Мост

Никогда мне ещё так не нравилось пробуждаться. И в то же время нравилось. Больно мне не было, но мое тело чувствовало себя очень слабым, когда я использовал почти все свои силы, чтобы открыть глаза, и просто уставился на белый потолок на несколько минут. Перейдя от глубокой тьмы к ослепляющему свету, я снова закрыл глаза, и из моего рта вырвался хриплый стон. Моя голова была словно набита ватой. Я неподвижно полежал несколько секунд. Я… я выбрался. Наконец-то у меня получилось. Моя грудь трепетала от радости за вещи, которые я раньше считал незначительными. Я почти не мог двигаться, но чувствовал мягкое одеяло под пальцами и пушистую подушку под головой. Я чувствовал, как свет касается моей кожи, как солнце выглядывает из-за облаков. Даже каждый вздох и удар моего сердца приносили мне радость. Я жив. Я жив. Но в то же время… Омори, Незнакомец и мои друзья из Мира снов исчезли навсегда, а вернутся ли они, или мой разум сочтет их слишком опасными, я не знал. Интересно, могу ли я что-то с этим сделать, каким-то образом изменить Мир снов, чтобы вернуть им их прежние формы? Но от мысли о том, что я снова засну, мне в желудок будто холодный твёрдый камень бросили. Нет, я только что проснулся. Я не стану снова засыпать. Я вспомнил слова Омори и утешение Незнакомца. «Вселенная подарила тебе новую жизнь. Не дай ей пропасть зря. А иначе я действительно тебя не прощу». «Даже если ты больше не сможешь нас видеть, если нас сотрёт… Мы все равно часть тебя, и мы всегда будем рядом». Я глубоко вдохнул, чувствуя знакомый жар позади глаз. Я их не забуду. Даже если я никогда их больше не увижу, даже если странно оплакивать два плода моего сломленного разума, я всегда буду хранить их в своей памяти. Я проживу свою жизнь ради них, но также в первую очередь и ради себя. Ради Мари и моих друзей. Я поклялся. . . . Как только я достаточно успокоился, чтобы наблюдать за окружающим миром, не затуманивая его заплаканными глазами, я попытался пошевелить головой. Это оказалось тяжелее, чем я думал, но в конце концов я узрел больничную палату, в которой находился. Она была украшена, больше, чем положено. Видимо, мои друзья не хотели, чтобы она была такой пустой и холодной. Несколько цветочных венков украшали столы и свисали с окна, по полу были разбросаны тетради, и ещё рюкзаки моих друзей валялись на стульях. Рюкзак Кела был на грани падения. Я также слышал тихую мелодию, доносившуюся откуда-то позади меня. Не классическую. Но что-то с мягким инструментом. Я был один. Я медленно вздохнул через нос и попытался пошевелить правой рукой. Она была похожа на макаронину, но этого следовало ожидать. Я не знал, как долго был в отключке. Я медленно поднял руку, чувствуя себя в десять раз тяжелее, чем обычно, и увидел бледную кожу. Я съёжился. Из руки торчала капельница, и от этого зрелища меня начало тошнить. Со стоном мне удалось приподнять тонкое одеяло, которым я был укрыт, и просунуть под него руку. Я принялся щупать тело, пока мои пальцы не легли на живот. С каким-то нездоровым любопытством я легонько ткнул то самое место. Ай. Я вздрогнул. Рана была нежной и болела, но не невыносимой агонией, которую я себе представлял. Значит, заживает. Ну что ж, и на том спасибо. От нечего делать я снова перевел взгляд на потолок и вытаращился на него. И таращился. И таращился. …Какая скука. Вздохнув, я попытался пошевелиться, чтобы хотя бы сесть. Усилия затянулись, и к тому времени, как мне удалось приподняться на дрожащих локтях, у меня на лбу выступили капельки пота, а живот болезненно пульсировал. Теперь нужно опереться на изголовье. Я глубоко вздохнул и… Бум! Я вздрогнул и резко повернулся к источнику звука. Кел. Он распахнул дверь и принялся рыться в рюкзаке, напевая себе под нос одну из мелодий Капитана Космонавта. Похоже, он меня еще не заметил. Я смотрел широко раскрытыми глазами, желая окликнуть его, но голос меня не слушался. Он вытащил то, что искал, то есть пенал, рассеянно взглянул на меня, развернулся и уже собрался уходить. И тут он остановился. Мне хотелось посмеяться над застывшим телом Кела, но усугублять травму не улыбалось, поэтому я проглотил свое веселье и подождал, пока он снова повернется ко мне лицом. Он повернулся, медленно и крепко сжимая пенал, да так, что костяшки пальцев побелели. Его глаза были широко распахнуты, а рот разинут, он смотрел на меня так, будто только что стал свидетелем рождения новой галактики, будто у него жестокие галлюцинации. Просто потому что, я слегка ему помахал. Это вывело его из ступора, и на его лице расцвела яркая, широкая как никогда улыбка. — Санни! Он выронил пенал, подскочил ко мне и тут же крепко обнял. Однако я все еще был слаб, поэтому упал на матрац с тихим «уф». Я нежно похлопал его по спине, от тепла его объятий на моем лице появилась улыбка. Кел отклонился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, не отпуская, со слезами на глазах. — Это ведь по-настоящему? Я не сплю? — спросил он дрожащим голосом. — Ты… ты действительно проснулся? «О, Кел…» Я кивнул, слегка улыбнувшись ему. Он издал отрывистый всхлип и снова обнял меня. — Ты такой глупый, Санни! — воскликнул он. — Никогда больше так не делай! Я так волновался! Мы все волновались! Я почувствовал, как в сердце проникают остатки вины, и я уже собирался подавить их, но тут вспомнил о своем обещании и о последствиях того, что сдерживал себя. Блокировать чувства никогда не полезно. Шестнадцатилетний Базиль, Омори и я в день неудавшегося концерта прекрасно это доказали, поэтому я позволил себе чувствовать. Я чувствовал вину, стыд, радость и смущение одновременно. Я прочистил горло, желая извиниться, но когда я попытался заговорить, единственное, к чему привели мои усилия, — это к мучительному приступу кашля. Кел вскочил с кровати и нежно похлопал меня по спине, озабоченно нахмурившись. — Ой, блин… не волнуйся, Санни! Я… я принесу тебе воды! — он спрыгнул и снова распахнул дверь, забыв о пенале. — И медсестру позову… нет, стоп, сначала надо найти твою семью! Кел чуть не вылетел за дверь, но его щеки раскраснелись от восторга, так что я не сильно за него волновался. — ХИРО!!! …А вот за слух других пациентов — да. Кел иногда забывал фильтровать голос. Однако, когда слова друга дошли до меня, я вздрогнул. Моя семья. Мари. Точно. … Я вздохнул и поправил подушку так, чтобы я мог лечь как следует, в полусидящем состоянии. Я забыл о последствиях реального мира. Не только о моем теле и его вновь обретенной слабости — тут же вспомнилась та самая ночь в предыдущей временной линии — но и о моей семье и друзьях. Здесь папа никуда не уходил. Мама никогда мной не пренебрегала. Мари была жива, а наша группа друзей была как никогда близка. Они будут обеспокоены, расстроены и растеряны. Они будут ждать ответов, которые я не знаю, как дать. И вообще должен ли. Как объяснить все, через что я прошел? К счастью, прежде чем у меня от мыслей разболелась голова, в палату вошла медсестра. Она была высокой, с вьющимися волосами и представилась как Вивиан. Она оказалась добрячкой и принялась колдовать надо мной и моей раной, проверять ее, мои жизненно важные органы и капельницу, и что-то записывать в свой блокнот, выражая при этом, как она рада, что я проснулся. Она мне чем-то напомнила Полли. Интересно, как она тут? Надо бы навестить ее, хотя бы ненадолго. Я хотел поблагодарить ее за то, что она столько лет заботилась о шестнадцатилетнем Базиле, даже если она меня знать не знает. Но, скорее всего, это несбыточная мечта. Кто знает, где она сейчас? Процедура была немного шумной, но я не возражал. К тому же позже, когда придут все остальные, будет шумнее. — Твоя мама сказала, что ты мальчик немногословный, — начала медсестра, подмигнув мне. — Но мне нужно, чтобы ты ответил на несколько вопросов, хорошо? Я кивнул. Затем она спрашивала, как я себя чувствую в целом, есть ли у меня напряжение где-нибудь, кроме живота, где болит, пульсирующая ли боль, острая ли, и тому подобное. К концу я устал еще больше и у меня пересохло в горле, но Вивиан почувствовала мое истощение и, наконец, оставила меня в покое, сунув мне в руки несколько таблеток и стакан благословенно холодной воды. Я с благодарностью их проглотил. — Большое спасибо за ответы, дорогой! — чирикнула она, сунув блокнот под мышку и взбив мне подушку. — А теперь отдыхай, не напрягайся и… Ее слова прервали постепенно нарастающие шаги за дверью и смесь молодых голосов. Я знал, чьи это голоса… Кел сработал быстрее, чем я думал. Мой желудок нервно скрутило, когда я сглотнул и уставился на дверь. Успокойся. Это твоя семья. Они твои друзья. Они будут рады видеть, что ты проснулся. Дверь открылась. Первым, кого я увидел, был папа. Его глаза тут же встретились с моими, и все его тело словно обмякло от облегчения. Его очки слегка запотели, он быстро снял их, небрежно вытер, и снова надел, словно боялся, что я исчезну, если он отведет взгляд хотя бы на секунду. Мама была следующей. Ее глаза наполнились слезами, и она улыбнулась, улыбнулась прекрасной улыбкой, подошла ко мне и нежно взяла мое лицо в руки. Я уж и не помнил, когда в последний раз видел ее такой. Вот бы это произошло при лучших обстоятельствах. Я не улыбался — не привык пока, особенно после всего, что произошло, — но я прильнул к ее теплу. Мама неуверенно поцеловала меня в лоб, тут же поняв мою просьбу. Я здесь. Я в порядке. Мои родители устроились рядом со мной, и вот вошли остальные. Кел скакал по палате, дергал брата за руку, его энтузиазм взлетел выше крыши. Глаза Хиро блестели от слез, когда он прошёлся ими по моему телу, словно проверяя на наличие дополнительных скрытых повреждений. Обри вцепилась в меня, она сжимала в кулаках одеяло и хмурилась, шмыгая носом. Мне показалось, что я услышал слово «идиот» в ее бессвязном шепоте. Мое сердце переполнилось чувствами, вот только не хватало ещё двух человек. Мари и Базиль все еще стояли у двери, держась за руки. Когда мои глаза встретились с глазами Базиля, я увидел, как он напрягся, будто его ударило током. Будто он не верил, что я проснулся, пока не увидел меня собственными глазами. Его лицо сморщилось, и он, склонив голову, начал плакать от искреннего облегчения. А темные глаза Мари остались такими же, какими я их видел в последний раз, но без фиолетового оттенка, без мечтательного блеска, просто идеальными и живыми. Слегка дрожа, она прикрыла рот правой рукой. С ее губ сорвался хриплый смешок, когда она медленно подошла ко мне, осторожно потянув за собой Базиля. Мой лучший друг тут же взял меня за руку, прижал ее к своей груди и продолжил плакать. Я позволил ему, слегка сжав его руку. Тот сжал её в ответ. Мари нежно положила руку мне на голову и принялась расчесывать пряди волос, которые спутались во сне. — …Доброе утро, Санни, — сказала она бесконечно любяще, тихо, словно страшилась разрушить хрупкие чары, охватившие нас обоих. — С возвращением. В этот момент моя нижняя губа начала дрожать. Лица, наполненные радостью из-за меня… Потому что я жив. Потому что они рады, что я жив… На душе стало как-то легче. Так что я сдался. И улыбнулся. . . . Если честно, то вместо воссоединения у нас получился конкурс по слезам. Как только все оправились от первоначального шока и выплакались — только мой отец не плакал — начался настоящий ад. Меня засыпали бесконечными вопросами — к счастью, пока не типа «что случилось», а типа «не болит ли что-нибудь». Это все равно было ошеломляюще. С одной стороны болтали Кел и Обри, пытаясь рассказать о школе и одновременно скормить мне информацию за несколько недель, перебивая друг друга. С другой стороны моя мама и, как ни странно, Хиро засыпали меня вопросами о здоровье и восклицаниями о том, как они рады, что я вернулся. Самыми спокойными были Базиль, Мари и папа. Они все время молчали, наблюдая за нашими выходками и моим растерянным лицом с ласковыми выражениями на лицах. Я изо всех сил старался уделять внимание всем в равной степени, вот только мои веки с каждой секундой становились все тяжелее и тяжелее. Я испугался. Я только что проснулся, а мое тело снова хочет отключиться? Мама заметила мое беспокойство и наклонилась ко мне, озабоченно нахмурившись. — Малыш, ты в порядке? У тебя что-то болит? Все мгновенно замолчали и повернули ко мне обеспокоенно нахмуренные брови. Я прочистил горло, на этот раз легче. — Я… — начал я, внутренне съёжившись от хриплого голоса. — Я устал. Но. Я посмотрел на одеяла. — …Я не… хочу засыпать… — Я сжал кулаки. — Не снова. Тишина. Мари взяла мою руку в свою и нежно погладила большим пальцем мою бледную кожу. — Санни… братишка, — улыбнулась она. Улыбка вышла грустной. — Все в порядке. Не бойся. Твоему телу сейчас нужно много отдыхать! — Кома не похожа на обычный сон, — согласился папа, слегка улыбаясь. — Твоему телу нужно наверстать упущенное, пока ты исцеляешься. Я это знал. Я это знал, и я, конечно же, не мог спать вечно, но ведь ещё слишком рано. С моего пробуждения не прошло и дня. Что, если я снова застряну? Что, если Черное пространство поглотит мое существо? Что, если я умру по-настоящему? Мари вздохнула и обхватила мои щеки руками, заставляя посмотреть на нее. — Все будет хорошо, братишка, — прошептала она, и я вдруг заметил, что у неё тоже дрожат руки. — Ты… ты заснёшь, но потом проснешься утром, как обычно. А может, чуть позже, раз уж ты любишь поспать, да? Она мямлила. Мари никогда не мямлит. — Ты… — она сглотнула. — Ты еще нас увидишь, хорошо? — Мы… мы будем здесь, когда ты проснешься, — добавил Базиль, и его глаза выглядели испуганными, но слова были добрыми. Все остальные тут же меня заверили, и я понял, что я не единственный, кто так себя чувствует. Им всем страшно. Я только-только очнулся после нескольких месяцев сна, и теперь снова хочу спать… они были напуганы, нерешительны, но все равно пытались быть сильными ради меня. Значит, и я тоже буду. Я кивнул и осторожно устроился под одеялом, чтобы не усугубить рану. Мама осторожно поправила одеяло, а папа погладил меня по голове — и это по-прежнему было странно, но не нежелательно. Мари поцеловала меня в голову, а Обри пообещала в следующий раз принести свои мягкие игрушки, что я оценил, несмотря на то, что мои щеки горели от смущения. Я уже… перерос эти игрушки, но подержать что-нибудь мягче ножа не отказался бы. Базиль и Кел помахали на прощание, выключили свет и вышли из комнаты. Побывав в комнате с веселыми людьми, я почувствовал себя самым одиноким человеком на свете. … Я думал, что мне будет трудно заснуть из-за страхов насчет Мира снов, но, к моему удивлению, буквально через несколько минут я отрубился и погрузился в блаженную, уютную темноту. Думаю, знания того, что моя семья и друзья на расстоянии одного звонка, здоровые и счастливые, мне хватило, чтобы почувствовать себя в безопасности, поэтому я позволил себе отключиться. Если что-то пойдет не так, они помогут. Мне ничего не снилось. . . . Остаток недели прошёл в том же духе. Проснуться, позавтракать, ответить на вопросы медсестры, немного позаниматься физкультурой, провести время с моими друзьями за обедом (иногда даже с бабушкой), а затем лечь спать. Меня, как бывшего затворника, рутина не слишком беспокоила, но я не хотел возвращаться к своим старым привычкам, поэтому иногда просил медсестер помочь мне выйти в больничный сад, чтобы хотя бы цвет кожи восстановить. Я все еще был слишком бледен, и эта бледность напоминала мне о том, что я предпочел бы оставить позади. Однако сегодня физиотерапия была немного сложнее, чем обычно. Кто ж знал, что после нескольких месяцев комы после того, как ты ударил себя ножом, твои ноги превращаются в желе? — Вперёд, Санни! Ты почти у цели! — подбадривала меня Обри. На этот раз мои друзья пошли со мной, подбадривая меня со стороны, когда я изо всех сил пытался закончить свой третий круг на параллельных брусьях. — У тебя получится! — Кел сложил руки рупором, и Базиль тут же зашикал на него, бросив смущенный взгляд на хмурящихся медсестер. Хиро ушел купить закуски. Он сказал, что это будет мой приз за сегодняшний сеанс. Мари тоже наблюдала, но… Вела она себя немного странно. Да что там, она вела себя странно с тех пор, как я проснулся, я просто сразу после пробуждения не заметил. Она улыбалась, когда я смотрел на нее, но улыбка казалась пустой, и я не раз замечал, что она смотрит на мою рану с едва скрываемым виноватым хмурым взглядом. Я ненавидел то, что она так себя чувствовала. Я ненавидел то, что знал, почему она так себя чувствует. Она ведь не должна. Мари… Мари ни в чем не виновата. Она не сделала ничего плохого, но я не мог сказать ей об этом. Я не мог объяснить. С тех пор, как я очнулся, я не мог об этом говорить — и не из-за отсутствия желания. Я хотел объясниться уже через несколько недель, лишь бы рассеять удушающий воздух, который образовывался каждый раз, когда я упоминал свою травму или когда медсестры проверяли швы. Когда я спросил, когда меня выпишут, они только и сказали, что мне придётся тут «задержаться»… Я знал, что это потому, что я под наблюдением. Я знал, что нахожусь под антисуицидным надсмотром. Мама тогда побледнела и ушла якобы в уборную, а пальцы Мари почти навязчиво зарылись в мои волосы. Базиль белел как полотно всякий раз, когда я упоминал об этом, Кел и Обри избегали моих глаз, Хиро смотрел вниз и сжимал кулаки. Отец же напрягал челюсти и хмурил брови. Все избегали этой темы. Все хотели просто её игнорировать, с глаз долой и из сердца вон. Вот только игнором делу не поможешь. Никогда. Я это знал как никто другой. Вот я и думал о том, как к этому подойти. Я не хотел, чтобы тема гноилась дольше, чем необходимо. Но это же такая сложная и трудная для обсуждения тема, даже для меня… тут всё за гранью деликатности. Придётся ступать осторожно, но… Но я это сделаю. Я поговорю об этом. Больше никакого страха, больше никакой трусости. «Я уже однажды признался, что случайно убил сестру, верно? — подумал я. — Это же в сравнении с этим ничто». С моих губ сорвалось фырканье, полуглубокий смех над черным юмором. Несмотря ни на что, я даже немного гордился собой. Я мог думать об инциденте с неудавшимся концертом без колющей вины. Я даже мог шутить над этим, хотя, оглядываясь назад, возможно, это было не так уж и хорошо. Надо будет над этим поработать. Мои руки тряслись, когда я пытался сделать еще один шаг. Мои колени были похожи на шатающуюся лапшу, и я внезапно стал намного лучше понимать хроническую боль моей сестры. От ожога ног захотелось просто лечь на пол и пролежать там сто лет. Кроме того, у меня изначально не было достаточной выносливости, так что это было немного… Тем не менее, я нахмурился, полный решимости. Еще немного… Ай! Мое лицо исказилось, когда я почувствовал болезненный толчок в животе. Я хотел согнуться пополам и схватиться за живот, чтобы облегчить боль, но если я отпущу прутья, то упаду. Так что я просто неловко застыл между ними, сжимая их в руках. Как всегда, первой это заметила Мари, она подошла ко мне и с неприсущей ей силой поддержала меня. Вивиан тоже подошла, остальные трое нервно маячили рядом с ними. — Так… вы перенапряглись, молодой человек! — тихо упрекнула она. — Вам пора отдыхать. Я покачал головой. Я не мог…! Обычно я мог пройти как минимум пять или шесть кругов, так почему же…? — Я могу… продолжать, — выдохнул я. Мари сглотнула, и на ее лице снова появилось то же выражение, когда она увидела, что я держусь за рану. — Санни, все хорошо, — улыбнулась она. Но улыбка пустая, пустая, пустая. — Давай пока вернемся в палату, ладно? Попробуем еще раз завтра. Я надулся, но в итоге согласился. В такие минуты с Мари лучше не противостоять. Кел принес мое инвалидное кресло, и я с благодарным вздохом сел на него. Ну что ж. Я был немного разочарован тем, что не смог достичь своей обычной цели, но ничего не поделаешь. — Ни о чем не беспокойся, Санни! — Кел наклонился ко мне, сияя. — Когда ты поправишься, будем вместе бегать! Так у тебя появится больше энергии! Я тебя лично тренировать буду! Я усмехнулся, удивленный энтузиазмом Кела. Сейчас такие упражнения звучали как пытка, но кто знает? Может, я в будущем буду присоединяться к нему на тренировках. Пфф, ну да, конечно. Мои друзья пошли ко мне в палату, встретившись с Хиро на полпути. Он принес макароны, и у меня потекли слюнки. Он заметил мои сверкающие глаза и со смехом отдал мне коробку, и принялся нежно наблюдать, как я почти что благоговейно её беру. Макароны такие вкусные… Кел, Обри и Базиль помогли мне лечь на кровать. Хиро остался стоять, оглядываясь на Мари, которая словно… не присутствовала. Я обеспокоенно нахмурился. Я не хотел, чтобы моя сестра так себя чувствовала. Не хотел, чтобы она думала, что она ответственна за то, что я сделал, даже если… Даже если она действительно сыграла во всем этом роль. Я вздохнул, глядя на подоконник. Растения, которые друзья выращивали для меня в те месяцы, что я спал, неуклонно росли. Я до сих пор не знал, что это за растения, а мои друзья договорились держать это в секрете. Это, видать, их личные растения, те самые, с которыми нас сравнил Базиль, но я все равно был им рад. Вот только земля Мари немного посохла. Всё было хуже, чем я думал. Следующие несколько минут я держался особняком, лишь кивал и качал головой, когда это было необходимо, глубоко задумавшись. Разговор перешел от личных дел к комиксам, потом к учебе — у меня аж голова закружилась, столько всего нужно наверстать — потом к еде и десертам. Поскольку мы кушали макароны, они бы рано или поздно всплыли бы. Через несколько минут к нам присоединились мама и папа. Все были в приподнятом настроении. Кроме Мари. Я посмотрел на сладость в руках. На вкус она оказалась такой же восхитительной, как я и представлял, но я просто не мог ею наслаждаться, когда знал, что моя сестра так расстроена. Если она винит себя за то, что я сделал… если это чувство вины зайдёт слишком далеко… Я не хотел, чтобы она стала вторым мной, чтобы купалась в сожалениях и подавленных эмоциях. Может, сейчас? Я слегка потянул ее за рукав. Мари вздрогнула и, встретившись со мной взглядом, торопливо улыбнулась, словно забылась. — Ты в порядке? — прошептал я достаточно тихо, чтобы не прерывать всеобщую беседу. Глаза Мари немного расширились, прежде чем она кивнула и мило улыбнулась, слегка взъерошив мне волосы. — Конечно, Санни! Почему бы мне и не быть? — тоже тихо ответила она. Я уставился на нее. Почему бы ей и не быть в порядке? Э-э, потому что я начал всех игнорировать ни с того ни с сего, потом заболел и словил галюны о Черном пространстве, потом без предупреждения буквально зарезал себя и впал в кому на несколько месяцев? У нее есть все причины быть не в порядке, но я знал, что она не станет об этом говорить. По крайней мере, не со мной. Хиро могло повезти, он же её парень и ближе по возрасту, но я не думал, что она откроется по этому поводу. Мари всегда была такой ответственной… все всегда говорили, что она такая взрослая для своего возраста, и я знал, что моя сестра хотела поддерживать этот образ, быть заслуживающей доверия и надежной, поэтому она скрывала все свои проблемы и стремилась к совершенству буквально во всем. … …В конце концов, я здесь не единственный, у кого проблемы. Мы не такие уж и разные. Может, это просто основной человеческий инстинкт? Или черта? Игнорировать вещи и хоронить их, пока не взорвёшься? Мари делала так все время, вот почему наша уловка с самоубийством оказалась такой правдоподобной. Даже такая умная и жизнерадостная девушка, как Мари, должна иметь свои пределы. Хиро тоже тогда так делал. Обезумев от смерти Мари, он просто хоронил, хоронил и хоронил, пока не сорвался на Келе. Я знал, как сильно он об этом жалел. Кел настаивал, что уже давно забыл, но теперь я знал, что он наверняка чувствовал обиду на то, что брат накричал на него той ночью. Даже наш самый счастливый друг прятался от нас. Обри скрывала свою неуверенность и боль за яростью и насилием, а это примерно то же самое, если говорить о выздоровлении. Это было бесполезно и причиняло боль не только ей, но и Базилю, и окружающим их людям. А мой лучший друг и я? Про это я вообще молчу. И так все было понятно, когда он мне глаз выколол. Мы с Базилем вырыли такую глубокую яму, что не заметили, как сами же в неё и упали. Я не позволю им снова страдать, и особенно не из-за меня. Я вырос. Я научился. Мне понадобилось четыре года, буквально умереть, пройти сквозь измерения и предсмертный опыт, чтобы осознать это, но я был, наконец, готов. Я наконец-то понял. После этого будет больно, но эта боль того стоит. Скальпель режет, но при этом спасает жизни. Так что я положил недоеденный макарон на свою тарелку, чуть резче, чем нужно. Громкий лязг эхом разнесся по комнате, и все удивленно посмотрели на меня. Я посмотрел на них настолько серьёзно, насколько мог. — Милый, ты в порядке? — с тревогой спросила мама. — У тебя пропал аппетит? Я покачал головой. — Мне… нам нужно поговорить, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Всем нам. — Конечно! — Обри улыбнулась, не до конца поняв, что я имею в виду. — О чем? Я глубоко вдохнул, через нос. Сейчас или никогда. — Обо мне. — Я сделал паузу. — О… том, что случилось. … …Тут же наступила гробовая тишина. Их реакции были ожидаемы. Через несколько секунд неверия на их лицах появились фальшивые и мягкие улыбки. — Не беспокойся, милый! — сумела выдавить мама. — Мы можем поговорить об этом позже. — «Позже» — это когда? — спросил я, не сдаваясь. Я знал, как это происходит. Я знал лучше, чем кто-либо, поэтому не позволю этому повториться. — Можем поговорить и сейчас. — Братишка, не заставляй себя, — прошептала Мари, выглядя на грани тошноты. — Все в порядке, мы… — Нет, — покачал я головой, сжимая одеяло в кулаках. — Мы так… вечно будем этого избегать. Давайте поговорим сейчас. Тишина. Я спокойно посмотрел каждому в глаза, изо всех сил стараясь выразить свою решимость, хотя сам никогда не был лучшим в демонстрации того, что чувствовал. И над этим мне тоже придется работать. Окружающих мои слова явно не обрадовали, и за это мне было совестно, но это нужно сделать. Мы не сможем по-настоящему двигаться вперед, пока не разберёмся с этим, и лучше это сделать сейчас, пока они здесь, и пока огонь внутри меня ярко горит. Отец смотрел на меня, словно что-то искал. Я посмотрел на него в ответ. Он наконец вздохнул. — …Хорошо. — Он устроился поудобнее, на его лице покоилась хмурая гримаса, как бы он ни притворялся. — Но дети должны… Я покачал головой. — Они должны это услышать. — Я повернулся, чтобы посмотреть на своих друзей. — Всё. Я ведь тоже причинил им боль. Все молчали. Несмотря на то, что я ясно дал понять, чего хочу, всем явно не хватало храбрости сделать первый шаг, даже моим родителям. Все искали правильные слова, правильные вопросы, правильный способ начать пробираться сквозь мутную воду. Но «правильного» способа не существует. И я это знал. — Санни… — наконец тихо сказала Обри, глядя в пол со слезящимися глазами. Она будто что-то обсуждала внутри себя. Безмолвная борьба. Я терпеливо ждал. — …Зачем? Всё чаще всего сводится к простому вопросу, даже если на него нет простого ответа. — Хм? — Я сделал вид, что не понимаю, что она имеет в виду, и слегка наклонил голову. Она шмыгнула носом. — Зачем ты это сделал? — спросила она дрожащим голосом. — Мари сказала, что тебе было грустно, но… я просто не понимаю. Зачем ты…?! Она запнулась, её щеки покраснели и по ним потекли слезы. Кел положил руку ей на плечо, нерешительно поглядел на нее, а потом на меня. Он тоже ждал объяснений. Все ждали. Они смотрели на меня, ожидая. Внезапно я почувствовал, как по моим рукам и спине разлился холодок, отчего в пальцах начало неприятно покалывать. Мои суставы затекли, как будто я вообще не мог ими пошевелить, а больничная палата внезапно показалась мне более устрашающей, чем когда-либо, мои слова застыли на языке, даже продуманные украшения и термостат не успокаивали. Я знал, что это. Это страх. Однако, не желая поддаваться ему, как раньше, я сделал глубокий вдох, как учила меня Мари, когда мне снились кошмары. Статические помехи в уголках моего зрения исчезли, и я снова почувствовал пальцы. Прежний Санни, наверное, свернулся бы калачиком под одеялом и утонул бы в бесконечной жалости к себе, но мне хотелось стать кем-то другим. Новый Санни столкнется со своими страхами лицом к лицу или, по крайней мере, постарается. — Мари… — начал я. — Мари была в каком-то смысле права. Мне было… мне было грустно. Очень грустно. Мама взяла мою руку в свою. Она была тёплой. — Почему… почему тебе было грустно, детка? Можешь рассказать? — спросила она почти что умоляюще, стремясь все исправить, улучшить то, от чего мне пришлось столь несладко. Я слегка сжал ее руку и пристально посмотрел на ее морщины, ее кольцо, маленькие кухонные ожоги. Об этом почему-то было легче говорить, когда я не смотрел всем в лицо. — Э-э… да… э-э, тут ничего конкретного, — пробормотал я, неоднократно моргая и внезапно понимая, насколько я совершенно не готов. Может, стоило подготовить сценарий? Как объяснить то, что я чувствовал? … Что ж, одно я знал точно… я никогда не смогу рассказать им о проваленном концерте. Во-первых, я поклялся оставить все, что тогда произошло, позади, я поклялся больше не быть скованным призраками тех четырех лет. Но самое главное, я ни с кем не могу об этом поговорить. Если я и так уже под антисуицидным надсмотром, то уже вообще не выйду, если признаюсь в другой прошлой жизни. Не было гарантий, что мне кто-то поверит. Не было гарантий, что меня не запрут в психбольнице. Да и кто воспримет меня всерьез? Я пытался себя зарезать. Я ребенок. Все решат, что мой разум по-прежнему нестабилен, несмотря на то, что он был яснее, чем когда-либо. Они решат, что я выдумываю, потому что не справляюсь с правдой. Я не могу им сказать. Но… Но корнем всего произошедшего была не смерть Мари. Не совсем. Причина, по которой я взорвался и столкнул ее с лестницы, заключалась в скрипке, в давлении, в том, что я не мог оправдать невероятно высокие ожидания, которые все на меня возлагали. Раз я не могу рассказать о проваленном концерте, то… …То, как минимум, я могу рассказать о проблемах, которые привели меня к нему. Я снова моргнул, возвращаясь к реальности, и мельком взглянул вверх. Все по-прежнему ждали, ждали, когда я соберусь с мыслями, без тени нетерпения или осуждения. Я сглотнул, чувствуя, как в горле образовался узел. — Я… я просто не мог больше терпеть, — прошептал я, боясь, что мой голос сорвется, если я заговорю громче. — Я не мог… я не мог быть тем, кем все хотели меня видеть. — …Что ты имеешь в виду? — спросила мама. Она как будто взяла на себя инициативу, пока все молча смотрели. — Каким мы хотели тебя видеть? Я быстро взглянул на Мари. Ее челюсть сжалась. — Мари… — начал я, снова опустив взгляд. — Мари — лучшая старшая сестра на свете. Я её люблю. И все остальные ее тоже любят. Она добрая и умная, и она всегда знает, что делать. Она получает хорошие оценки и хорошо играет на пианино. Она очень талантливая, и легко заводит друзей. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как мои глаза наполняются слезами, несмотря на все мои попытки держаться. — Она… идеальна. Она… — Я запинался, пытаясь подобрать слова. — Я не… как она. Тишина. Я должен продолжать. «Будь сильным». — А я… плохо разговариваю и общаюсь. Я скучный. У… у меня не получаются вещи, которые я должен уже знать. Да, я играю на скрипке, но тоже плохо. Не так… Я поднял глаза на родителей. — Не так, как вы бы хотели. Мама издала сдавленный звук. Я продолжил, оголяя все, каждую рану, каждую тайну, каждую мысль. — Честно говоря, я… я не очень хотел играть на скрипке. Я просто хотел проводить время с Мари. Потому что у нее… не оставалось времени на меня. И я знаю, что у нее есть жизнь за пределами меня, но… я чувствовал себя… «Сердитым, расстроенным, ревнивым, напуганным…» — …Плохо. Я перестал с ней видеться. Вот я и подумал, если я буду с ней играть, то смогу… — Я сглотнул. — Но и тут не вышло. Это было похоже на рутину. Я… плохо работаю, когда на меня смотрят. И все бы ничего, но… там же Мари. И я знал. Я знал, что если она будет рядом, то люди будут ожидать, что я тоже буду идеальным. Мама и папа будут ожидать, что я тоже буду идеальным. И я бы вытерпел, но… но я знал, что пока я ошибаюсь, они довольны не будут. Я не буду доволен. Папа обязательно посмотрит на меня и скажет, что я сделал не так, вместо того, чтобы… я… я не знаю. Я не хотел играть. Мама во мне разочаровалась, я знаю. И Мари тоже. Она всегда… Я пытался все делать правильно, но просто не мог, а Мари выглядела такой усталой, и я знал, что трачу ее время зря… Слова приходили все быстрее и быстрее, тщательно продуманная уравновешенность, которую я создал, рушилась под моими эмоциями. — И концерт — я так старался, но снова ошибся, и знал, что они будут смотреть, все в зале будут смотреть, и они узнают, что я совершил ошибку, они узнают, что я не идеален, так что я начал думать, понимаете? Что вообще ничего не могу достичь, потому что недостаточно хорош… Я снова заплакал. Плакать не стыдно, но… — Я не тот сын, которого вы хотели бы иметь. Я не сильный, не спортивный, не умный. Все, что я делаю, это рисую и мечтаю, а это никогда… в реальной жизни это бесполезно. Мари уже так многого добилась, что мне стало казаться, что я никогда не смогу её догнать, потому что все, что я делаю, будет неизбежно сравниваться с тем, что делает она, и я знал, что всегда буду проигрывать… И еще, и еще, и еще, у меня была истерика, мне нужно было успокоиться, но я не мог, я так долго это скрывал… — Так зачем кому-то меня терпеть? Я не могу быть тем, кем меня хотят видеть, и я не уверен, что достаточно хорош для них, так что же мне остаётся делать?! Большую часть времени меня как будто нет, вот я и решил, что если я… если я исчезну, то ничего не изменится, никто даже не заметит… потому что… потому что я всего лишь трус, с которым нужно возиться… обуза… зачем кому-то вообще…?! Я закрыл лицо руками, чувствуя, как горят уши. Я не мог перестать плакать. Мысли, облеченные в слова, звучали так неловко… — Я ни на что не способен… — прошептал я, наконец, дойдя до отчаявшегося бормотания. — Простите. Я знаю, что не должен был этого делать, но я просто… Я растерялся. Я поступил неправильно. Но теперь я знаю, что правильно. У меня было… много времени подумать, пока я спал, и я знаю, что то, что я сделал, не решило бы моих проблем. Так что я… Я издал слезный и дрожащий вздох. — Простите… Я провел несколько секунд с опущенной головой, желая, чтобы земля поглотила меня целиком. Я был так смущен… Я сказал себе, что буду спокоен и собран, пока буду раскрывать чувства, но это оказалось не так-то просто. Может быть, все из-за тела, в котором я сейчас находился, или, может быть, мое собственное сердце довело меня до слез, но мне все равно было неловко. Я всхлипнул и вытер нос запястьем, пытаясь — и не сумев — сохранить хотя бы каплю достоинства, прежде чем осторожно поднять глаза. Я очень нервничал насчёт того, как они отреагируют… И тут оказалось, что все плачут. Даже… Мои глаза расширились. Папа тоже опустил голову, мне было плохо видно, но… неужели он…? — Идиот! Я вздрогнул. Кел нарушил тишину, первым оправившись от натиска информации, которую я только что на них вывалил. Его щеки блестели от слез, но он выглядел решительным. — Ты должен был поговорить об этом с нами! — громко провозгласил он дрожащим голосом. — Ты должен был поговорить! Ты должен был сделать что угодно, но не… не… — …Прости, — повторил я. — Я думал… Я думал, что никто не… — Поймёт? — Кел закончил предложение, уперев руки в бока. — Ты сейчас серьезно?! Я тебя понимаю, дурачина! На моем лице, должно быть, отразилось недоверие, потому что Кел фыркнул и резко указал на своего старшего брата. Хиро удивленно моргнул, по его щеке скатилась слеза. — Он же мой брат! — сказал Кел, его нижняя губа дрожала. — Так что не говори, что я не понимаю! Я знаю, каково это, ладно?! Когда тебя все время превосходят! Лицо Хиро было самой картиной ужаса. Я смотрел широко распахнутыми глазами на Кела, как никогда разозленного и продолжавшего плакать. — К-Кел? — заикнулся Хиро. — Что… что ты такое…? Кел со слезами на глазах повернулся к нему лицом. — Не прикидывайся! Ты всегда был лучшим братом, Хиро! Все как Санни и сказал! Твой брат или сестра идеальны, а тебя никто не воспринимает всерьез, потому что всегда сравнивают с ними! Санни не виноват, что он так себя чувствовал! И… я тоже не виноват! Мой друг угрюмо скрестил руки на груди. — Но все равно так делать нельзя, Санни! Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поговорить! Даже если я тупой и ничего не понимаю, я… — Подожди-подожди-подожди… — Хиро с пепельным лицом схватил Кела за плечи, заставляя посмотреть на него. — Кел… так ты все это время…? Кел громко шмыгнул носом и отвернулся. Его щеки пылали. — …Хиро, это же и ежу понятно, — пробормотал он. — Ты всем нравишься больше, даже маме. И я даже злиться не могу на тебя, потому что ты такой добряк. Ты же это не специально. Внезапно Кел оказался в объятиях. Хиро яростно сжал брата, на его глаза навернулись свежие слезы. Кел тут же вцепился в него и уткнулся лицом ему в грудь, почти забыв о досаде. Я почувствовал, как на меня накатила волна нежности. Кел никогда не мог долго злиться на Хиро. Вот бы и я умел так легко прощать. — Ты такой… Кел, ты должен был сказать мне! Ты должен был поговорить со мной! — голос Хиро дрожал от испуга и стыда. Я тут же понял, о чем он думает. Что, если бы на моем месте оказался Кел? — Поговорю, если ты поговоришь с мамой и папой, — голос Кела был приглушен его рубашкой. — Ты слишком много работаешь. Ты и Мари. Перерыв хоть иногда нужно делать, глупый! — Хе… договорились. Хиро дрожаще улыбнулся, прежде чем посерьезнеть и посмотреть на меня, сжав губы. — Эм, Санни, ты… — он замялся. — Мне очень жаль. Ты ведь поговорил со мной, открылся мне, а я… Я оживился, вспомнив, о чем он говорил. Про тот день на пляже. — Все в порядке, — успокоил я, но Хиро покачал головой, не отпуская Кела. — Нет, не в порядке. Я проигнорировал твои опасения, и поступил неправильно. Может быть, если бы я прислушался, ты бы не… — Он закрыл глаза. — Мне очень жаль, Санни. Надеюсь, ты сможешь меня простить. «Мне не за что тебя прощать». Я хотел так сказать, но знал, что Хиро прощение так легко не примет. Он же ведь такой упрямец. Я вздохнул. Хиро фыркнул. — И пожалуйста… если ты хоть когда-нибудь снова так себя почувствуешь, или почувствуешь ты… — Он отстранился от Кела ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Пожалуйста, пожалуйста, поговори с нами. Я не знал, что ты так себя чувствуешь, и мы… — он усмехнулся. — Как ты и сказал, Кел, мы не специально. Как и Мари, как и я. Я знаю, что это не оправдание, но… Кел снова обнял Хиро, и выглядел он даже более уязвимым, чем тогда перед могилой Мари. Я почувствовал, как меня кто-то взял за руку, и, посмотрев в сторону, я увидел мучительное выражение лица Мари. — Братишка… — она была так подавлена. От одного её тона мои глаза снова заслезились. — Мне жаль… Мне так жаль, что ты из-за меня так себя чувствовал. Клянусь, я не хотела. — Я знаю. — Я мягко улыбнулся ей и поднял руки для объятий, потому что знал, что сама она не попросит. Она погрузилась в них с благодарностью и несколько раз поцеловала меня в голову. — Санни, ты же ведь знаешь, что я тебя люблю? — спросила она. — Я никогда, никогда не хотела, чтоб ты думал, что должен быть таким же, как я, или что ты ниже меня… Прости, что срывалась на тебя. — У тебя был стресс, — сказал я, наслаждаясь ее теплом и запахом. Моя дорогая старшая сестрёнка… — Ты не виновата. — Нет, виновата, по крайней мере немного, — прошептала она, а затем отстранилась. Ее темные глаза блестели от слез, но еще и от стальной решимости. — Я злилась на свои ошибки. Да, у меня был стресс, но срываться на тебе не стоило. Просто… Она вздохнула. — Просто мне тоже иногда тяжело. Поддерживать образ, который сложился у всех обо мне… это совсем не просто, — улыбнулась она, и ох, вот она, та самая улыбка, которую я так люблю. Ее настоящая улыбка. Которая убеждает, что всё-всё будет хорошо. Как же я по ней скучал. — Но я обещаю, я стану лучше. Обещаю, я стану лучшей старшей сестрой, Санни. — Она нежно откинула мои волосы назад. — Ты простишь меня? — Уже простил. — Санни… — Следующей заговорила Обри. Ее нос был красным, но она взяла меня за другую руку, глядя на меня с пониманием. — Я тоже понимаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Знаешь, мои родители на самом деле не любят друг друга… не так, как твои или родители Кела, так что дома мне иногда некомфортно. У меня тоже никогда не было друзей, я была совсем одна… может, я слишком громкая или грубая, не знаю… но я счастливее всего с вами. Она улыбнулась всем нам, с любовью. Я знал, как сильно она дорожит нашей дружбой. Я видел, как тяжело она восприняла то, что мы разошлись. Для нее мы были семьей. Она сама так сказала. Возможно, даже больше, чем ее настоящие родители. Я знал… Я знал, что Обри было тяжело взрослеть. Но на этот раз мы будем рядом, чтобы помочь ей исцелиться. — Но я… я все равно всегда думала, что вы в конце концов меня бросите. Когда мы впервые играли вместе, я так осторожно говорила и действовала… Мне казалось, что одно неверное движение оттолкнет вас всех. — Обри… — прошептала Мари. Обри покачала головой. — Я понимаю, каково это — хотеть измениться ради кого-то другого. Не любить себя настоящего, потому что думаешь, что не будешь нравиться друзьям. Но знаешь что? Она улыбнулась во все 20 зубов. Как будто усмехнулась той дикой улыбкой, но мягче. — Меня не волнует, что люди обо мне думают. Больше нет. И тебя тоже не должно. Потому что ты нам нравишься таким, какой ты есть! Ты не обязан ради кого-то меняться! Я улыбнулся шире, смущенно глядя вниз. На несколько секунд воцарилась уютная тишина. Хиро и Кел сели поближе к нам, а Мари провела пальцами по моим волосам и притянула Обри к себе. Это были секунды, в течение которых три человека по-прежнему хранили свои мысли в секрете. Тем не менее я терпеливо ждал, потому что знал, как это тяжело. Мама заговорила первой, ее глаза были полны слез. — Милый… Словами не передать, как мне жаль, — дрожащим голосом прошептала она. — Я была слепа к страданиям собственных детей… хотя… нет. Все я видела. Я просто решила их игнорировать. Она провела большим пальцем по моей щеке. — Я видела, что вы подвергаетесь такому сильному давлению, но верила, что вы с ним справитесь. Я думала, что это что-то вроде суровой любви, что это закалит характер на будущее, и смотрите, что мой ребёнок сделал с собой… — Мама… — Я лишь хотела, чтобы ты добился успеха в жизни, но, кажется, я слишком сильно на тебя давила… — она провела рукой по моей щеке, и тоже повернулась к Мари. — Даже на тебя, милая. Мари моргнула. — На меня? Мама, я в порядке. — Ты так напряжена в последнее время… ты пытаешься это скрыть, но я вижу, что ты устала. — Ее глаза были полны грусти. Когда мы в последний раз сидели и вот так с ней разговаривали? Очень давно. Мама, которую я знал, оставила меня на три дня без света и с одним тухлым стейком, потому что распродажа была лучше, чем проводить остаток жизни со своим сыном и призраком Мари в этом доме. Это было лучше, чем встречаться со мной лицом к лицу, ибо я лишь напоминал ей о вещах, о которых она предпочла бы забыть. Однажды я обиделся на нее за это. Мне казалось, что она бросила меня. Но сейчас мне стало жаль ту версию. И ещё я сильнее полюбил эту. — Дополнительные занятия, подготовка к колледжу, игра на пианино, домашнее задание… — принялась перечислять мама, убирая волосы Мари с лица. — Это слишком для тебя, Мари. Ты ребенок. Тебе всего пятнадцать. Ты должна жить своей жизнью, заводить друзей, а я… Она не могла больше говорить и разразилась душераздирающими рыданиями. Мари обняла ее, слезы тоже медленно текли по ее щекам. Я смотрел на них с тяжелым сердцем, но с легкой душой. Давно пора было заметить, что Мари слишком много работает. Сначала я этого не понял… Я-то думал, ей легко, просто потому, что она никогда не показывала, насколько она напряжена, насколько истощена. Но теперь я понял. Мари же всего лишь подросток. Я видел ее только с Хиро, так как все остальное время она уделяла нам время. Но нам было двенадцать. Ей нужны друзья ее возраста, нормальные свидания с парнем без необходимости нянчиться с нами, ей нужно ходить на вечеринки, не запрещаемые отцом, ей нужно просто жить и быть пятнадцатилеткой. Пока они развлекались, я повернулся к Базилю, заметив, что тот молчит. Когда я дал понять, что обратил на него внимание, он тоже посмотрел на меня. Его голубые глаза были затуманены, а на щеках блестели слезы, но это не остановило меня от того, что нужно было сказать. — Прости, — сказал я, и я имел в виду именно это. Базиль — мой лучший друг, и я вовсе не хотел, чтобы он страдал, но я снова причинил ему боль. — Мне сказали, что это ты… Базиль сжал губы, но ничего не сказал. — Прости. — Я не мог сказать ничего другого. — Я не хотел, чтобы ты нашел меня таким. — …Я тоже не хотел найти тебя таким. Но если бы пришлось, я бы снова тебя спас, — сказал Базиль. Он казался напряженным, но я его не винил. Я повесил голову и замолчал, не зная, что сказать. Дальнейшие извинения были бессмысленны. Я хотел сделать все, что угодно, чтобы успокоить его, но это же Базиль, все оправдания потерпят неудачу. Он всегда видел меня насквозь. Это была одна из причин, почему мы так хорошо ладили. Мне не приходилось говорить, чтобы он понял. Он мог говорить сколько угодно, а я слушал. Базиль, должно быть, заметил, что выражение моего лица изменилось на обеспокоенное, потому что его глаза смягчились. — Я… не сержусь на тебя, Санни, — сказал он, еще раз отвечая на мой немой вопрос. — Только на себя. Я поднял голову, внезапно посерьезнев. — Не надо, — серьезно сказал я. Если Базиль тоже винил себя, если он ненавидел себя, как тогда… — Ты не виноват. Виноват только я один. — Разве? — Базиль улыбнулся мягко и самоуничижительно. — Я же твой лучший друг, а меня даже рядом не было… — Базиль… — Моя рука неуверенно зависла над его плечом. Мне его обнять? Или оставить в покое? В конце концов, я решил просто взять его за руку. Базиль уставился на неё. — Я серьезно, — сказал я. — Ты не виноват. Не… не вини себя. Базиль рассмеялся, плача. — …Просто это смешно, п-понимаешь? Я должен был догадаться, что ты так себя чувствуешь, потому что… — он моргнул, и круглая слеза брызнула на простыни. — …Я тоже об этом думаю. Я сглотнул, чувствуя, будто тысяча цепей сжала мой живот. У меня, конечно, были подозрения, особенно после того, как я стал свидетелем медленного падения будущего Базиля — потому что, скажем прямо, какой нормальный человек решил бы, что повесить кого-то — разумное решение? — и той последней ночи в его спальне с блестящими садовыми ножницами… Базиль слишком много думал об этом, на мой взгляд, еще до того, как все произошло. Я сжал его руку. — Тогда… тогда я тоже виноват, — возразил я. — Потому что я тоже никогда не замечал. Базиль грустно улыбнулся. — Да мы с тобой два сапога пара. — …Можно спросить, почему…? — Д-да тут н-ничего особенного, ха-ха… — Базиль избегал смотреть мне в глаза. — Просто, понимаешь… У меня никого особо и нет. Только бабушка, да и она… Я перебил его, не желая позволять ему продолжать эту мысль. — У тебя есть я. — Я огляделся. Все наши друзья смотрели на нас, на их лицах отражалось сочувствие, вина и все, что мы чувствовали. Мари нежно положила руку на голову Базиля, ее глаза потемнели. — У тебя есть мы. Базиль всхлипнул. Обри подошла и обняла его. Я улыбнулся. — Давай поклянемся, — предложил я, подняв мизинец. — Я поговорю с кем-нибудь, и ты тоже с кем-нибудь поговоришь. Мы будем собратьями по терапии. Раз уж мы стали друзьями с травмами, это следующий логический шаг, верно? Однако Базиль в ответ рассмеялся, так что я счёл это победой. — Т-ты такой глупыш, Санни… — усмехнулся он, вытирая слезы с глаз и все еще держась за Обри. — Что это вообще з-значит? — Это значит, что я обращусь за помощью, если ты сделаешь то же самое. — Нам в любом случае будет полезно посетить терапевта, и вообще, давно пора. Базиль тепло улыбнулся и кивнул, соединил свой мизинец с моим, чтобы скрепить обещание, а затем взял салфетку, которую Хиро ему любезно вручил. Но следующим и последним поднялся папа. И он… Папа… Папа всегда был опорой в нашем доме. Я чуть ли не боготворил его, когда был младше, до того, как меня начали пугать его строгие правила и ожидания. Казалось, у него всегда все под контролем, каждый волосок на своем месте. То, как он вел себя по отношению ко мне в последние несколько недель, было странным, но… …Сейчас человек, который глядел на меня с сожалением и со слезами на глазах, был совершенно чужд. — Сын… — начал он. — Прежде всего, я хотел бы извиниться, за всё. Я смотрел широко раскрытыми глазами, почему-то не веря, что это происходит. Если честно, я вообще не ожидал, что он станет извиняться. — Я тебя выслушал… и понял, что виноват. — Его голос был хриплым и тяжелым от эмоций, которые он редко показывал. — Я думал, что правильно вас воспитывал… Но… Он выглянул в окно, его глаза были полны воспоминаний, которые я никак не мог разобрать. — …Мой отец воспитывал меня так же, понимаете? Он ценил силу характера и успех превыше всего, вот и он следил, чтобы я преуспевал во всем. У меня почти не оставалось времени с кем-нибудь поговорить. Он бросил взгляд на маму и улыбнулся ей. — Да если бы ваша мать не вытащила меня из библиотеки в первые месяцы нашего знакомства, я бы до сих пор там и сидел. Эту сторону отца я никогда не знал… он её до сих пор никогда не показывал… мне казалось, что я вижу его впервые. Он снова посмотрел на меня, посерьезнев. — Это, конечно, не оправдание. Я должен был сам додуматься. Существует предел того, насколько сильно я могу вмешиваться в жизнь моих детей… сколько времени я сокращаю в их днях. Он рубит дерево, всё сильнее и сильнее, желая, чтобы оно упало… — Теперь я вижу, Мари почти что стала женской версией меня самого. Я не… я этого не хочу. — Папа грустно посмотрел на мою сестру. — Я хочу, чтобы ты развлекалась, Мари. Но я также хотел, чтобы у тебя было хорошее будущее, и пошел по неправильному пути. — Папа… — прошептала Мари. Он положил руку ей на голову. — Ты умна, красива и талантлива, Мари. Тебе не нужно пытаться меня впечатлить, потому что я уже впечатлен тем, кто ты есть и кем становишься. Мне очень жаль… Прости, что я раньше тебе этого не говорил. Глаза Мари блестели от непролитых слез. — Когда ты потеряла софтбол… Я видел, как сильно ты страдаешь, но ты никогда не обращалась к нам за помощью. А я… я не обратился к тебе. Это была моя ошибка. Я легкомысленно отнесся к твоей боли, и думал, что ты со временем «смиришься». — Папа взглянул на Хиро, а тот вздрогнул. — …Полагаю, это тебя стоит благодарить за то, что ты время от времени вытаскивал мою дочь из дома, — признался он, коротко усмехнувшись. — У неё есть кто-то, кто понимает ее и не дает переутомляться… спасибо, Генри. Хиро стыдливо почесал нос, обменявшись смущенным взглядом с улыбающейся Мари. Далее взгляд папы упал на меня, и снова потемнел. Я опустил голову, не зная, что и чувствовать. — И Санни… подумать… подумать только… в тот день я мог тебя потерять, — его голос дрогнул. — Если бы не твой друг, я бы потерял единственного сына. Я бы никогда тебя больше не увидел. Его рука мягко легла на мою. Папа никогда раньше не держал меня так за руку. — Я бы даже не смог извиниться… ты бы… ушел, думая, что все, что я чувствую к тебе, — это разочарование, — выдавил он. Я тоже давился слезами. — Я подвёл тебя как отец, Санни. Такова правда. Я никогда не осознавал, насколько я подвел тебя, пока не увидел, как ты реагируешь на мои жесты любви. Каждый ребенок должен их получать, и ты вел себя так, будто это странно… — Он засмеялся, качая головой. Его пальцы дрожали. Я прикусил щеку изнутри, чтобы не разрыдаться, хотя, похоже, именно к этому всё и шло. — Я лишь указывал на твои недостатки, а сам никогда не говорил, что мне в тебе нравится… — пробормотал он. Что… ему нравится во мне? — Твоя креативность, например. Ты можешь представить сотню миров одновременно, один уникальнее другого. И твои рисунки тоже… знаешь, как я гордился, когда твой учитель рисования однажды похвалил твой проект? Я не мог поверить в то, что слышал. Я будто парил. — И твои рассказы тоже. Однажды ты оставил на полу скомканный листик, и я бы подумал, что он из книги, если бы не твой почерк. Так было хорошо написано. Не плачь. Ты достаточно наплакался. — И то, как ты заботишься обо всех, по-своему молчаливо… Мне все это в тебе нравится, и я так хочу увидеть, кем ты станешь, хоть со скрипкой, хоть без. Ты должен… делай то, что ты хочешь. Не то, что меня удовлетворит. Я изумленно смотрел, как папа поднял на меня глаза, тепло улыбаясь, улыбаясь мне, со слезами на глазах и запотевшими очками. — Я люблю тебя, Санни. Прости, если ты так не думал. Ты мой драгоценный сын, я полюбил тебя с того момента, как взял в руки… и я горжусь тобой. Клянусь, я сделаю все возможное, чтобы стать лучшим отцом. В этот момент я… Я просто не мог… Темная фигура рубит дерево, смотрит на него с ужасом, отвращением, он убил ее… «Не подходи… ты… ты мне не сын». «Ты мой драгоценный сын». Я больше не мог сдерживать слезы. Папа прижал меня к груди, впервые за целую вечность, но на этот раз, зная, что творится у него в голове, как сильно он сожалеет, я упал в его объятия вместо того, чтобы задавать вопросы. — Мари, Элис, пожалуйста, простите меня, — сказал папа. — Мы… мы можем начать сначала? В ответ к объятию присоединились еще две пары рук, а затем еще одна, и еще, пока мы все не слились в одну большую кучу плачущих друзей и членов семьи. Все было сопливо, громко и жарко, потому что я прижался к нескольким людям, но по-другому я не мог. Для меня всё было идеально. . . . В конце концов, конкурс по слезам номер два тоже закончился, и мы принялись раздавать салфетки и стаканы воды для пересохших глоток. Мари удовлетворенно хмыкнула, допив свой стакан. У нее опухли глаза, но ее улыбка была яркой. — …Надо было поговорить друг с другом раньше, да? — сказала она. — О том, что мы действительно чувствуем. — И не говори, — усмехнувшись, согласился Хиро. — Когда вернемся домой, нам с Келом надо будет поговорить с родителями. — Ой… а это до завтра не подождёт? — заскулил Кел. — А то у меня глаза чешутся. — Нужно сделать это как можно скорее, — возразил Хиро, улыбаясь мне. — Мы должны быть храбрыми, как Санни. Чем раньше, тем лучше. Кел надулся, но прижался ближе к брату. Базиль вздохнул. — Думаю… думаю, мне тоже нужно поговорить с бабушкой. — Он прикусил ноготь, волнуясь. — М-мои родители наверняка не дадут нам д-денег на т-терапию… ей придется сократить расходы… Обри поплотнее натянула одеяло, накинутое на их плечи, и нежно уткнулась головой в его. — Я пойду с тобой, если хочешь! — предложила она. — Не волнуйся, Базиль, я буду рядом, и придам тебе силы! Базиль улыбнулся. — Т-тогда, эм… я тоже буду рядом! Знаешь, если когда-нибудь захочешь, э… не идти домой, то можешь остаться у меня дома. Обри радостно ахнула. — П-правда? Я не хочу вам мешать… — Вовсе ты нам не помешаешь, Обри! М-можешь оставаться столько, сколько захочешь! Мари с любовью посмотрела, как Обри обняла Базиля и повернулась к моим родителям. — Ну, думаю, теперь нам пора, — она взглянула на меня. — Санни и так уже устал. Я испуганно моргнул и с удивлением обнаружил, что мои веки действительно вот-вот слипнутся. Я так много плакал, что мои конечности казались кусками свинца, и глаза чесались. Я и не заметил. Мои друзья и семья попрощались, улыбаясь и болтая, но теперь в атмосфере что-то изменилось. Может быть, это просто я, король тараканов в голове, но стало как будто… легче. Как будто мы все стали ближе. Я принял поцелуй мамы, ласку Мари и объятие папы, прежде чем заерзать под одеялом. Я был более довольный, чем когда-либо. Что это… счастье? Радость? Похоже на то. Мари выключила свет в комнате и улыбнулась в последний раз. — Спокойной ночи, братишка… — прошептала она. — Сладких снов. Я закрыл глаза.

Оясуми, Оясуми, Закрой глаза и…

. . . …Мы все еще будем здесь.