреннего кровотечения, которого так боялся Цинцю.  Смерть Мин Фаня, пожалуй, ударила по пику больней всего – все-таки он был главным учеником. Как ни прискорбно, но его отсутствие было заметнее, чем присутствие. Без этой старательной собачонки Цинцю пришлось вновь взять на себя бремя мелких, но многочисленных обязанностей пика, которое до этого незаметно для всех нес его главный ученик. Более того, эта смерть лишила пик еще и возможного будущего владыки. Да, поколение Цин пока что и не собиралось возноситься, – все-таки им всем было только немногим больше семидесяти, – но Цинцю потратил много сил и времени на выучку щенка, и теперь ему пришлось бы начинать все заново. И это – только практические трудности. О трудностях эмоционального толка Цинцю пока что и не задумывался, захваченный круговертью дел.  Первой, кто встретил Цинцю на пике по возвращении, была взволнованная Нин Инъин. Девушка разрыдалась почти сразу же, стоило ей осознать, что на Собрании выжил всего один ее боевой брат. Из ее рыданий Цинцю установил примерно следующее: Бинхэ изначально собирался пробраться на Собрание любым способом, вбив себе в голову, что только так он сможет в должной степени проявить себя перед учителем. Не достигнув удачи с Юйлуном, он припер к стенке Мин Фаня – который, как оказалось, был ему обязан жизнью после давней совместной миссии. У Мин Фаня была дальняя родня в одной из малых сект. Вместе с Нин Инъин они сочинили для них сказку о молодом заклинателе, который не смог попасть на Собрание из-за излишне строгих правил. Мин Фань поручился за него лично, и Бинхэ на бумаге превратился в полубезликого ученика никому не известной секты, одного из многих, что стояли в тот день пестрой толпой. Цинцю это, в общем-то, было безразлично.  Ему некогда было разбираться в причинах провала, из которого он уже вынес все, что следовало. Нужно было еще проследить, чтобы уроки продолжались как обычно. Написать и разослать письма родственникам погибших. Разобрать личные вещи, отдать распоряжения о похоронах… по-хорошему, этим мог и должен был заниматься Цюндин, а то и Аньдин, но приземленная суета бюрократии обладала неожиданно успокаивающим эффектом. В один из этих суетливых дней через порог его хижины переступила Ци Цинци. Она придержала дверь и бросила внутрь быстрый взгляд, сразу хищно устремившийся на Цинцю. Тот молча уставился на нее в ответ, недовольный вторжением: он как раз заканчивал заметки для Нин Инъин, вызвавшейся взять на себя часть обязанностей покойного Мин Фаня. - А, шисюн здесь один, - сказала Цинци быстро и чуть отстранилась, придерживая дверь. - Хорошо. Заходи. Цинцю приподнял бровь, но тут же выпрямил спину и машинально оправил воротник: в хижину ступила Лю Минъянь.  - Эта недостойная хотела бы поговорить с одним из своих спасителей. Если шибо позволит… - Разумеется, позволит, - поспешно ответил ей Цинцю, жестом приглашая ее подойти ближе. - Однако этот скромный учитель не нуждается в благодарности: в конце концов, он лишь выполнял свой долг. Минъянь склонилась в поклоне. - И все же он остался наедине со священным демоном, лишь бы я смогла спастись… Эта недостойная чуть не стала причиной гибели не только своих товарищей, но и своего шибо, - в ее хрустальный голос закралась грусть. - Поэтому я все же отважусь поблагодарить его за смелость: возможно, именно она сохранила мне жизнь. - Этот учитель, в свою очередь, отважится повторить, что Лю Минъянь не должна беспокоиться, - мягко заверил ее Цинцю. - Я пошел на риск по своей воле. - И, не удержавшись, хвастливо заявил: - Впрочем, я не так уж и рисковал: все-таки ум на поле боя значит больше, чем размах ударов… В хижине прозвенел внезапно чистый, тихий звук, словно звон серебряного колокольчика – и только через мгновение Цинцю понял, что это слабо рассмеялась Лю Минъянь. - Я рада это слышать, - сказала она с заметным облегчением. - Я всегда знала, что шибо Шэнь силен, я видела это сама и слышала от брата, но… знание не всегда прекращает беспокойство.  - От брата? - переспросил Цинцю прежде, чем успел подумать дважды. Прикусывать язык было уже некогда, и он добавил как можно более спокойно: - Право, мне приятно, что Лю-шиди замечает мои старания. - Брат и в самом деле ценит всех своих боевых братьев и сестер, - голос Минъянь потеплел. - В особенности старших. Я знаю, он особого мнения о шибо Шэне. От такого заявления у владыки свело скулы, будто он вгрызся в нестерпимо кислый плод. Цинцю выхватил веер, спеша скрыть за ним скептическую гримасу, но его слабость еще не прошла окончательно, и веер неловко вывалился из его руки. Проклиная все на свете, он поспешно придал лицу привычно-отстраненное выражение, надеясь, что девушка не успела заметить. Девушка, кажется, заметила. Она замолчала, сложила руки, чуть качнула головой. - Почему же шибо это кажется таким странным? - Вовсе нет, - отозвался Цинцю как можно более незаинтересованно. - Меня застало врасплох столь лестное ко мне отношение, и только. Лю Минъянь помолчала немного. Оглянулась на миг на Ци Цинци, стоящую у входа тихим стражем – будто спрашивая разрешения. Вновь повернулась к Цинцю. А потом Лю Минъянь подхватила край вуали кончиками пальцев – и откинула ее с лица. …Когда сумбур эмоций немного схлынул, Цинцю понял, что Мин-эр и в самом деле очень похожа на брата. Она разделяла с Лю Цингэ многие черты, которые, казалось бы, должны были навредить ее красоте: тот же прямой, чуть хищный нос, те же тонкие губы и неулыбчивый рот. Однако Лю Минъянь была прекрасна. Вся она будто бы светилась изнутри спокойной, серьезной искренностью, которой нечего было противопоставить. И лучше всего были ее глаза: лучистые, льдисто-серые, как горный родник. Они словно смотрели в самую душу – видя все, но ничего не осуждая. Как можно было лгать, изворачиваться под этим пронзительно-ясным взглядом? Как можно было ему отказать? Как можно было отвернуться от этого сияния, от этой невероятной прямоты и силы? Цинцю зачарованно смотрел в эти серые глаза, отдаленно осознавая: не просто так Лю Минъянь носит эту вуаль.  - Прошу, выслушайте меня, - серьезно произнесла Минъянь. - Я бы никогда не стала кривить душой; не тогда, когда дело касается самых близких мне людей – и людей, которых я столь уважаю… Ни голос, ни поза заклинательницы не изменились, но сейчас Цинцю видел мягкий изгиб ее чуть нахмуренных бровей и внимательный, открытый взгляд исподлобья; и как же это все меняло! Он завороженно кивнул, невольно подчиняясь желанию успокоить девушку, согнать беспокойную складку с ее высокого лба. Под взглядом серых глаз Минъянь сложно было думать о чем-то еще. Отказать ей было еще сложнее.  - Да… да, разумеется. Говори же, прошу. Лю Минъянь кивнула, не отводя глаз. - Я знаю, что брат и шибо Шэнь не ладят, - чуть виновато произнесла она. - Однако я также знаю, что брат высоко ценит своего шисюна. Разве шибо не видит этого? - Нет, - ответил Цинцю не раздумывая, зачарованный сиянием глаз Минъянь. И тут же спохватился: - Нет, разумеется, я это хорошо осознаю: все-таки не просто так мы носим имя боевых братьев. Девушка посмотрела на него с тихой грустью, словно разочарованная чем-то, и Цинцю почувствовал себя последней сволочью на этой грешной земле.  - Мы многим обязаны Цанцюн, - сказала она, подумав. - Большим, может быть, чем мы осознаем: мы нашли на пиках поддержку и дружбу. Брату всегда было сложно сходиться с людьми, и я рада, что его боевые братья от него не отворачиваются. Их мнение ему очень важно. Должно быть, тень скепсиса вновь невольно отразилась на лице Цинцю, потому что Минъянь, рассмотрев его пристально, вздохнула.  - Шибо мне не верит? - Разумеется, верит, - тут же ответил Цинцю. - Хорошо, если так… - Минъянь чуть поджала губы, печально опуская глаза. - Знаю, характер брата бывает тяжел… с теми, кто ему не важен, он и говорить не станет, и даже к ближайшим друзьям он беспощаден. Я за него беспокоюсь; больше всего меня страшит мысль, что он одинок.  Цинцю, немного сосредоточившись, попытался уйти от неудобной темы: - По меньшей мере, у него есть Шан-шиди. Тот смотрит на него с небывалым пиететом; думаю, он скоро попросит клочок его одежд на удачу. - Многие преклоняются перед ним, - мягко согласилась Минъянь, вновь поднимая глаза, - однако заменит ли это дружбу? Чем выше пик, тем меньше тех, кто отважится добраться до вершины. Цинцю не нашелся сразу, что ответить, но через миг ему стало не до ответа: Лю Минъянь вдруг чуть подалась вперед, глядя ему прямо в глаза. - Я верю вам, шибо Шэнь, - произнесла она тихо, но эти слова, омытые кристальной честностью ее взгляда, прогремели для Цинцю звучнее грома. - Я верю, что вы человек хороший. Если мой брат как-то обидел вас, я приношу за него извинения; если вы обидели его, я за него вас прощаю. Прошу, не держите на него зла. Цинцю смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. В глубине души он с каким-то чуть восхищенным уважением думал: однажды эта девочка станет владыкой пика, и тогда – горе, горе врагам Цанцюн! - Я вовсе не зол на него, - сказал он почти искренне: рядом с Минъянь и в самом деле становилось сложно помнить былые обиды. - Надеюсь, это успокоит Лю Минъянь. Минъянь еще несколько мгновений смотрела на него, а потом – словно блеснул солнечный зайчик: мягкая, доверчивая улыбка озарила лицо девушки невообразимо теплым сиянием. В хижине как будто сразу посветлело. Цинцю с трудом подавил желание улыбнуться в ответ. - Спасибо, - сказала девушка искренне, вновь накидывая вуаль. - Мне и вправду легче. Я рада, что пришла поговорить с шибо: его ум и в самом деле сияет ярче, чем лезвие духовного меча.  - Надеюсь, эта ученица не станет более подвергать сомнению способности этого учителя, - мягко пожурил ее Цинцю, немного приходя в себя. Ему было неловко, как будто он позволил себе лишнего, но в то же время до странности приятно и легко. Какую же преемницу нашла себе Цинци-шимэй! - Может ли этот Шэнь помочь ей еще чем-то? Если есть новые письма… Минъянь сразу же сникла, чуть сгорбив плечи. Цинцю прикусил язык. - Нет, писем нет. Ша Хуалин пока что никак не напоминала о себе. Почуяв, что за этими словами скрывается нечто большее, Цинцю ответил осторожно: - Что же… если что-то случится, эта ученица всегда сможет найти помощь и поддержку на пике Цинцзин. - Эта недостойная вновь благодарит шибо за все, что он сделал для нее, - Минъянь низко поклонилась. - Она никогда не забудет его доброты. Слова девушки вновь резанули Цинцю по сердцу, но эта боль в то же время принесла странное облегчение – будто надрез выпустил гной из старой раны. Доброта? Благодарность? Благодарность кому, ему? Лю Минъянь не стала бы перед ним выслуживаться, ей это было незачем – да и характер бы ей, скорее всего, не позволил… значит – это было искренне? Неужели она действительно… думала о нем именно так?  Хороший человек, надо же… Привычная паранойя вонзила зубы глубоко в нутро, и спрятаться за стеной недоверия было бы так привычно, так знакомо… но в то же время в душе Цинцю дрогнула слабая, глупая надежда, что Лю Минъянь не лжет и не пытается просто быть вежливой. Надежда, что, может быть, она видит его не старым, больным развратником, не грязным пятном на родной Цанцюн, а кем-то, кто заслуживает уважения и благодарности.  Его… его уже давно никто не благодарил искренне. Разве что звереныш… Цинцю на миг зажмурился, отгоняя мысли. Нет, не здесь, не сейчас. Он склонил голову в ответ, попрощался с Лю Минъянь, и та лебедью выскользнула из хижины. Ци Цинци, наблюдавшая за ними все это время в тишине, негромко хмыкнула, напоминая о своем присутствии. - Хороша, верно? - спросила она, подходя ближе с гордой улыбкой. - Неплохая замена подрастает… впрочем, пока что торопиться не к чему… - Ее лицо омрачилось. - Я слышала о твоих птенцах… там же был и твой главный ученик, верно? - В том числе, - сухо ответил Цинцю, возвращаясь к своим бумагам. - Шимэй нужно что-нибудь еще? Цинци постояла рядом с его столом несколько мгновений, а потом вдруг легонько стукнула его по плечу – жестом настолько фамильярным, что Цинцю ошарашенно обернулся. - Я и сама тебе благодарна, - ухмыльнулась Цинци. - Я не скрою, что Мин-эр ходит у меня в любимицах… Так что и я сама, пожалуй, забуду это Собрание нескоро. Да и не только Собрание… Цинцю недоверчиво сощурился на боевую сестру, но он знал – или думал, что знает – Цинци достаточно, чтобы видеть: она не лжет. И это было… неприятно и непривычно. Если хорошее отношение со стороны юной Минъянь грело владыке душу, то внезапная благодарность Цинци, владевшей куда большими силой и влиянием, пугала. Цинцю хорошо знал, как вести себя с людьми, которые его ненавидят и презирают – эту науку он постиг еще в детстве. Но что ему делать с теми, кто, кажется, вдруг к нему проникся? Цинцю почти поддался желанию осадить шимэй, облить ее ядом, оттолкнуть на прежнее, выверенное расстояние… но он вовремя вспомнил о будущих обвинениях Цю Хайтан и проглотил уже заготовленные едкие слова. Ему нельзя было слишком уж портить отношения с остальными. Такая перемена со стороны Ци Цинци была ему только на руку, и он это знал. Знал… и все равно еле удерживался от того, чтобы не пройтись по болевым точкам шимэй. В полную силу он бы бить не стал, все-таки Цинци была женщиной… но как же ему хотелось уйти от этой страшной неизвестности в привычный холод одиночества. - Возможно, я еще припомню шимэй это обещание, - сладко пропел он, снова утыкаясь в бумаги. - А пока что… - Да, да, эта недостойная знает, что терпение ее шисюна не безгранично, - проворчала Цинци в ответ, уже направляясь к двери. В шаге от выхода она задержалась на миг, чтобы чуть ехидно бросить через плечо: - Слышала я, что еще один представитель семейства Лю собирается зайти к тебе с визитом… Цинцю кивнул, показывая, что услышал, и Ци Цинци исчезла вслед за своей ученицей. Владыка выждал несколько мгновений, убедившись, что он и вправду один. Чуть дрожащими пальцами подобрал веер – тот самый, с глушащим заклинанием. И издал усталый стон, чуть не падая на бумаги. Нет, он и в самом деле был слишком стар для подобных треволнений! Он понятия не имел, что ему чувствовать по поводу произошедшего, да и что ему чувствовать вообще, поэтому он сразу же снова уткнулся в бумаги, надеясь заглушить снова беспокойные мысли бездумной бумажной волокитой. У него почти получилось.  Почти. Бу Юйлун вернулся с Цяньцао. Он опирался левой рукой на палку и осторожно ступал на деревяшку вместо правой ноги. Правая глазница пряталась за повязкой, кажется, вышитой кем-то из его подруг с пика. Другие ученики встретили его с радостью – мальчишку любили многие, да и статус единственного выжившего заставлял даже самых злостных завистников смыкать губы. Юйлун, кажется, тоже был рад вернуться. Он улыбался друзьям и даже искренне благодарил их за заботу, но держался с какой-то новой осторожностью, будто не до конца доверяя ни собственному телу, ни окружению. В первый же день он добрался до хижины Цинцю; владыка издалека услышал его неверные шаги по песку. Прогулка, которую адепты обычно совершали почти не задумываясь и бегом, заняла у него около восьмой части шичэня – он явно еще не привык ни к деревянной ноге, ни к трости. Встав в дверном проеме, Юйлун негромко позвал: - Учитель? Цинцю, не поднимая глаз от бумаг, махнул рукой, приглашая его войти, и Юйлун неловко перекинул ногу через порог. - Учитель, - начал он вежливо, - этот недостойный благодарен за свое спасение: целители передали мне, что именно Вы их позвали. Я никогда не забуду Вашей доброты, сколько бы времени ни прошло… Цинцю совершенно не понравилась эта полузнакомая формулировка, но он промолчал, выжидая, что еще скажет мальчишка. Юйлун, осознав, что пауза затянулась, неловко добавил: - Если бы я мог как-то отплатить этому учителю, я бы так и сделал – сейчас же, боюсь, я могу только постараться быстрее собрать вещи. Вот на это Цинцю отреагировал: развернулся к щенку и приподнял брови в жесте вежливого недоумения. - Собрать вещи? С чего бы это? Или же этому ученику настолько понравилось на Цяньцао? Юйлун слабо хмыкнул, не глядя на учителя. - Пик Цяньцао в самом деле хорош, но не лучше Цинцзина… Однако я собираюсь вернуться к отцу и братьям: я уже написал им, и они не прочь дать мне работу в лавке.  - И что же это должно значить? Мальчишка как-то беспомощно поджал губы. Раньше он держался спокойно и уверенно: эдакий всеобщий старший брат, всегда готовый выслушать и поддержать. Сейчас же он сильно осунулся и как-то поблек. Собрание не прошло для него даром, и дело было не только в потерянных руке и ноге. - Учитель, вы… вы понимаете. - Нет, не понимаю. Объяснись. - …Этот ничтожный просит прощения. - Юйлун вздохнул. - Он не смог защитить ни своих боевых братьев и сестер, ни самого себя. Я знаю, что должен был бы сейчас помогать своему пику, но… - И что же мешает этому ученику? Юйлун неловко взмахнул обрубком руки. Цинцю по-змеиному сощурил глаза, откладывая бумаги и кладя подбородок на ладонь. - Насколько я понимаю, Бу Юйлун нашел хорошее оправдание для своей трусости? Мальчишка вскинулся всем телом, как будто его со всей силы ударили под дых. Он пораженно и почти обиженно уставился на Цинцю, но, стоило пройти первому мгновению боли, как его глаза посерьезнели, и он встал немного ровнее. - Это не трусость, учитель: я всего лишь смотрю на вещи рационально.  - О, вот как? И какие же логические умозаключения заставляют тебя предавать товарищей? - Я предал товарищей, когда не смог защитить их и сам превратился в балласт, - спокойно ответил Юйлун, глядя ему в глаза. - Я предал их, когда не смог удержать Бинхэ от ошибки. Я предаю их сейчас, тем, что не могу помочь им в трудную минуту. Но я не хочу предавать их снова, оставшись здесь бесполезным напоминанием о былом.  - И кто же сказал этому ученику, что от него не будет пользы? Неужели он думает, будто его оставили бы в покое из-за подобных жалких оправданий? - Я в этом уверен, учитель. Полевым исследователем мне уже не стать: я и по ровной местности хожу с трудом, что и говорить о лесах и горах. Боец из меня никакой, так как я не могу верно оценить расстояние… - Разве только полевые исследователи учатся на Цинцзине? Право, Бу Юйлун далеко не так наблюдателен, как я ранее наивно полагал.  Юноша сжал зубы, но ничего не сказал, обдумывая слова учителя. - Нин Инъин пока что делит обязанности главного ученика с Мо Цзюнем, однако оба они слишком юны для такой работы, - продолжил Цинцю как бы незаинтересованно. - Если этому ученику вдруг захочется умерить свой эгоизм, он мог бы облегчить их бремя. Но, разумеется, за прилавком от юного Бу Юйлуна будет куда больше пользы: несомненно, он значительно поможет всему пику, продавая сладости сытым детишкам местных купцов. Юйлун вновь дернулся, но промолчал, напряженно кусая губу. Через несколько мгновений он осторожно, неверяще спросил: - Учитель… предлагает мне роль главного ученика? - О, если этот Бу Юйлун не способен сам понять этого, то я забираю это предложение назад.  - Но… как я смогу продолжать учебу? Четыре искусства… - У тебя осталась левая рука – и, как я надеюсь, упорства ты тоже не растерял. Ты что-нибудь придумаешь. В крайнем случае, обратишься к Му-шиди: должен же он приносить пользу. Занятия музыкой, так и быть, можешь пока не посещать. - Да, но… я калека, учитель. Как я… разве на пике нужен кто-то вроде меня? Цинцю посмотрел на него цепко и пристально. - И что же это меняет? Физические несовершенства – не помеха совершенствованию духовному. Калеки возносятся… калеки становятся владыками пиков, если того захотят Небеса.  Юйлун приоткрыл рот. Он напряженно разглядывал Цинцю, будто ища в нем какое-то подтверждение своим мыслям. Он не знал, не мог знать, кого имел в виду Цинцю, однако его искренность мальчишка был просто обязан заметить. - Учитель, - почти шепотом сказал он, - прошу, скажите: вы же делаете это не из жалости? Цинцю вздернул подбородок. - Неужели этот ученик и вправду считает, будто я стал бы хоть кого-то терпеть на своем пике из жалости?  Юноша рассматривал его несколько мгновений, а потом вдруг благодарно улыбнулся, качая головой. - Верно, учитель, - ответил он с облегчением, - вы не стали бы. - Он разом подобрался, чуть выпрямив спину. - Что я могу сделать? - Ну наконец-то этот ученик начал задавать правильные вопросы, - проворчал Цинцю, чем заслужил еще одну улыбку Юйлуна. - Этот учитель уже начал было беспокоиться, что все его усилия пропали даром… - Не все, учитель, - спокойно возразил ему Бу Юйлун. - Я все еще здесь, и я готов начать. Что от меня требуется? - Для начала, нужно переговорить с учителями… Юйлун подошел ближе к столу Цинцю, кивая. Он внимательно слушал распоряжения владыки, разом сосредоточившись, и Цинцю тихо усмехнулся про себя. Возможно, Юйлун и не станет владыкой, но учитель из него уж точно выйдет пристойный. Хотя – кто знает; может быть, это именно он однажды облачится в одежды главы пика и вскинет веер левой рукой… Да, мечты и надежды мальчишки были разбиты вдребезги, и сам он хотел бы иной судьбы – но такова жизнь. Жизнь не щадит никого, перемалывая и плохих людей, и хороших; она не щадит ни прилежных собачонок, ни ясноглазых пареньков, ни расхрабрившихся зверят, вообразивших, будто их молочные зубки способны перекусить нити судьбы… Ни старых змеев, питающих схожие заблуждения. Цинцю поморщился. Нет, не сейчас. Не время.  Он покосился на серьезного, слишком взрослого Бу Юйлуна, и задался вопросом: интересно, что чувствовал учитель Лун, когда наставлял юного Шэнь Цзю? Уж точно не жалость – и хорошо, потому что иначе Шэнь лично бы постарался всадить ему в ребра тренировочный меч. Бу Юйлуна Цинцю тоже жалеть не собирался: наоборот, мальчишку надо было бы гонять в три гривы. Основной причиной была, конечно же, общая суматоха и острая необходимость в лишней паре рук – или хотя бы в одной лишней руке, особенно если к ней прилагался острый ум и стойкий характер. Однако… сам себе Цинцю бы в этом никогда не признался, но в глубине души он смутно ощущал: с подобной нагрузкой юноше некогда будет слишком глубоко увязать в собственных мыслях о произошедшем. Видят Небеса, не только один Цинцю находил спасение в бумажной работе. Мальчишке это тоже не помешало бы. Может, ему это помогло бы больше, чем самому Цинцю. Последним в череде визитеров пика Цинцзин был, разумеется, Лю Цингэ. Его громкие, уверенные шаги было слышно издалека. Цинцю, узнав их, устало вздохнул, заранее предвидя приступ головной боли от общения с шиди. Ничего хорошего от этой встречи он не ждал: хотя цапаться в последнее время они стали как будто меньше, обязаны этим они были в основном Юэ Цинъюаню, выступавшему в качестве барьера. Сейчас Юэ был на собственном пике, и помощи ждать было неоткуда. Шаги все приближались. С улицы раздалось несколько ученических голосов, попытавшихся – и не сумевших – воззвать к гостю. Дверь хижины распахнулась, шумно ударившись о стену.  Цинцю устало обернулся на звук. Треволнения последних дней успели его вымотать, и больше всего он хотел сейчас, чтобы этот визит закончился побыстрее. Даже дразнить Цингэ было бы сейчас не так забавно. Однако Цингэ выглядел далеко не так воинственно, как обычно. Он смотрел на Цинцю каким-то странным и внезапно знакомым взглядом, замерев на пороге, и казалось, будто его застали врасплох – хотя это он ворвался в жилище Шэня, а не наоборот. Бог Войны несколько раз открыл и закрыл рот, ища слова, и тишина затянулась. Поняв, что ждать ему пришлось бы долго, Цинцю со вздохом сжалился над шиди: - Не знаю, чем этот скромный учитель обязан визиту Лю-шиди, однако не стоит ли ему пройти внутрь? Сесть? Или же дверной проем ему настолько приглянулся? Привычно поморщившись, Цингэ наконец вошел в комнату и сел, почти не глядя, за чайный столик. Там он вновь молча замер, сверля взглядом деревянную столешницу. Если бы Цинцю был чуть более милосердным человеком, он бы послал ученика за чаем и присоединился бы к Цингэ в попытке скрасить неловкую паузу. Однако он был холоден и жесток, и поэтому он просто злорадно наблюдал краем глаза, как шиди пытается занять чем-нибудь руки. - Я видел твоего ученика на Собрании, - вдруг мрачно заявил тот, не поднимая злого взгляда от столика. - Того, пробравшегося тайно. Цинцю разом обратился в слух, резко разворачиваясь к шиди. - Когда? Где? - На одном из экранов, со спины. Я узнал его движения, позу… - Цингэ неопределенно пожал плечами. - Он достаточно намозолил мне глаза, чтобы я его запомнил. Однако я думал, что ты привез его с собой, как и остальных. Иначе я бы тебе сказал. Цинцю сам приоткрыл рот, но промолчал и, подумав, кивнул. Упоминание Бинхэ развеяло остатки его злорадства, оставив лишь усталость, и он сказал только: - Ладно. Цингэ хмуро и чуть недоуменно взглянул на него исподлобья.  - Ладно, - отозвался он, явно не зная, что сказать. Он снова перевел взгляд на стол, на картины на стенах, на пейзаж за окном. - Я слышал от главы Юэ, что его утащили с собой демоны. - Скорее всего, - сухо ответил Цинцю. Цингэ кивнул, и неловкая тишина воцарилась снова. Цинцю собрался уже поинтересоваться, когда Цингэ собирается уходить, как тот вдруг метнул в него тяжелый, пронзительный взгляд и произнес отчетливо: - Спасибо. И Цинцю замер. Цингэ никогда его раньше не благодарил, ни в шутку, ни всерьез. Однако сейчас он сидел с напряженно-прямой спиной, смотрел на него с каким-то вызовом и сжимал в пальцах край своего одеяния; загорелое лицо его было бледным, но уши при этом мучительно багровели. Его льдисто-серые глаза как будто пытались просверлить Цинцю насквозь, и, хотя в них не было ни спокойствия, ни принятия Минъянь, этот взгляд был так же бесстрашно, безрассудно честен.  Искренность Минъянь пронизывала и заполняла душу ледяным горным ручьем. Искренность Цингэ сносила все на своем пути водопадом. Цинцю снова, хоть и по иной причине, отстраненно подумал: Цингэ очень похож на сестру. - За то, что ты сделал на Собрании, - уточнил Цингэ все тем же странно напряженным голосом. - Сестра мне все рассказала. Я… не ожидал от тебя ничего подобного. Не ожидал, что ты останешься биться. О, вот как! Растерянность владыки мгновенно переметнулась в знакомое ему ядовитое раздражение, стоило ему почуять намек на укор в словах дуболома с Байчжаня. - И что же я должен был сделать, по-твоему? - холодно поинтересовался он. - Бросить сестру Лю-шиди на произвол судьбы? Цингэ, уже вновь опустивший глаза на столик, кажется, был слишком занят своими мыслями и пропустил злобу в голосе шисюна мимо ушей, потому что он ответил вполне серьезно: - Отвлечь и убежать в лес, попытаться оторваться. Возможно, измотать погоней. Обычно ты так и дерешься. - Вот как, шиди, - ледяным тоном ответил ему владыка пика Цинцзин. - Я не лгу, - пожал плечами Цингэ с усталой гримасой. - Быстро, грязно… любыми способами, лишь бы достичь цели…  - Вот как, шиди. На сей раз Цингэ таки оторвался от своих мыслей и, почуяв злость в тоне Цинцю, тоже недовольно оскалился. - Разве не так? Ты постоянно используешь уловки, грязные приемы… Меньше всего от тебя можно ожидать, что ты решишь сразиться с кем-то в лоб и в честном бою.  - О, и разумеется, - сладко пропел Цинцю, распаляясь, - разумеется, это напрямую задевает чувства дорогого шиди? Цингэ предупреждающе втянул воздух сквозь зубы. Но Цинцю уже несло; возможно, если бы он выплеснул беспокойные эмоции в привычный гнев, ему стало бы легче. - Разумеется, - продолжил он нарочито-спокойным тоном, - Лю-шиди сложно терпеть рядом с собой такую змею, как этот лорд Шэнь, не так ли? Разумеется, ему лично претит, что его шисюн осмеливается быть несовершенным. Разумеется, шиди не может простить ему столь неподобающий стиль как боя, так и жизни… - Да! - вдруг злобно и как-то надсадно почти выкрикнул Цингэ, сжимая кулаки. - Да, не могу! Это признание окатило Цинцю новым шквалом эмоций, почти как благодарность Лю-шиди ранее; но на сей раз натиск этой бури был куда болезненней – и одновременно привычнее. Вот оно! Вот он, истинный лик этого Бога Войны, этого писаного красавца с глазами-ледышками! Вот каков этот зверь, только и ждущий на самом деле, чтобы вцепиться ему зубами в горло!  Вот оно! Гнев и боль владыки были почти приятными. Вот оно! Он не ошибся! Этого он ждал, и ждал не напрасно! Он был прав! Он все это время был прав! Его действительно ненавидят! - Вот как, шиди! - со злым торжеством воскликнул он. - И отчего же? Неужто он не может стерпеть… Цингэ с размаху ударил кулаком по чайному столику. По столешнице протянулась трещина. Цинцю только собрался было упрекнуть шиди в излишней раздражительности, как тот уставился ему прямо в глаза и выплюнул словно через силу: - Оттого, что ты… можешь… лучше! И наступила тишина. Цинцю медленно моргнул, чувствуя, как его гнев опадает и остывает до ледяной корки. Цингэ, уже, кажется, пожалевший, что вообще пришел сюда, злобно встряхнул головой, напыжился и покосился на Цинцю с подозрением, будто ждал новой колкости. Однако тому было совсем не до нападок. Он пытался понять, что только что услышал, потому что это не только не вязалось с его картиной мира – это ее рушило до основания. Земля и так слишком часто уходила у него из-под ног в эти дни: похвала Лю Минъянь, благодарность Ци Цинци, а теперь еще и это. Цинцю казалось, будто он оступился и летит с обрыва, неспособный понять, где небо, где земля. Ему же послышалось, ему не могло не послышаться. Не мог, не стал бы Лю Цингэ говорить ему ничего подобного… Потому что Лю Цингэ его презирал и ненавидел. Потому что несовершенства владыки второго по старшинству пика мозолили глаза богатенькому, сытому наследничку из хорошей семьи, которым и являлся Бог Войны на самом деле. Потому что, в конце концов, именно так и был устроен мир: сильные презирали слабых, здоровые звери ели больных, и все вокруг ненавидели Шэня Цинцю. Так почему… почему же… Брат особого мнения о шибо… больше всего я боюсь, что он одинок… характер его тяжел… с теми, кто ему неинтересен, он и говорить не станет… к друзьям он беспощаден… Беспощаден… к друзьям. Цинцю совершенно не хотелось делать никаких выводов, и он попытался моментально забыть о словах Минъянь, но те уже успели засесть занозой в его разуме. Разве… нет, не может быть, невозможно. Никто и никогда не назвал бы их друзьями. Но… Стиль боя, лишенный любых уловок, полагающийся только на силу, знание своего тела и клинка. Вызывающая честность, граничащая – а иногда и совпадающая – с фамильярностью и даже грубостью. Жизнь без оглядки на кого-либо еще. Все на поверхности, все напоказ… открыто, как удар кулаком в горло. И рядом – Шэнь Цинцю, бегущий от честности, как от огня. Прятки, уловки, ложь… “Ты можешь лучше” – была ли это та самая беспощадность, о которой говорила Лю Минъянь? Может ли быть так, что в Цингэ говорила не ненависть, а… разочарование? Нет, нет, нет. Цинцю попытался вновь укрыться от неприятных мыслей за стеной отчужденной злости и неприязни – и обнаружил, что щиты его треснули, как столешница под кулаком Цингэ. Впервые за много, много лет он был настолько растерян. Он открыл рот, закрыл рот, чуть дрожащими пальцами потянулся за веером и раскрыл его со щелчком, чтобы спрятать лицо. Даже этот знакомый жест не принес облегчения. - Я… - начал он и умолк, не зная, что сказать: редкостный случай. - Я… Цингэ тоже молчал, сверля взглядом пол под ногами. Он тоже, казалось, не хотел ничего добавлять к уже сказанному – или, может, корил себя за внезапно вырвавшуюся фразу. Цинцю вновь приоткрыл рот, но ничего не сказал, в растерянности переводя взгляд со стола на пол и обратно. Что тут можно было сказать? Его будто схватили и выдернули из его душного и неуютного, но зато хорошо знакомого мирка; и теперь он он кубарем летел во тьме, и новая реальность вокруг него была сплошным вихрем ледяной, пугающей неизвестности. Даже гнев, его старый товарищ, не мог оградить его от этого тянущего ужаса абсолютного незнания.  Он не знал, понятия не имел, что ему делать. И впервые за много лет ему было настолько беспомощно, по-детски страшно. Цинцю невольно взглянул на Цингэ – и их взгляды встретились. Цингэ смотрел на него хмуро и вызывающе, но одновременно Цинцю показалось, будто его пытаются рассмотреть на просвет. И вновь он невольно вспомнил взгляд Лю Минъянь, и на этот раз он впервые мимолетно спросил себя: каким же его может видеть Лю Цингэ? - Мне нужно вернуться к делам, - ровно сказал он, поворачиваясь к столу. Это было позорным, трусливым бегством, но иного выхода он не видел. - Шиди, наверное, не знает, каково это, но дела пика… Даже эти привычно-колючие слова не несли в себе яда – настолько он был дезориентирован. Он услышал через несколько мгновений, как за его спиной с шуршанием одежд Цингэ встал из-за стола, сделал шаг в сторону. Остановился. - Жаль твоих учеников, - сказал он не к месту. - Тот мальчишка… из него мог выйти толк. Надоеда, конечно, но…  Он снова умолк. Цинцю слепо взял какой-то лист, поднес к глазам, не глядя отложил в сторону. Взял другой и сразу отложил, не видя, не понимая написанного. - Глава Юэ просил сказать, что придет завтра, - через несколько мгновений добавил Цингэ.  Цинцю ничего не ответил. Еще через мгновение вновь зашелестели ткани, и половицы чуть скрипнули. Шаги направились к двери, замерли на пороге. Долгий, долгий миг Цинцю казалось, что Цингэ хочет сказать еще что-то. Не сказал. Дверь вновь открылась и закрылась, куда более осторожно. Еще через миг шаги Лю Цингэ начали удаляться от хижины. Цинцю почти что вывалился из-за стола, рванулся к полкам и принялся перебирать шкатулки. Достал одну из-за ряда других, открыл двойное дно, вывалил на стол целую пригоршню маленьких, но вместительных цянькуней. Начал судорожно рыться в них, ища нужный. В одном из них у него был припрятан сосуд-другой отвратительно крепкого алкоголя. Цинцю ненавидел любые вещества, дурманящие сознание, но сейчас он готов был ухватиться за любую соломинку, что хоть сколько-нибудь удержала бы его на плаву. Владыку била дрожь, пальцы его не слушались; подобные потрясения грозили ему очередным искажением, и это только усиливало душащую его тревогу. Не то. Не то. Не то, не то, не то - Пальцы владыки нащупали в очередном мешочке что-то незнакомое. Гладкое, прохладное на ощупь. Цинцю нахмурился, потянул предмет на себя.  Тихо выдохнул. В его пальцах качнулась и мягко блеснула вызволенная из многолетнего плена нефритовая Гуаньинь. Цинцю и думать о ней забыл, давно увлеченный иными делами – и сейчас он беспомощно рассматривал безделушку в своей руке. Сияние фальшивого нефрита отвлекло его, напомнило ему о минувших днях, столь же беспокойных, но хотя бы чуть менее полных пугающей неизвестности. О событиях и лицах, казавшихся ему сейчас такими далекими. Лукавая улыбка Нин Инъин, внимательный взгляд Мин Фаня… Бу Юйлун, с гордостью отчитывающийся о первой совместной вылазке с Ло Бинхэ… Ло Бинхэ.  И тут внезапное воспоминание коснулось его разума: точно… что-то такое он читал в истории проклятия… Он поспешно вытащил из тайника свои записи, перелистал, вчитался в куски, которые когда-то оставил почти без внимания. Пораженно и болезненно вскрикнул. Подвеска принадлежала Ло Бинхэ. Вот почему ее тогда искала Инъин – вот почему не назвала владельца, очевидно, подозревая, что учитель сделает неверные выводы или вовсе не отдаст подвеску нелюбимому ученику. Вот почему… Цинцю бездумно провел пальцами по нефриту, очертив кончиками пальцев залитую золотым лаком трещинку поперек подвески. Нахмурился, рассматривая ее поближе. Шрам струился наискосок, через всю грудь богини, от правого плеча к левому бедру. Золотой лак будто светился изнутри, подчеркивая косую линию. От плеча к бедру… Точно так же, точно такой же косой чертой – справа налево – пришелся удар Сюя. Точно так же Шэнь Цинцю вспорол мальчишке грудь над Бесконечной Бездной. Это не могло быть совпадением. Цинцю как будто схватили за загривок и ткнули носом в бесплодность его усилий: мол, смотри внимательно, смотри и запоминай. Ничего ты не можешь. Ничего у тебя не получится. Никого и никогда ты не сможешь спасти. Он забыл и тревогу, и ужас, и возмущение. Сейчас он только и мог, что молча рассматривать Гуаньинь, сложившую руки в жесте не то пиетета, не то отчаянной мольбы. Подвеска лежала на ладони владыки раненым птенцом. Какое-то почти забытое, но неостановимое чувство поднялось из глубин его души шквалом и затопило его до остатка; и только через несколько мгновений Цинцю узнал в этом чувстве острую, непреходящую тоску. Он слепо сел на кровать, все так же разглядывая подвеску в руке, уставившись на золотой шов. Сильные бьют слабых, здоровые едят больных… а учителя калечат учеников. Не так ли устроен этот мир, щенок Шэнь Цзю? Ржавый меч переходил из одной кровавой руки в другую. На его спине когда-то похожими косыми полосами цвели шрамы от кнута. Так все и должно быть, так все и устроено, он успел изучить этот мир за семьдесят с лишним лет, он слишком много боли потратил на усвоение этих уроков… И все же что-то заставило его рваным, бессознательным жестом прижать подвеску к груди. Он и сам не знал, как, когда мальчишка успел настолько втереться к нему в доверие – как так вышло, что он подпустил его настолько близко. Он же знал, заранее предвидел такой исход! И вот он сидел, скорчившись, над куском фальшивого нефрита, и невиданная тоска терзала его изнутри; и все же, несмотря ни на что, почему-то ненавидеть мальчишку за эту боль не получалось. Звереныш, змееныш, что же ты сотворил с этим старым змеем?..  Цинцю закрыл глаза и сжал зубы. Он перестал даже пытаться найти почву под ногами и вместо этого отдался полностью этой всесокрушающей тоске – по мальчишке, по прошлому, по несбывшемуся будущему, по собственному спокойствию, по миру, который был ему понятен и знаком. Он позволил себе, наконец, вспомнить о Бинхэ, об отчаянном взгляде падающего ученика, и боль вновь вгрызлась ему под ребра –  и он ей не воспротивился. Он сидел на кровати, баюкая на груди подвеску, и в его непривычном сердце бушевал шторм. - Довольно, проклятие? - спросил он вслух вполголоса. - Ты же именно этого добивалось, верно? Прошло мгновение, другое. Ответа не последовало. Цинцю нахмурился. - Проклятие? Система? Еще через мгновение голос все же отозвался: [Приветствуем вас! Система вошла в режим гибернации. В настоящий момент доступна лишь служба ответов на наиболее частые вопросы. Если вам требуются прочие услуги, просим вас задействовать иные ресурсы.] Это было настолько неожиданно, что Цинцю мгновенно отвлекся от страданий. Такого раньше не случалось никогда; да и тон голоса, казалось, стал еще более жизнерадостно-бездушным. Если раньше в нем проскальзывали хоть какие-то намеки на мышление, то сейчас… тот словно читал текст с листа, не понимая его смысла. - Что это значит? Почему так произошло? [В настоящее время подключение Системы к основному источнику энергии «Ло Бинхэ» разорвано,] - послушно отозвался голос. - [Все ресурсы Системы пущены на восстановление подключения и обновление. Как только соединение будет восстановлено, Система выйдет на связь. Спасибо за ваш запрос, надеемся, что вы удовлетворены полученным ответом.] …Хм. Разум Цинцю, казалось, только и ждал шанса, чтобы отвлечься, и сейчас он отчаянно уцепился за эту новую деталь, ничего общего не имеющую с межличностными отношениями.  - Сейчас ты можешь лишь отвечать? [Доступна лишь функция ответов на самые частые вопросы.] - Что насчет заданий? Наказаний?  [Расчет полученных и потерянных баллов производится по выходе из режима гибернации.] - То есть, ты продолжаешь следить? [Уточните вопрос.] - Если я совершу проступок… [Расчет полученных и потерянных баллов производится по выходе из режима гибернации.] Цинцю выдохнул сквозь зубы, но тут же задумчиво нахмурился. - Способна ли ты сейчас предотвращать… определенные действия с моей стороны? [В настоящий момент доступна лишь служба ответов на наиболее частые вопросы. Если вам требуются прочие услуги, просим вас задействовать иные ресурсы.] …Цинцю медленно, слабо, но хищно улыбнулся. Так. Уже лучше. С этим… с этим можно было работать. Ум владыки уже работал вовсю, и он почти с удовольствием вгрызся в эту новую задачку.  Кажется, ему только что сообщили, что удавка на его горле немного ослабла. И упускать этого шанса он не собирался. Возможно, его усилия были напрасными… но иногда шавки кусают обидчика просто для того, чтобы укусить. И Цинцю не собирался подыхать, не попытавшись вырвать при этом кусок чужого окровавленного мяса. Если ему не суждено было победить, он мог сделать свой проигрыш максимально – для соперника – разгромным. Он снова взглянул на подвеску с тоской, снова метнулся мыслями к событиям последних сумбурных дней, но тут же заставил себя вернуться к новой цели. Он убрал Гуаньинь обратно в мешочек, спрятал его вместе с остальными в тайник и убрал шкатулку на место, и даже грусть не помешала ему подумать мстительно и коварно: так, если Бинхэ вздумается сравнять Цинцзин с землей, не один Цинцю потеряет что-то, что ему дорого. Боль болью, потеря потерей – ему не впервой было пересиливать себя, и он не мог позволить себе расклеиться. Жизнь продолжалась, беспощадно и безудержно. Через пять лет Бинхэ предстояло вернуться из Бездны. Взгляд Цинцю вновь нашел на полке шкатулку с тайником. Через пять лет… за пять лет можно сделать многое. С внезапно провисшим поводком, с уже подготовленными планами, писавшимися еще до Собрания как раз на такой случай… что же, он может еще в последний момент впиться судьбе в горло ядовитыми клыками. Он не подохнет без борьбы. Он не сдастся так просто. Взгляд Цинцю переместился на окно, и мысли его вновь повернули к боевым братьям и сестрам, потом – к Собранию, а потом к Бу Юйлуну, Ло Бинхэ и мертвым ученикам. Владыка вздохнул. Он обязательно начнет что-нибудь делать, но не сейчас. Потом. Сейчас он, пожалуй, посидит на кровати, попьет чаю и попытается почувствовать вновь почву под ногами, а потом – дождется Юэ. Может, даже будет с ним помягче. Выдохнет, вспомнит, как дышать, успокоит колотящееся сердце… И, возможно, завтрашний день будет к нему немного добрее. На большее он уже не надеялся.