Счастье - это ты

— Ты меня вообще слушал? — голос недовольный, но не резкий, а скорее уставший. Внимательно заглядывает в лицо, ищет ответ, но не находит. Хмурится, поджимает губы и складывает руки на груди. — Ты за последнюю неделю хоть раз спал дольше трех часов? И снова этот родительский тон. «Отвечай мне, Чон Чонгук. Я взрослый, я знаю лучше». Пожалуйста, только не играй в старшенького. Хотя бы не сейчас, и так голова раскалывается. — Слушал, не спал. Еще что-то интересует? — ядовитый тон, но не злой, а скорее уставший. Тяжелые веки с трудом поднимаются, но сна нет и не будет. — Раз слушал, будь так добр ответить на мой вопрос, — во взгляде ни капли веры. А чему, собственно, верить? Глубоко залегшие синяки и красные, слезящиеся глаза говорят красноречивее любой очевидной лжи. — Я не буду ни в чем участвовать, у меня нет времени, — правдоподобное оправдания для того, кто от недостатка сна скоро будет на ходу терять сознание. — У тебя никогда нет времени, Чонгук. Ни на сон, ни на еду, ни на университетские мероприятия, ни даже на друзей. Как долго ты собираешься так жить? И жизнь ли это вообще. Ты закопал себя в учебе и работе, молодец. Так хотя бы пожинай плоды. Тебя просят представлять свой факультет на весеннем фестивале, раз ты лучший студент. Но тебе все равно, да? — в словах обида, но на лице лишь недоумение и может совсем чуть-чуть тоски. — Слушай, это тебе от студенческой жизни нужно были все эти цацки, вечеринки, попойки, громкие звания и прочий бессмысленный отнимающий время и силы бред. Я здесь учусь ради диплома, научной степени и работы, которая сможет меня прокормить. И прости уж, если мне не хочется тратить драгоценные часы своей молодости на всякое дерьмо, которое только тебе и интересно. Я больше не школьник, Джин. Ты больше не светящийся крутизной нереальный образ в моей наивной башке. Я не должен тебе ничего, и я не собираюсь делать что-то только для того, чтобы ты успокоил свою гиперопекающую задницу. «Ой, мой малыш Чонгуки совсем студенчеством не наслаждается. Что же мне с ним делать? Как направить на путь истинный?». Пошел ты, Джин. И свою заботу можешь запихать себе сам знаешь куда, — грубо и резко, словно метательными снарядами швыряется словами так, будто они ничего не значат. Шрамы от слов на коже не проступают, но в глазах отражаются и заставляют Джина только сильнее сжать челюсть. Только бы не сказать чего в ответ, вот бы не ранить его в отместку. Чонгук наступает, тычет пальцем в грудь, скалит яростно, но злости нет. Только бесконечная усталость. Как же хочется закрыть глаза и провалиться в чернь. Не видеть перед собой хена, препода, друга, Джина. Кем он там еще был? А, не важно. Хоть бы на секунду прикрыть глаза и не видеть, как слова рикошетом ударяются о нечто когда-то живое в глазах, наверное, самого дорогого человека. *** — Какого черта?! — яростный вихрь, а не человек. Бешеное чудовище, но точно не обычный студент. Да еще и младшекурсник. Что он себе позволяет? Ворвался в студию и разорался не пойми с чего, а Юнги перед ним еще и отчитываться должен. Какие еще сюрпризы приготовил для него этот дьявольский день? Вздыхает тяжело и неторопливо разворачивается на кресле, смотрит снизу вверх, но сильно голову запрокидывать не приходится. Платиноволосый третьекурсник демонстрирует опасно высокий уровень злости для такого маленького тела. — И как это понимать? — лениво тянет гласные. Он здесь не для того, чтобы младших развлекать и уж точно не для того, чтобы его от работы отрывали и что-то в приказном тоне требовали. — Я спрашиваю, какого черта из этой каморки так гремит, что весь факультет трясется, мать твою?! Ты думаешь, что один здесь такой ахереный, весь из себя супер талантливый, достояние, мать его, всего университета? Манерам совсем не учили, или у тебя вместе со слухом все воспитание отбило?! Я из-за тебя свой семестровый проект порезал, и кто теперь мне его восстанавливать будет? В общем, второй раз предупреждать не стану, громкость убавь, а лучше наушники нацепи. Жестоко заставлять кого-то еще слушать это уродство, — утихает к концу, успокаивает неистовый шторм в своей душе и остается с легким раздражением и бесконечным океаном презрения. Складывает руки на груди и смотрит свысока, но больше не злится. Даже заинтересован, какого ответа ждать от старшего. — Новый начнешь, все равно тот доделывать не собирался, — без всякого интереса разворачивает кресло обратно к аппаратуре. Даже разочарован немного, ожидал чего-то новенького, а скандального студента опять принес в его студию испорченный проект. Как будто ему интересно каждый раз выслушивать этот поток дерьма в свою сторону, только потому что неустойчивому дизайнеру снова наскучила своя работа и он решил ее испортить, обвинив почему-то Юнги. — Что? — недоумение на лице, но старший не видит. Он продолжать разговор не намерен и на Чимина не оборачивается. — Проект свой иди заново начинай. И будь так добр в этот раз найти другую причину все бросить и перекинуться на что-то новенькое. И еще, Чимин. Я тебе не друг, даже не сокурсник. Я, черт тебя дери, твой сонбэ. Потрудись найти в своей черепушке немного манер и обращайся к старшим соответственно. Если больше нечего сказать, проваливай. Я работаю, а ты меня раздражаешь, — голос пустой, бесцветный. Он просто устал. Даже в собственной студии нельзя было скрыться от эмоций кого-то другого, кто ярче, сильнее, громче, чем он. Юнги устал. Его поглощали эмоции окружающих, не оставляя места для собственных чувств. Он уже даже не помнил, когда в последний раз его трясло от собственной ярости. Когда он дрожал от собственного страха или волнения. Он не помнил, когда бурный поток эмоций в его душе по-настоящему принадлежал ему, а не был заимствованной иллюзией. Он чертовски устал. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Но в любом случае, мне плевать. И про то, что это уродство — я серьезно. Надеюсь, ты не это будешь крутить в клубе. Встретимся в пятницу, мистер диджей. Не разочаруй, — манерно разворачивается и легкой походкой покидает небольшое пространство музыкальной студии. Юнги лишь в очередной раз вздыхает и надевает наушники. Сильные басы бьют по черепной коробке, отскакивая от стенок где-то изнутри и наконец-то становится полегче. Музыка заполняет собой все внутреннее пространство, сплетается в плотные сгустки, встает на место внутренних органов — сначала легкие, затем сердце, мозг и вот уже весь изнутри он сама музыка, тяжелые биты. Вытесняет чужие эмоции, ревнует, забирает его себе полностью без остатка и чувствует себя внутри комфортно как дома. *** — На следующей неделе у вас матч с восточным университетом. Надеюсь, что вы отыграете достойно и заработаете нам победу. От тебя я ожидаю особенно хорошей игры, Хосок. На матче будет ректор, поэтому постарайся вести себя прилично. Я не хочу снова оправдывать твои выходки, — ледяной голос и мурашки по спине. Хосоку никогда не бывает холодно, но рядом с президентом всегда словно минус сорок и бесконечный снегопад. Спортсмен вздрагивает и делает шаг назад, отступает. — Знаю, знаю. Не надо мне нотации читать, у тебя еще будет возможность после игры. Оставь меня в покое хотя бы сейчас, — скрещивает руки на груди, противится многотонному давлению, исходящему от старшего. Делает вид, что не боится, но врет только себе. — Я не «читаю нотации», Хосок. Я предупреждаю. В твоих же интересах четко следовать моим инструкциям и не опозориться перед всем преподавательским составом, — поднимает недовольный взгляд и смотрит прямо, не моргая. Запугивает? Нет, не то. Намджуну не нужно запугивать. Утверждает свой авторитет. Напоминает Хосоку, где его место в пищевой цепочке. — Тебе правда все это нужно? — уставший вздох и руки безвольно падают. Он совершенно не понимает, что движет Намджуном. — Мы это уже обсуждали. И снова поднимать эту тему я не намерен, — резко, словно топором обрубил. Президент никогда не пустословил, и это раздражало больше всего. — Когда мы обсуждали это в последний раз, ты сказал, что скоро все закончится. Что мы сможем вернуться домой все вместе. Но сколько времени с тех пор прошло? А мы все так же бродим туда-сюда, шатаемся с места на место, следуем за ним по пятам, но ничего не делаем. Живем это жалкой «жизнью», а вас словно все устраивает! Такие из вас образцовые студенты вышли, конечно. Но зачем все это? Я не понимаю, для чего мы это делаем. Почему мы не можем просто забрать его, заставить вернуться? Он бы тоже этого хотел. Я знаю. Но мы ничего не делаем, а ты молчишь, — злится, наступает, но натыкается лишь на плотную стену льда и в ужасе отшатывается. Мороз всегда оказывается сильнее, страшнее. — Увидимся на игре, Хосок. И прими во внимание мои слова, — игнорирует с таким мастерством, что даже самому красноволосому спортсмену начинает казаться, что слова — лишь ветер, беззвучный, не имеющий смысла воздушный поток. В последний раз ловит взгляд, кивает как будто вежливо, разворачивается и широким военным шагом исчезает в стороне экономического факультета. А Хосок снова остается один, безмолвный, не услышанный. Внутри пожар догорает, а на открытой коже легкий иней вьет нежные узоры. Он съеживается, обнимая свои плечи и чувствует себя бесконечно несчастным. Когда-то давно, когда все еще было правильно и они жили той жизнью, для которой были рождены, его исцелованную солнцем кожу нежно ласкал западный ветер, согревая любовью настолько редкой и драгоценной, что за нее люди собирали армии и шли на войны. Он сам жар вокруг себя разливает, даже самую студеную зиму может отогреть, но собственное тепло его не касается. С тех пор как их стало трое ему даже в июльский полдень не согреться. И потому он тоскует. Сильнее всех скучает. — Возвращайся поскорее. Без тебя весна к нам дороги не найдет, — смотрит вдаль, шепчет еле слышно, как молитву, застывает на секунду и с бушующей метелью там, где когда-то было сердце, что жарче солнца, уходит. *** Он ступает мягко, а на месте, где должен был остаться след от обуви — расцветают первые весенние цветы. Люди его не замечают, но всегда чувствуют, на душе становится светлее, и они улыбаются, а он улыбается им в ответ. Не то, чтобы он знает для чего это делает, почему продолжает свой путь, но человеческая радость его согревает. Ему кажется, что он все делает правильно, пусть никто, а в первую очередь он сам не может сказать, что это «правильно» значит. Там, куда нога его ступила — лед тает, а ворчливый северный ветер побеждено возвращается к своему хозяину в края, до которых весне не дойти. Южный ветер выглядывает счастливо только почувствовав его издалека, приветствует тепло, радуется и предвкушает жаркие солнечные деньки. А восточный играется, кудри ворошит и ласково в ухо шепчет добрые слова. Говорит, что очень сильно соскучился и ждет в гости, хочет снова вместе бедокурить. В следующую секунду уже злится, царапает сердито, за долгое отсутствие не хочет прощать, а потом снова ластится, извиняется. Он им улыбается и продолжает свой путь. Иногда ему кажется, что он должен весь мир обойти и каждого отдельного человека своими нежными объятиями одарить, каждому оставить частичку себя, которая и в самую студеную зиму будет изнутри греть. Иногда ему кажется, что этому миру он должен гораздо больше, чем когда-либо сможет дать, и тогда он грустит. Он не понимает, почему продолжает возвращаться туда, где он уже и так много сделал, почему не уходит в другие места, где так же сильно нужен людям. Но с ветром спорить бесполезно, он ведет его за собой и никогда не спрашивает, хочет он того или нет. И не то, чтобы он не хотел. Совсем нет. Крупная надпись над воротами «Западный университет» приятно ласкает глаза, возвращает домой, если это место можно так назвать. По крайней мере для него ничего ближе к дому не было. Студенты снуют туда-сюда, занятые своими проектами, сдачами, дедлайнами. Его пока не замечают, всему свое время. Пройдет несколько дней, пока в уставших разумах вновь всплывет его затуманенный образ. И тогда вместе с его чертами лица к окоченевшим за зиму студентам вернется радостное предвкушение жизни. Кампус снова заполнится звуками, смехом, радостными возгласами. Изможденные ученики будут выглядывать из окон своих строгих аудиторий, смотреть на него, показывать пальцем и радостно кричать. В коридорах не перестанут умолкать разговоры, сплетни и слухи. До каждого дойдет счастливая весть. «Весна пришла, он вернулся!». Но пока еще время не настало. Зимние тишина и спокойствие пока что правят балом и его это устраивает. Его возвращение так же неизбежно, как смена времен года, поэтому он улыбается и терпеливо ждет своего часа. А пока можно прогуляться, снова впитать в себя родные места, уединенные закутки и тяжелые стены. Вспомнить все, что целую зиму назад оставил, следуя за изменившим направление ветром. Из библиотеки ему навстречу выходит кто-то, кого он словно никогда прежде и не видел, но мягкий ветер срывается с кончиков пальцев и мечется к сгорбленной фигуре. Врезается без спросу в черные пряди и разыгрывается до того, что бедному студенту приходится рукой ветер из волос вытряхивать. Маленький безобразник расстраивается и обиженно возвращается на свое место в его рукавах, тихонечко жалуясь на грубое обращение, но он не слушает. Он смотрит на студента, укутанного в черное словно в похоронный балахон. Видит его уставший взгляд и глубоко залегшие синяки и грустит. У него в груди что-то сильно нагревается и жжется изнутри в том месте, где должно быть сердце. В нем счастья и любви много, бесконечно много. Но когда он смотрит на студента уходящего в сторону гуманитарного факультета, это счастье наружу просится. Всеми силами стремится вернуться туда, где ему и место. Он вздыхает и провожает фигуру взглядом, пока она полностью не исчезает вдали. Он все понимает.