The emptiness of your eyes

– Тогда что́ именно находится на Севере? – спрашивает Джисон. – Это территория Мортема, как ранее упоминалось, – многозначно отвечает Сынмин. – Они предоставляют не только услуги, но и убежища. Убежища для тех, кто потерял родителей и не может самостоятельно выживать, – Хану не нравится, к чему ведет младший. – На Севере массовое расположение бункеров, и Чанбин с Феликсом должны были проверить два из них, – тяжело вздыхает Ким. – Если их до сих пор нет, то сбылся самый страшный вариант развития событий: в бункеры пробрались озверевшие. – Сотни и тысячи беспомощных детей, – чеканит Бан Чан все тем же стальным голосом. – Эти убежища рассчитаны для миллионов, они простираются под самыми ветками метро. Конта-Ариас был подготовлен к подобным катастрофам, – он медленно снимает очки. – Если туда проберется один – впоследствии зараженные разнесут к чертовой матери весь город. Они сравняют его с землей, вылезая на поверхность из всех доступных им дыр: канализации, подвалы жилых домов, подземные стоянки. Этот список можно продолжать вечно. Джисон бледнеет. Он понимает, что по сравнению с этой катастрофой, орда охотников – капля в море. В его голове рождается ясная мысль: если еще есть шанс, то его нужно использовать. – Я тоже пойду, – говорит он, и теперь пришел черед недоумевать именно Минхо. Кристофер медлит. Ожидание его вердикта ложится на Хана неподъемным грузом, но вопрос, который он задал ему, кажется еще более жестоким и аморальным, чем тот, на который отвечал Хенджин: – Ты готов к детоубийству? – он продолжает молчать, чтобы после добить Джисона окончательно: – Речь идет не о тех, кто уже готов разорвать тебя на кусочки, чтобы полакомиться твоей плотью и кровью, – он насмешливо усмехается, будто показывать людям реальность – это его непосредственная профессия. – Речь идет о тех, кто был укушен n-нное количество раз, тех, кто вот-вот из-за бреда начнет кидаться на тебя, пытаться укусить, словно он уже стал им, стал озверевшим. Речь идет о плачущих, умоляющих тебя их не трогать, пройти мимо. Детях, обнимающих своих маленьких братьев и сестер. Не исключено, что и младенцев, которые уже на грани безумия и готовые убивать своими очаровательными беззубыми и отвратительно пахнущими гнилью ротиками, – Хан чувствует, как его мозг начинает думать логически. – Для тебя они будут людьми или озверевшими? Теми, кого стоит прикончить, чтобы спасти еще живых, или оставить гнить в бункерах, заставить упиваться их своими страданиями? Джисон понимает, что если из-за своей лояльности получит еще один укус, он станет для него одним из последних. Он не сможет оставить угрозу прямо у себя за спиной. Когда угодно, но не в его положении. Он допустил оплошность два года назад и сейчас вынужден выслушивать эти злосчастные слова, осознавая, что лик детей и озверевших в его мозге сливается воедино. – Их придется убрать, – говорит он бесцветным голосом. Он не может иначе, не может дать другим сомневаться в своей решимости и важности. Не может дать чувствам взять верх над здравым смыслом, не может допустить мысли и о своей смерти. Он хочет жить, хочет жить как никто другой. Казалось, Хан осознал это только после укуса. Только после того, на его теле осталась осточертевшая метка, он понял, насколько дорога жизнь.

***

– Я знал, что ты ублюдок, но не думал, что настолько! – кричит Ли в порыве злости, когда они с Джисоном остаются одни. И Хан, обуреваемый чувством обиды, срывается: – Я! Я был ребенком! – Минхо кажется, что из глаз младшего начинают струиться слезы. – Два года назад. Испуганным, неопытным, доверчивым, черт побери! – его голос срывается и становится тише. – Для меня каждый укус из-за твоей ебанной (если честно я хз, но с двумя нн кажется более правильно ахпзах) эгоистичности может стать последним, ты это понимаешь или нет!? Я доверился тебе и поплатился. С меня хватит, – под конец его голос становится совсем тихим, практически бесшумным. – Я – странник. В моих приоритетах – я сам. Не ты, не Неймлесс, не те два парня, не дети и не груднички, – он кидает злостный взгляд на Минхо. – Но я пойду на это, чтобы дать надежду Конта-Ариасу. Надежду, которую ты забрал у меня. – Это бесчеловечно. Ты согласился на убийство тех, кто еще не обратился, – говорит Ли, но его поведение становится неловким. – Я согласился на сохранение жизни своих одногодок, – вздыхает Джисон, понимая, что разговоры с этим человеком – пустая трата времени. – У них есть навыки, есть базовые знания, есть ресурсы и планы. Они тоже хотят жить и знают, что нужно для этого делать. Но не дети, – Хан понимает, что его приоритеты значительно отличаются от того, во что верит старший. – О детях нужно заботиться. Ты готов взвалить на себя такую ношу? Я – нет. – Хенджин не согласится на это. Джисон вопросительно выгибает бровь. – А каким образом это касается меня? – спрашивает он и усмехается. – Почему меня должно заботить то, что скажет Хенджин? – Хан подходит ближе, тыча в грудь старшего указательным пальцем и медленно отталкивая его назад. – Он – никто. Я сам себе закон, Ли Минхо. – Тебе придется идти одному. – Я столкнулся с альфой в блядской выгребной яме, – все так же язвительно проговаривает каждое слово младший, втаптывая остатки совести Минхо в грязь. – В этот раз яма будет значительно больше, – он пожимает плечами. – Как-нибудь справлюсь, но точно не с твоей помощью или помощью Хван Хенджина. – Тебе настолько сильно хочется сделать мне больно? – Твое поведение вызывает жалость, – начинает злиться Джисон и продолжает: – Я просил тебя подать мне руку. Ты был в трех метрах от моего лица, но что я услышал? «Удачи, блондиночка!», – он издает нервный смешок. – Два слова, и ты сразу услышал собственными ушами, как я разрываюсь в криках адской боли. Ты наплевал на меня, оставил умирать. Ли упорно молчит. По лицу старшего Хан видит, что его одолевают смутные сомнения и бурлящие в душе противоречия, но он его понимает. Джисон и сам бы не обрадовался, останься в живых тот человек, который по логике должен был умереть. Но он жив и прямо сейчас по какой-то причине что-то пытается доказать этому ублюдку. Минхо вздыхает, отмахиваясь ладонью так, словно начисто забывая прошедший минутою ранее разговор. – Этажом ниже начинаются лабиринты комнат, – говорит мужчина. – Выбери себе одну, сделай на двери пометку ножом и приходи в столовую. Она находится на улице, ты сразу увидишь пристройку, когда свернешь от выхода налево. – Как давно ты изучил здесь все? – спрашивает Хан, считая, что наконец-то может перейти к более существенным и важным вопросам. – Я здесь не намного дольше тебя, – безучастно кидает Минхо. – Неймлесс – это быстро прогрессирующая община, но в ней полно недоработок: они практически ничего не знают ни о внешнем мире, ни об особенностях иных озверевших, – Джисон кивает, приблизительно понимая, почему эти люди согласились принять этого человека: из-за отсутствия выбора. – Численность населения внутри Неймлесса постепенно увеличивается, но как таковых солдат в их армии ничтожное количество, – Ли мотает головой, будто это его оставили присматривать за маленьким неотесанным ребенком в лице коммуны. – Боеспособными на данный момент является именно пятерка, но если двое из них пропали, то они вынуждены терпеть существенные убытки. – Другие не участвуют в вылазках? – спрашивает Хан. – Наоборот, очень даже активно, – с энтузиазмом отвечает Минхо. – Но проблема заключается в том, что большинство из живущих здесь людей не способны передвигаться на большие расстояния от Неймлесса, поэтому помогают только разведкой местности и, что бывает реже, походами за провиантом, – мужчина хмурится: его такая ситуация не радует, но он знает, что рано или поздно эта коммуна себя покажет. – Помимо пятерки, есть еще люди, которые участвуют в переговорах или торговле между общинами, поэтому такой расклад меня на данном этапе устраивает. – Какая у тебя выгода здесь находиться? Ли сначала смотрит на него, а потом звонко смеется, и Джисон слышит в его смехе только искреннюю беззаботность и радость. Минхо – это человек, который наслаждается своей жизнью, человек, который не ищет спасения или укрытия, но определенно везде найдет выгоду. – В Конта-Ариасе они были первыми, кого я встретил, только и всего. Хан давит усмешку, медленно разворачивается и выходит, оставив после себя библиотеку с аккуратными диванчиками и бесконечно одинокого мужчину.

***

В коридорах многоэтажного жилого здания было грязно. Джисон медленно шел вдоль закрытых квартирных дверей и, медленно проводя ладонью по выцветшим стенам, глубоко вдыхал пыльный воздух. По углам стояли небольшие тумбочки,обставленные фотографиями погибших и горящими свечами. Парень подошел к одной из таких и заметил на фото молодую семью, где черным перманентным маркером были полностью закрашены фигуры детей. В его сердце что-то необъяснимо сжалось, но через секунду к нему пришло чувство спокойствия и умиротворения. Мы все кого-то теряем, мы все вынуждены переживать смерти родных и близких людей. В период апокалипсиса, который медленно, но верно пожирает весь мир, каждый умеет скорбеть, но не каждый – сочувствовать. Хану кажется это несправедливым. Джисон давно утратил веру в лучшее, давно перестал надеяться на счастливый исход, но редко, темными ночами, когда он оказывался наедине с самим собой в какой-то зашарпанной конуре или на увесистом дереве, все его чувства выходили наружу. Хан злился на каждого человека и озверевшего, но в первую очередь – на себя. Джисон сегодня – это временное оружие Неймлесса, и прежде чем эта информация дошла до его покалеченного инфекцией мозга, он сердцем успел принять собственную участь. Он был чуть ли не вынужден признать тот факт, что нуждается в этой коммуне так же, как и она в нем. – Ты действительно думаешь, что идея Минхо хороша? – спрашивает материализовавшийся в конце коридора Чонин, и Хан непроизвольно отскакивает назад, перестав рассматривать фотографии. Он вопросительно выгибает бровь. – Остаться здесь, – поясняет парень, облокачиваясь о бетонную стену, и его шепот кажется Джисону громче любой сигнализации. – Нет. – Тогда почему ты здесь? – усмехается Ян, и старшего парализует титаническое спокойствие в его голосе. На момент он подумал, что парень состоит в родстве с Бан Чаном. – Я умираю, – пожимает плечами Хан и ему самому показался его тон излишне сбалансированным. – Мне нужна помощь. – А вы с тем уродом друг друга стоите, – кривится Чонин, подходя ближе. – Решил поддержать его легенду? Джисон игнорирует колкость в чужом голосе. – Почему вы такого мнения о Ли Минхо? – Он пришел в Неймлесс посреди ночи, – тянет Ян, словно эта тема для него неприятна. – Взбудоражил всех своим присутствием, обвел вокруг пальца постовых и знаешь, что сделал, когда я, Сынмин и Кристофер приложили его к земле? – спрашивает младший, но Джисон уже заранее знает ответ. – Рассмеялся. «Хуевая у вас охрана, сладенькие». – То есть, никого из ваших за пределами коммуны он не встречал? – Хан чувствует, как его пальцы сжимаются в кулаки, а по шее начинают ходить желваки. – Шутишь? – смеется в ответ Чонин. – О... – открывает он рот, осознавая причину вопроса. – Как часто он тебя наебывает, а? – Ян растекается в улыбке, и у Джисона появляется желание стереть ее с его лица. – Лучше задумайся о том, – более угрожающе произносит старший, заводя Чонина в тупик. – Как много лжи лилось из его рта, пока он находился здесь. Что он вам пообещал? Информацию? – спрашивает Хан и видит в чужих глазах растерянность. – Чушь. Единственное, что он вам даст – это по ебалу, когда получит то, что ему нужно. – Что именно? – осторожно интересуется Ян, не смея больше переходить на повышенные тона. – Вы впустили в курятник змею, – шипит Джисон. – И вторая змея в ваших попытках от нее избавиться точно не поможет, – он разочарованно вздыхает, складывая руки на груди. – Но вы не осмелитесь нас прогнать, пока те два человека не вернулись. Хотите оставить целую общину на попечение матушки Удачи в случае собственной смерти? – Сукин сын, – сплевывает Чонин и скрывается в темных коридорах здания. Хан же возвращается к рассматриванию помещения, и из его груди вырывается озадаченный вздох: стены на лестничных площадках были сплошь и рядом изрисованы словами поддержки. Они гласили о непоколебимой силе духа и безвозвратной материальной помощи. Голый бетон был исписан именами погибших, а поверх них медленно таяли следы помады от поцелуев. Он прикоснулся к стене и в момент будто почувствовал исходящее от нее тепло. Эта община отличалась от оных: люди знали о существовании слова «коллектив» и, что более важно, «сострадание». Неймлесс был живым примером того, что стоит выделять в человеке в первую очередь, но по личным суждениям Джисон понял, что лидеров эти правила никаким образом не касаются. Оставалось надеяться, что ранее призрачно-упомянутые Чанбин и Феликс будут чем-то от них отличаться. Парень осматривается по сторонам, находит дверь с перечеркнутой меткой и ставит рядом с ней новую, быстро воткнув нож в хлипкую деревянную доску. Он не хотел думать, кому ранее принадлежала эта квартира, и узнавать не было никакого желания. Хан толкает дверь вперед и через момент перед ним открывается вид на пыльное помещение. Не разбираясь, он кидает свой рюкзак в коридоре и входит внутрь, закрывая дверь на висящий на стене ключ. Ему нужен душ, а не еда. И, возможно, водка. Квартира оказалась небольшой, однокомнатной, с окнами, выходящими прямиком на центр Конта-Ариаса, и когда Джисон остановился, чтобы детальнее рассмотреть открывшийся ему пейзаж, то осознал одну простую истину: как раньше в ближайшее время уже не будет. Он не будет спать на холодной земле, не будет самостоятельно охотиться на дичь и заботиться о своем пропитании, не будет подозревать каждого попавшегося на пути человека. Он не будет чувствовать вины за то, что слишком поздно проснулся, и не будет зацикливаться на своем прошлом. Во всяком случае, именно таковыми были надежды Хана, когда он опустился на кухонный стул и оперся локтем о поверхность деревянного стола. Кухня была маленькой. Нефункционирующая газовая плита, столешница, небольшой обеденный стол и две табуретки. Тусклые обои указывали на возраст помещения, и Джисон ощутил едва уловимый запах сырости. С потолка свисала одинокая лампочка, и, нажав на выключатель, комнатка озарилась тепло-желтым свечением. На улице вечерело, и издали парень заметил включающиеся фонари. Неоновые вывески работали с перебоями, а через несколько минут и вовсе погасли. Скорее всего, кто-то целенаправленно отключал питание в магазинчиках, чтобы экономить энергию. Этот знак не предвещал ничего хорошего. Хан понял, что вскоре вновь начнется гонка за незанятыми электростанциями. Парень поднялся с места, следуя в расположившуюся далее гостиную, служившую, вероятнее всего, и спальней. Джисон мельком пробежался глазами по практически пустому пространству, не заметив ничего интересного или подозрительного, и перенес стоящий в прихожей рюкзак на диван, покрытый брезентом. Он оттянул его назад и сразу поставил свои вещи сверху, доставая из глубин сумки сменное белье и одежду. Хан не забыл и про личную гигиену, коротко усмехнувшись при виде потрепанной щетки и покрывающейся ржавчиной бритвы. Он на секунду представил как от него, должно быть, смердит, и скривился, ведь давно перестал чувствовать на себе какие-либо запахи. Далеко не отходя от места, он скинул с себя накрученные на руки тряпки; окровавленная ткань медленно струилась вниз, а вслед за ней на пол летели многочисленные толстовки и пропитавшиеся пóтом футболки. Впервые за долгое время он мог вдохнуть полной грудью. И когда Джисон очутился в ванной, то ему представилась дельная возможность посмотреть на себя в зеркало. Он плавно очертил пальцами торс и остановился на уродливом укусе, который удобно расположился прямо под его ребрами – на боку. Следы зубов слабо кровоточили, и за два года парень не смог найти тому причины, ровно как и избавиться от этой «особенности». Он прикусывает губу, стягивая грязные штаны, и через минуту оказывается в душевой кабинке, плотно захлопывая дверцу и включая на полный напор холодную воду.

***

– Где он? – интересуется Сынмин, нетерпеливо осматриваясь по сторонам. – Вы должны были поесть и отправиться на поиски Чанбина и Феликса. – Терпение, мой юный друг, – тянет Минхо, словно спиной чувствуя чужое приближение, и накладывает себе в тарелку еще больше запеченной на костре картошки. – Терпение, – с некоторым благоговением заканчивает он, присаживаясь на свое место, и стреляет взглядом в сторону отстраненного Хенджина. – Что такое, принцесса, нет аппетита? – Пошел к черту, – отзывается Хван, закатывая глаза и оставляя в сторону пустую порцию с использованными столовыми приборами. Через мгновение дверь пристройки открывается, и внутрь заходит Хан, мотая головой по сторонам, чтобы избавиться от стекающей с нее воды. – Какое удивительное совпадение, – усмехается Ли, продолжая уминать любезно приготовленный местными ужин. – Садись, блондиночка. Тебе ведь скоро идти и совершать подвиги. – Я не голоден, – отзывается в ответ Джисон, но на свободное место садится, разделяя между собой переговаривающихся Чонина и Кристофера, которые сначала кидают на него недоумевающие взгляды, а после угрюмо вздыхают, но ничего по этому поводу не говорят. Хан разминает плечи и шею, а следом похлопывает себя ладонями по карманам, проверяя наличие взятых с собою вещей, одними из которых оказываются ствол в кобуре на бедре и раскладной нож. Для убийства озверевших требуется лишь одно точеное попадание в голову вплоть до разлетевшейся черной жижи вместо мозгов, поэтому Джисон никогда сильно не заморачивался по поводу того, что брать с собой в путешествия. Бан Чан какое-то время смотрит на действия младшего, а следом протягивает ему пару шприцов и ампул: – Морфин, – отвечает он на непонимающий взгляд и продолжает: – Одна инъекция, если становится сильно больно, две – невыносимо больно, понятно? – Вполне, – отвечает Хан, забирая обезболивающее, и благодарно кивает. – Пользуйся аспирином во время приступов, – продолжает Кристофер. – И речь идет не конкретно об этой ночи, а и о всех последующих. От адских мучений тебя это не сильно спасет, но на какое-то время ты сможешь остаться в сознании, чтобы дойти до безопасного места, – Джисон снова кивает. – Морфином пользоваться бесполезно: это даст обратный эффект, – шепчет мужчина уже на ухо по одной простой причине: будь это озверевший инкубационного типа, то морфин бы подействовал на него безоговорочно. Через какое-то время Хенджин с Ханом поднимаются с места, принимая на себе взгляды, полные надежды на благополучное возвращение двоих товарищей, и уже через десять минут на уличной территории Неймлесса больше не остается ни единой живой души.

***

– Что предпримем? – спрашивает Хван, на момент останавливаясь около бронированной машины, принадлежащей непосредственно коммуне. – Объединим, – коротко отвечает Джисон и объясняется: – Нам незачем пользоваться транспортом по пути на Север, но в нем может возникнуть потребность, когда будем возвращаться обратно, – старший согласно кивает. – Незамеченными мы дойдем до бункеров, а в случае, если те двое будут сильно ранены – воспользуемся рацией и услугами других членов Неймлесса. Хенджин соглашается, и они вдвоем выдвигаются вперед, сразу взглядами цепляясь за возможные пути забраться на крыши близлежащих зданий. Младший кивает на соседний жилой комплекс и, как можно тише, оба парня осторожно пересекают улицу, заполненную побитыми машинами и заляпанную всевозможными красками. В Конта-Ариасе на каждом шагу чувствовалось чужое присутствие, и когда приходило время выйти на открытую местность, то следовало быть вдвойне внимательным к деталям. Ночные озверевшие были одним из самых опасных видов этих тварей, и наделенные инстинктами, они могли за несколько километров услышать обычный разговор или бег. Хан не единожды сталкивался с этой проблемой в пустошах, поэтому в то время старался передвигаться преимущественно днем, а ночь пережидать либо в попавшихся общинах, либо на деревьях. Такие путешествия, по большей своей части, проходили в сонливом настроении, так как времени на отдых катастрофически не хватало. В любом случае, время это было плодотворным и незабываемым, а опыт, полученный в полях – незаменимым. Джисон смотрит вверх, переступая через спящего дневного озверевшего, и контрольный раз очерчивает территорию взглядом. Он с силой отталкивается от земли и двумя руками хватается за свисающую лестницу, продолжая интенсивно взбираться наверх, не заботясь о том, как справляется Хван. Он и не должен был волноваться о разведчике межгородской общины, если слухи, ходящие вокруг этих людей, были правдивыми. – Мортем, – с замиранием сердца тянет Хенджин, и младший поворачивается в ту сторону, куда смотрел парень. Мортем располагался на Севере и славился не только своей компактностью, но и предельной многофункциональностью. Эта община представляла из себя защищенное здание банка, и, когда дело доходило до сведений касательно ситуации в Конта-Ариасе, их обзорным пунктам и разведывательному подразделению не было равных: они действовали быстро, скрытно, а главное – оперативно. Люди Мортема умели работать в команде сообща, но никогда не отличались состраданием к погибшим товарищам и сочувствием по отношению к их родственникам. Община совмещала в себе высококвалифицированную армию, но от настоящей отличалась тем, что действительно помогала нуждающимся. Здание хоть и было небольшим, но отличительной чертой служили восседающие в округе башни наблюдения. – Нам идти по меньшей мере несколько часов, – продолжает Хван, но ответа не получает. Джисон выходит вперед, становясь на край многоэтажки, и изучающим взглядом смотрит вперед, пытаясь на глаз запомнить расположение наиболее выделяющихся точек: таким образом в его сознании отпечатывается некий маршрут, проходящий от переливающегося всеми цветами радуги развлекательного центра до излишне затемненных жилых районов (он подозревает, что в тех местах орудует Хэйдшип и армия, но не намеревается выразить свои сомнения вслух). – Пошли, – кидает младший и твердо становится на расшатанную деревянную доску. – Ты уверен в том, что это хорошая идея? – спрашивает Хенджин. Но по правде, Хан и сам не имеет и малейшего понятия, что стоит ответить: в его голове сумбурный поток мыслей, и если в эту минуту он выбирает путь по крышам, то через секунду найдет тысячу и одно оправдание, следуя которому стоит идти по земле. Конта-Ариас слишком плох и слишком хорош двумя вещами одновременно – местностью. И пока Джисон с ней знаком недостаточно, то и преждевременные решения могут только навредить. – Твои варианты? – он выгибает бровь, останавливаясь прямо над пропастью и складывая руки на груди. Его злит тот факт, что он вынужден учитывать и чужое мнение тоже. Старший вздыхает. – Отсутствуют, – отвечает он.

«Еще до того как я стал белой вороной, мой дедушка неустанно повторял мне одну вещь: «Никто тебе не поможет». Поначалу я ему не верил, утверждал, что мне поможет он, но дедуля только слабо улыбался. Через месяц после последнего нравоучения его не стало. Я остался с бабушкой. Она была доброй души человеком, но после смерти своего мужа потеряла, казалось бы, все краски в жизни. Я все чаще стал чувствовать, что мне не хватает родительской любви, и когда я совсем отчаялся, то бабушка наконец-то решилась поделиться со мной своим опытом. Так я впервые узнал о том, что она была странницей.»

– Она всегда повторяла, что самый эффективный способ передвижения – это также и безопасный, – тянет Хан, и Хенджин вопросительно выгибает бровь: ему начинало казаться, что слова этого человека никогда не станут понятнее в его голове. – Что с ситуацией в метро? – Не могу сказать чего-то конкретного, – качает головой Хван. – Возможно, пробраться мы и сможем, но сейчас вариант с крышами и правда кажется мне более логичным. Младший кивает. – Тогда так и сделаем. Конта-Ариас встретил их не совсем радушно: даже на крышах домов чаще стали попадаться озверевшие, которые так и норовили полакомиться живой плотью, но как и прежде, Джисон не стремился вступать в прямую схватку и предпочитал оставаться в тени, наблюдая за тем, с какой злостью и раздражением Хенджин разбирался с тварями. Он стало уж было подумывал, что его используют, но смотря в глаза младшего – остаточно в этом убеждался. Хан не спешил опровергать его умозаключения и бóльшую часть времени тратил на то, чтобы отобразить план местности у себя в сознании. Этот навык был наиболее полезным, когда дело касалось выбора благоприятного маршрута. Примерно через час они останавливаются на крыше жилого здания, с которого открывался вид на весь центр и который частично покрывал территорию Севера. Они оказались вблизи развлекательного центра, и пришло время Джисону расставлять новые опознавательные метки. Он оглядывается по сторонам, какое-то время щурится, но в конечном итоге только вновь становится на край и, изучив расположение строений в поле видимости, смотрит на Хвана. – Медленно, – с жалостью выговаривает парень. – Предлагаешь спуститься вниз? – спрашивает Хенджин, но на самом деле не может себе представить то, насколько комичными будут выглядеть их попытки скрыться от рыскающих внизу озверевших. – Мы слишком далеко от Неймлесса, а машин вблизи не сыщешь. – Нет, я предлагаю ускориться, – пожимает плечами Хан. И, хоть при первичном осмотре он понимает, что поверхность бетонных крыш все еще слишком скользкая, иного выбора у них не остается, и если Джисон хочет укрепить свое положение в коммуне, то сейчас ему действительно придется постараться. – Не отставай, – кидает парень, срываясь с места. Он умело перепрыгивает с одной крыши на другую, опасно цепляясь за край. Хан опирается ногами на балконные выступы и с их помощью активно взбирается вверх, насильно перетаскивая свое тело через своеобразное кирпичное ограждение. Старший не сдает позиций и уже через мгновение повисает рядом, не особо стараясь найти опору ногам и сразу перетягивая себя через край руками. Оба из них идут с минимальным багажом, поэтому проблем при передвижении не возникает. – Не думал, что когда-то приду к подобному, – говорит Хенджин, отряхивая руки от пыли и налета мха. Джисон только пожимает плечами. – Это электростанция? – меняет тему парень, кивая в сторону одного из отдаленных зданий. – Да, – чуть погодя отвечает Хван и через мгновение подозрительно щурится, заметив нечто необычное. – Она принадлежит Мортему, но… – он еще какое-то время всматривается, чтобы окончательно убедиться в правдивости своих подозрений. – Члены Мортема не станут лазить на своей территории подобно канализационным крысам со включенными фонарями. И Хан согласно кивает, ведь и сам счел интенсивное движение света подозрительным. Первое время он думает, что это мог быть Хэйдшип, но сразу одергивает себя от посторонних мыслей: их первостепенной задачей является поиск Чанбина и Феликса, а не освобождение электростанции от нежелательных гостей. И все же, желваки на его шее начинают постепенно ходить из стороны в сторону, распаляя в груди Джисона необузданную злость и разочарование во вражеской коммуне. – Ублюдки, – плюет он, но времени зацикливаться на чужих проблемах у него нет. Оставшийся путь проходит в относительной тишине: ни у Хана, ни у Хенджина нет лишних сил, чтобы общаться, и все, что они делают – это перекидываются взглядами, словно на ментальном уровне согласовывая дальнейший маршрут. На Конта-Ариас тем временем опускается свет толстопузой луны, и, когда приходит время буквально на ощупь выискивать вход в бункеры, задача значительно упрощается. Оба парня, спустившись со зданий примерно через три часа после начала пути, чувствовали себя дезориентировано. Никто из них ранее не бывал на этих территориях, поэтому приходилось соблюдать не только гробовую тишину, но и придерживаться состояния повышенной внимательности и боеготовности. Джисон кладет ладонь на карман, через ткань штанов сжимая рукоять ножа, словно успокаиваясь, и расслабленно выдыхает, когда среди кромешной темноты не может расслышать иных звуков. – Осмотримся, – предлагает Хван, и младший согласно кивает: если они собрались выходить наружу тем же путем, то стоило позаботиться о чистоте улиц. И возникает проблема в следующем: до рассвета оставалось несколько часов, но если они задержатся в бункерах, то придется пробираться через толпы дневных озверевших, и простоты в их жизни этот инцидент не внесет. Хан сразу достает свое верное оружие (он не хотел публично распространяться о том, что нож – это не единственный холодный металл, которым он владеет) и присаживается на корточки пред заснувшим под машиной монстром. Их отвратительные лица, пропитанные черной слизью, сквозили запахом гнили, и Джисон с силой удерживал себя от того, чтобы в приступе отвращения не издать лишних звуков. За всю свою жизнь единственное, к чему он не мог привыкнуть – это к смраду, исходящему от озверевших. Они пахли помесью застоявшейся мочи и отходами канализационных труб, и когда дело доходило до замкнутых пространств с большой численностью этих тварей, то на скорую руку приходилось либо изобретать импровизированную маску, либо изначально иметь таковую при себе. Был третий, менее затратный вариант – терпеть. Хан осторожно приставляет конец лезвия к крошащемуся черепу и, удерживая рукоять одной рукой, второй резко вбивает нож в чужую голову. Озверевший издает беззвучный стон, и на момент парень видит, как его глаза наполняются остатками «лопнувшего» мозга, а следом – закрываются. Изо рта твари спустя несколько секунд начинает вытекать густая черная кровь, и Джисон отходит в сторону, чтобы ненароком не замазать обувь. Никогда прежде он не прибегал к убийству спящих, но и раньше он с точностью знал, что больше их не встретит. – Они практически везде, – прикусывает губу Хван. – Ты и сам знаешь, что мы в Конта-Ариасе, – безразлично кидает младший, продолжая бесшумно крошить черепа. – Я о другом, – отмахивается Хенджин, и Хан заинтересованно поворачивается. – Мы не сможем избавиться ото всех. Расчистить вход – приоритет, а с дорогой придется решать на обратном пути, не думаешь? Джисон осматривается по сторонам. – Сынмин что-то говорил о входе в бункер, и если не ошибаюсь, – тянет парень, снизу вверх оглядывая жилые массивы, которые плотным обручем окружали северный район города. – Это там, – он показывает на вывеску цветочного магазина, расположенного на противоположной стороне улицы. – Время спускаться, – глубоко вдыхает Хенджин, и они одновременно сдвигаются с места, направляясь в сторону входной побитой стеклянной двери.