Sunsets and sunrises

       — Джордж!       Чужой оклик тонет в вязком, плотном тумане, перемешиваясь с последними отголосками потухающей бесследно боли. Джордж пытается разглядеть того, кого в последний момент умудрилось узнать сердце, но тщетно. Вместо лица, которое подтвердило бы, что Клэй действительно жив, что он не умер и даже не попал в беду, Фаунд видит лишь размытые очертания двух тускнеющих понемногу силуэтов.       Спокойствие заполняет всё его существо, густой патокой растекаясь по венам. Оно забирает боль, забирает страдания и мысли, мешающие насладиться простым удовольствием долгожданной беспечности. Джорджу впервые за очень, очень долгое время так хорошо.       Ему не хочется думать ни о чем. Хочется отдаться этому течению, зовущему, уносящему с собой, и он послушно прикрывает уставшие от бесконечной борьбы в реальном мире веки. Тьма или свет — он не уверен, что это — обволакивает внутренности, мягко убаюкивая, словно поет незамысловатую колыбельную, которую ему ещё когда-то давным-давно, совсем в другой жизни, пела Лотти. Джорджу так хорошо, как никогда не было раньше.       И всё же… Этого ли он хотел?       Мысль эта молнией разрезает помутневшую картинку, проливая свет вперед, туда, где остались два силуэта самых запомнившихся ему людей. Джордж думает, что мог бы услышать их крики и просьбы, если б очень сильно захотел.       Но хочет ли он?       Картинка меняется. Спокойствие постепенно отступает, освобождая место чувству, сравнимому с легкой тревогой — Фаунд вдруг понимает, что это его единственный шанс совершить выбор. Мысли путаются, явно не собираясь помогать в таком важном деле, но парень собирает все остатки своей воли в кулак, концентрируясь на неожиданно представших перед взором видениях.       Поначалу он не понимает, что именно видит перед собой. Однако постепенно серые тени сливаются в один цельный силуэт, обретая краски. Джордж думает, что если б в этот момент мог испытывать эмоции, то определенно почувствовал бы страх, смешанный с радостью.       Потому что из темноты, окутывающей всё вокруг, выходит Клэй. Не тот Клэй, которого он видел в последний раз прошлой ночью, а маленький, ни в чем ещё не повинный мальчик. Пускай и тот самый, которого он так долго терпеть не мог за вечные насмешки и издевательства, который рос бок о бок с ним, ходил в один и тот же класс и впоследствии стал неотъемлемой частью его жизни. Однако сейчас Джордж не чувствует к нему отвращения. Он осознает, что перед ним — пережиток прошлого, всего лишь мираж, наверняка созданный его собственным сознанием и призванный как-то помочь совершить выбор между жизнью и смертью.       Мальчик застывает неподалеку. Лицо его наполовину скрывает маска, почему-то расколотая надвое; Джордж не знает, мерещится ему или нет, но он видит в зеленых глазах просьбу и надежду, смешанную с тоскливым отчаянием.       — Ты ведь не покинешь меня? — спрашивает Клэй. Он виновато перебирает пальцы, смотрит вниз, избегая взгляда Фаунда, и смутная догадка о том, что это может значить, повисает в разуме парня сама собой. — Пожалуйста, не уходи. Если ты не можешь простить меня, я могу спасти тебя по-другому.       «То есть как — по-другому?» — невольно задается вопросом Джордж. Вместо ответа рядом с ним появляется размытый, но до боли знакомый чему-то внутри силуэт. Техноблейд. Он застывает недвижимой куклой, Джордж даже не в состоянии увидеть чужое лицо — и все-таки парень без труда понимает, что имеет в виду этим Клэй.       «Ты такой идиот.» — хочется ответить ему.       То есть, это тот, настоящий Тэйкен разговаривает с ним благодаря оставшимся крошкам их связи? Наверное, лишь благодаря ему Джордж всё ещё держится. И этот же самый человек на полном серьёзе предлагает ему укрепить узы с Техно, полностью наплевав на себя.       Нечто тёплое, нежное окутывает душу Фаунда, согревая, а после и вовсе заставляет прижать к себе фантомного мальчишку, кажется, готовящегося вотвот заплакать. Джордж знает, нет, чувствует: тот боится умирать.       Да и сам Джордж, кажется, тоже начинает бояться.       

***

      Приходит он в себя медленно, неспешно. Так, словно заново собирается по кусочкам.       На самом деле, ощущения именно такие. Он не спешит открывать глаза, так как знает, каким болезненным спазмом может отплатить ударивший по ним свет. Вместо этого парень уже привычно анализирует состояние собственного тела и на удивление не находит ни следа той острейшей боли, мешавшей жить всё последнее время. В уме невольно мелькает мысль: «Неужели я всё-таки мёртв?».       Чтобы убедиться в обратном, следует хотя бы попытаться разлепить веки. Это Джордж и делает, слегка морщась, однако, к счастью, остаётся не ослеплённым. По телу разливается мягкая, слабая истома, невольно напоминая о       «сновидении» с маленьким Клэем, и Фаунд не может не проанализировать всё это.       Тэйкен готов был спасти его ценой собственной жизни. Глупый ребенок, должно быть, именно поэтому его душа (а Джордж почему-то был уверен в том, что в тот момент встретились их души) являлась тем самым маленьким мальчиком, наивным и напуганным. Больше Фаунд просто не мог ощущать по отношению к нему враждебности: всё-таки, сам он уже давным-давно прекратил быть ребёнком.       То, что произошло, определённо доказывало чистоту намерений этого человека.       Должно быть, как раз поэтому Джорджу так легко удалось простить его. Обида с недоверчивостью, пускай скреблись в душе, не могли пересилить желание помочь и не позволить умереть тому, кто несмотря ни на что этого не заслуживал. Да и разве мог Фаунд оставить Ника? Бэда со Скеппи? Карла и Алекса?       В любом случае, он был счастлив, что сумел побороть себя. Что остался жив и тем самым помог остаться в живых Дриму. Потому что на самом деле, как бы сильны ни были его намерения следовать собственной разбитой в осколки гордости, Джордж желал лишь одного: чтобы близкие люди были счастливы. Это простое как день и чистое как вода желание теперь приятно согревало изнутри, убаюкаивая собственную совесть, так долго метавшуюся в агонии где-то глубоко за ребрами.       Взгляд, до этого момента устремленный в смутно знакомый потолок, медленно перемещается чуть вбок. Фаунд не уверен, где сейчас находится. Обстановка дома кажется непривычной, точно непохожей ни на особняк детства, ни на их с Клэем дом. Кровать, на которой лежит Джордж, определенно двухместная, потому что уж слишком много остается с края, который он изучает. Всё ещё не понимая, по какой причине оказался именно в этом месте, парень поворачивает голову влево; и замирает, видя знакомую фигуру.       Это Дриста. Спит, положив руки на покрывало и устроив голову на них, и спит на вид так крепко, что Джордж решает не будить её, пускай вопросы и льются через край. Неужели он находится в доме Тэйкенов? Но почему именно здесь?       Однако ждать, пока девушка проснется, не приходится. Та вдруг приподнимается, потягиваясь, и тихо бормочет что-то себе под нос. Только после этого Дриста открывает веки, чтобы заметить, что он не спит.       — Ох. — произносит она. — Джордж, ты проснулся!       Девушка мягко обнимает его, и Фаунд невольно вдыхает нежный аромат чужих волос. Её объятия кажутся такими знакомыми, такими правильными, словно объятия кого-то совсем родного, и парень прячет лицо в чужих локонах, полностью успокаиваясь. Они не встречались так долго… Да, иногда переписывались, но всё же это было не то.       — Бог ты мой, ты в порядке… — шепчет Дриста, отстраняясь, и взгляд у неё такой счастливо-облегченный, что у Джорджа появляется приятный осадок в груди. — Я так за вас переживала. Куда же вы ввязались?       Парень пожимает плечами, неловко улыбаясь. Фаунду просто очень приятно видеть её сейчас, осознавать, что он всё ещё может разговаривать с ней. Это доказывает, что он действительно жив.       — Ты… — она с минуту изучает его взглядом, наполненным странным выражением благодарности. — Ты спас моего брата и сам выбрался живым...       Однако, Джордж, послушай. — Дриста опускает глаза и прочищает горло. — Даже если ты дал ему шанс, этого всё ещё недостаточно, правда? Ты до сих пор не веришь ему. — она поджимает губу, — Это значит, что вы всё ещё в опасности, и я хотела бы, чтобы вы просто… Остались здесь, с нами, по крайней мере до тех пор, пока всё не утихнет.       — О чём ты? — нахмурившись, спрашивает Джордж.       — Об опасности, исходящей от государства. — осторожно начинает она. — Если кто-то узнает, что вы были сподвижниками вчерашнего протеста, может случиться что-то очень плохое. Наши родители и без того с трудом сумели замять ситуацию.       — А что насчёт… Моих друзей? — сглотнув, произносит парень, холодея изнутри. И как он раньше об этом не подумал? — Их поймали?       Дриста прикрывает веки, словно борется с собой, дабы ненароком не проронить лишнего. Это не слишком нравится Фаунду, но другого варианта, впрочем, и нет — остаётся лишь надеяться на то, что девушка расскажет ему всю правду.       — Только обещай, что не станешь творить глупостей, хорошо?       Джордж послушно кивает, в уме держа пальцы скрещенными. Потому что она не понимает.       Он делал всё это ради друзей. Всё, чего он желал, так это чтобы они были счастливы; и в конечном итоге всё обернулось против. Хотя, разумеется, глупо было думать, что нечто настолько масштабное, как участие в формировании революции, никак бы на них не сказалось.       — Клэй рассказал мне, что некоторых взяли под стражу. Я имею ввиду, приговор всё ещё не вынесен, но их, кажется, поймали прямо на территории собственности мэра, — она беспокойно смотрит на него, будто ища признаки желания немедленно сорваться с места. — Им едва ли можно помочь. Джордж, там ведь открывали огонь по гражданам... Ты знаешь, что это легко могут спихнуть на вас, выставив террористами? Разумеется, есть шанс того, что их освободят, но я всё ещё не понимаю, чем вы думали, когда туда лезли…       Джорджу хватает этих слов с головой. Он лишь хочет знать, кого именно поймали, однако понимает, что спрашивать о таком у Дристы будет явной глупостью. Едва ли она знает по именам тех, кого еле запомнил сам Фаунд. Остается лишь один человек, у которого можно об этом спросить.       — Где Клэй? — серьёзно спрашивает он.       — А, насчет него… — девушка задумчиво устремляет взгляд в окно. — Кажется, он пытается найти способ помочь им. К слову, — добавляет она, вдруг повеселев, — Брат не отходил от тебя почти ни на шаг. Конечно, ему и самому нужно было соблюдать меры по сохранению здоровья, но в этот раз получилось так, что его почти не коснулось.       — Ни на шаг? — бормочет Джордж.       — Да. — для пущей убедительности кивая головой, подтверждает Дриста. — Конечно, иногда я заменяла его, как, например, сейчас, потому что отец говорил, что в таких условиях нужен постоянный присмотр. А так как в больницу тебя положить было нельзя…       — Так где он, говоришь? — не сдержавшись, интересуется парень. Как бы сильно он не любил и не уважал Дристу, как старшую подругу, сейчас его куда больше волновала судьба своих друзей.       Как же так вообще получилось? Он здесь, в тепле и уюте, пока Сапнап, Карл и Алекс, возможно, мерзнут в тюремной камере.       Слишком много вопросов к Дриму накопилось у Джорджа. Он чувствовал, что пока не слишком готов к серьезному разговору с ним, однако ради близких людей готов был переступить через себя. Да и вряд ли этот разговор был бы слишком страшным или неприятным: в конце концов, после того сновидения Фаунд понял, что касательно своего супруга всё же во многом ошибался.       — Честно говоря, я не знаю. Клэй не рассказывал мне о том, что собирается предпринимать, хоть и пообещал, что в этот раз не будет совершать ничего противозаконного. — наконец отвечает Дриста тоном понимающим и прощающим не слишком вежливое поведение Джорджа. Должно быть, она способна чувствовать его волнение.       — Ладно. — Фаунд растягивает губы в улыбке, стараясь сделать так, чтобы девушка волновалась за его состояние как можно меньше. — Главное, что он вернется, и тогда я спрошу обо всём, что меня гложет.       — И то верно! — соглашается Дриста, ласково улыбнувшись в ответ. — Тебе не стоит так сильно волноваться. Уверена, вы найдете способ им помочь. А сейчас, — она поднимается со стула, разминая затекшие локти. — Боюсь, мне нужно идти. Ты уже не нуждаешься в постоянном присмотре, так что…       — Да, конечно. — слишком поспешно отвечает Джордж, но девушка умело делает вид, будто не замечает этого. Она явно понимает, что тот замышляет, но не пытается препятствовать; именно за это, возможно, Фаунд так уважает её.       — Только не впутайтесь в неприятности снова, ладно? — тихо просит она напоследок, на мгновение застыв в дверном проёме.       Джордж кивает, благодарно улыбаясь.       Когда дверь за Дристой закрывается, он начинает ждать. Это единственный выход, так как просто сбежать сейчас едва ли получится, да и куда? Подобное с его стороны будет, как минимум, глупо, учитывая то, что он понятия не имеет, где именно держат друзей и как им помочь. За время ожидания, не в силах усидеть на месте, парень поднимается и начинает исследовать комнату, в которой оказался: и постепенно вспоминает, чья это комната. Основную подсказку дает знакомый уже ловец снов, который он заметил ещё тогда, когда впервые пришел сюда. Ну разумеется, а чего же Джордж, собственно, ожидал? Родители наверняка понимали, что, чтобы помочь парням быстрее прийти в себя, следует поддерживать связь между ними, вот и поселили обоих в одну комнату — комнату Клэя.       Парень проводит пальцами по контуру резных перьев, удивляясь, почему Тэйкен не взял вещицу с собой. Ведь он мог, по крайней мере, повесить её у себя в новой комнате, разве нет? Почему оставил здесь?       Мысли прерываются звуком шагов, приближающихся к двери. Джордж тут же собирается с духом, прямо садясь на кровати, и готовится ко встрече; его сердце начинает напряженно биться о грудную клетку, не особо приятным образом напоминая о том, что разговор, вероятно, будет крайне неловким. Однако заходит в комнату вовсе не Дрим.       — Отец? — неверяще произносит Фаунд. Томас лишь строго кивает головой в ответ, и парень по одному лишь этому жесту понимает, насколько тот сейчас зол.       Вопрос «Что ты здесь делаешь?», невольно всплывающий в разуме Джорджа раз за разом, явно не актуален, потому что у отца действительно есть причины здесь находиться. Его родной сын едва не угодил за решетку. Неужто это недостаточно веский повод?       — Я хотел бы поинтересоваться у тебя, сын, — размеренным, нарочито спокойным тоном начинает Томас, и Джордж смиренно ожидает продолжения фразы в духе: «Чем ты вообще думал?». — Как твое самочувствие?       Парень поднимает на мужчину удивленный взгляд. Разве такое вообще возможно? Чтобы отец вместо упреков и нагоняев вдруг поставил превыше тему его самочувствия?       — А… Мне уже значительно лучше. — неловко и невнятно бормочет он. — Это… Связь смогла сохраниться, и вот…       — Не она смогла сохраниться. Это ты её сохранил. — всё так же спокойно возражает Томас, однако, вопреки своим словам, прожигает его взглядом еще более строгим, чем до этого. — И я рад, что ты оказался достаточно для такого силён.       Джорджу, должно быть, чудится легкая, едва заметная искорка одобрения, промелькнувшая в чужих глазах. Он невольно думает, что в детстве ради одного лишь намека на подобное готов был сделать что угодно, сейчас — только кивает, зная, что вот теперь точно следует ожидать выговора.       Так и происходит.       — Однако ты поступил просто до ужаса опрометчиво, сын. Скажи, какой черт потянул тебя вслед за этой кучкой революционеров? Разве ты не понимал, насколько это может быть опасно?       — Они мои друзья, отец. — заготовленной уже фразой отвечает Джордж, не двинув и бровью. Потому что уверен в этом так, как ни в чем и никогда не будет уверен: он сделает всё, пойдет ради них куда угодно. И неважно, что скажет на это отец. Джордж уже давно не тот маленький мальчик, полностью от него зависящий.       — «Друзья». — Томас фыркает, нарочито презрительно выделяя это слово. — Друзьями могут быть те, кто приносит тебе счастье и выгоду, а не те, кто заставляет идти за собой в самое пекло.       — Правда? — слегка склонив голову набок, спрашивает парень. — Извини, отец, но об этом я другого мнения. Я уже давно принял решение, что значит для меня эта дружба, поэтому всегда буду верным им, как и они мне. — его тон уверенный, твердый. Джорджу нравится это; нравится, что слова в кои-то веки доходят до собеседника, а не тонут в пучине чужого авторитета.       Томас вздыхает, кажется, сдаваясь. Фаунд не уверен, так ли это в действительности, но разве оно важно? Главное, что отец не запирает его гдето, не заставляет делать что-то, совсем ему не нравящееся. В конце концов, Джордж ведь уже вырос. Разумеется, он благодарен отцу за то, что тот для него сделал: да, Томас был не самым лучшим в плане воспитания, но он подарил кров, еду, одежду и очень хорошее образование, так что жаловаться на ужасное детство Фаунду, успевшему вкусить не слишком обеспеченную жизнь обычных граждан, было бы грешно.       — Что ж, — произносит отец негромко, а затем вдруг ставит ладонь на его макушку, впервые за едва ли не всю жизнь своего сына вполне искренне улыбаясь. Джордж пребывает в слишком большом шоке, чтобы пошевелиться. — Ты уже вправе принимать решения самостоятельно, это верно. Мне жаль, что тебе приходилось терпеть всё то, что выпало на твою долю, — продолжает он, — Однако ты вырос по-настоящему сильным. Я горжусь тобой, сын.       И, закончив это предложение, отец встает, удаляясь. Больше ничего не говоря, словно весь его словарный запас на сегодня закончился. Однако и нескольких сказанных им предложений Фаунду хватает, чтобы еще долгое время тщетно пытаться вспомнить, как вообще реагировать на что бы то ни было.       Отец только что… Похвалил его? За то, что Джордж натворил, за то, что едва не распрощался с жизнью?       И ещё он, кажется, извинился. Извинился за все те мучения, что приносил маленькому напуганному мальчику, которого сделал таким самостоятельно.       Парень рвано выдыхает, проводя пальцами по волосам. Сначала Ванесса, теперь Томас — оба его родителя извинились, показали, что на самом деле всё это время он был им небезразличен. Это буквально сводило с ума, руша всю прежнюю картину его мировоззрения, заставляя пытаться понять, в каком именно месте его жизнь свернула не туда: разве могло всё вот так просто взять и поменяться?       Быть может, после комы он проснулся в альтернативной реальности? Или же… Или же это — действительно правда? Томасу правда жаль за то, что он причинял вред своему сыну. Ванесса правда жалеет о том, что не могла вмешаться. И у обоих, если вдуматься, могли быть для этого причины — пускай ни один не говорит о них вслух, те наверняка имели место быть. Скорее всего, родители, зная о его недуге с самого начала, пытались закалить организм и характер до предела. Отец — подавлением ауры и тотальным контролем, мать — полнейшим безразличием и напускной высокомерностью, лишь чудом не передавшейся ему по наследству.       Впрочем, возможно, это могло объяснить его характер при таких-то родителях. Сапнап ведь тоже говорил, что удивляется, как он сумел вырасти благородным и сопереживающим человеком, если его родили люди, совершенно не подходящие под такие определения.       Видимо, на деле они как раз-таки под них подходили. И это рушило что-то внутри, потому что Джордж начинал понимать: не болей он этой идиотской болезнью, всё могло бы быть совсем по-другому. Они могли бы быть самой обычной, счастливой семьёй.       А ведь у него ещё и должен совсем скоро родиться брат.       Эта мысль посетила его голову так неожиданно, что покачнула всё сознание. А ведь действительно, он совсем скоро будет называться старшим братом… И этот мальчик наверняка познает семейное счастье лучше, чем он.       Теперь это радовало. Он просто хотел, чтобы его семья была счастлива; и удивительно было, как его желания переменились лишь от нескольких сказанных родным отцом фраз.       Джордж подносит руку к лицу, проводя по нему, и с удивлением отмечает на коже прозрачные капли. Так значит, он все-таки прослезился… Ну вот и хорошо.       Он не разучился чувствовать. Он всё ещё жив, и он снова увидит и мать, и отца, и маленького брата. Не раз увидит.       Потому что давать людям шанс снова найти место в своем сердце, на удивление, всё также приятно.       Спустя несколько десятков минут, которые проходят как-то слишком незаметно, за дверью вновь раздаются шаги. И Джордж уже не боится ни этого человека, ни предстоящего разговора. Нисколько.       

***

      Квакити изучает взглядом решетку, невесомо проводя по ней пальцами. Холод металла приятно остужает нервы, в последнее время неестественно бушующие, потому он не пытается в очередной раз сбежать от мыслей, преследующих сознание вот уже какой час подряд.       Шлатт.       Что им двигало? Почему он, всегда стремившийся к простым удовольствиям от жизни, так легко смирился со смертью?       Вопросов, связанных с бывшим мэром, набралось в голове Алекса уже великое множество. Он не понимал, чертовски не понимал ни одного чужого мотива, и это сильно раздражало. Потому что он хотел знать не только то, почему Шлатт просил его об убийстве; он также хотел знать, почему не смог исполнить эту просьбу.       Квакити помнил, как дрожали его руки, как дрожала душа, болезненными спазмами концентрируясь в области грудной клетки. Нужно было всего лишь спустить курок. Ничего, казалось бы, сложного, однако… Не получилось. Возможно, в нём всё же осталась крупинка неравнодушия к этому монстру, и, если это действительно было так, Алекс готов был себя ненавидеть.       Потому что он пообещал, что завяжет с этим. Шлатт был сродни наркотику, веществу, без которого когда-то ему невозможно было прожить. Его похвалы, зачастую грязные, пророненные в пылу страсти, являлись для прошлого Алекса манной небесной; именно поэтому Квакити так презирал того себя, что позволял творить подобное с собственной душой и телом.       И как он умудрялся быть таким слепым?       Ведь в конце концов выяснилось, что Алекс так и не заметил истинного состояния того, кому дал клятву служить. Ведь что-то должно было привести Шлатта к черте «Уж лучше убей ты». И это что-то должно было быть воистину веским, таким, чтобы оправдать казавшегося самым жестоким до этого момента человека, отвратительно жалкий вид которого чересчур яркой картинкой застыл перед взором Квакити.       Он просто не мог сдохнуть от банального сердечного приступа, так ведь?..       — Алекс? Всё в порядке?       Чужая рука осторожно ложится на плечо, мягко сдавливая. Квакити без труда узнает успевший стать родным голос.       — Да, Карл. Всё хорошо.       И чего это он снова так закопался в собственных раздумьях? Прекрасно ведь осознает, что те ни черта не помогают успокоиться, только скребутся в душу сотнями кошек, а тревожности всвязи со сложившейся ситуацией и без того хватает сполна.       Карл спасает его. В который уже раз, просто берет и вытаскивает из пучины тьмы, в которую Квакити так старательно самого себя загоняет; улыбается так солнечно ярко, и все проблемы тут же уходят на второй план. Он спас его ещё тогда, месяца два назад, когда они впервые случайно встретились, столкнувшись на одной из пустынных улиц города. Алекс тогда не доверял никому, кроме Шлатта, да и не собирался. Но светлый парнишка, не пойми каким образом оказавшийся на этой темной страшной улице, неожиданно разжег в нем интерес, так что в конце концов он остался стоять посреди той же самой улицы с абсурдным клочком бумаги, зажатым в пальцах. И позвонил по этому номеру тем же вечером, с изумлением открыв, что тот зарегистрирован в секретной соц. сети.       О том, что Карл — информатор, Алекс узнал почти сразу. Просто Джейкобс не был человеком, который стал бы что-то скрывать, и это качество вдруг разбудило в Квакити ответное благородство: он, честно говоря, и сам от себя не ожидал. Нет, благородство недостаточно сильное для того, чтобы окончательно отказаться от грязной работы на Шлатта. Просто он не раскрывал ничего, хоть как-то связанного с деятельностью Джейкобса, пусть и понимал, что, похорошему, надо было бы это делать. А между тем тот, доверчивая душа, рассказывал ему почти всё, и порой Алекс искренне удивлялся, как такому парнишке вообще умудряются доверять добычу и передачу информации.       В конце концов, это привело к тому, что происходило сейчас.       Шлатт был мертв. Его кратковременная страсть, наваждение, ошибка — теперь её и вовсе не существовало на этой земле, и Квакити испытывал весьма смешанные чувства по этому поводу. Однако в обмен на вечные унижения он обрел его — Карла, а также, как ни странно, Ника, который тоже успел стать неожиданно близким. Последний даже прикрыл его от выстрела, а затем, уже после того, как их все-таки поймали, терпеливо успокаивал вместе с Джейкобсом, стоило только случиться первой за долгое время панической атаке.       Просто Алекс сделал правильный выбор, хоть и понял это сполна лишь сейчас. Плевать, если даже их посадят — какая к черту разница? Зато вместе. Да, для этих двоих хотелось бы наилучшей судьбы, нет, не так — хотелось бы обеспечить их хорошей судьбой, защищать и оберегать. И Квакити уже поклялся делать это. До самого конца, если понадобится.       — Если что, ты ведь знаешь, что мы рядом, да? — спрашивает Джейкобс, осторожно ставя ладонь на его колено.       Он поднимает голову, ловя такой же заботливый взгляд Сапнапа, а после переплетает пальцы одной руки с Карлом, а другой — с Ником, улыбаясь как можно более расслабленно.       — Конечно же, я знаю. И я верю в то, что мы обязательно отсюда выберемся.       Тепло их рук магическим образом согревает всё тело. Алекс прикрывает глаза, кладя голову Нику на плечо. То, что сейчас происходит, ощущается так правильно, так комфортно, что даже думать не хочется о том, как конкретно толковать подобные отношения — хочется просто забыться сном, позволив чужим ласковым пальцам успокаивающе перебирать пряди волос.       Он действительно засыпает, и кошмары ему больше не снятся.