Счастье - это ты

Громкий гул врывается в помещение вместе с грохотом нараспашку отлетающей двери. Чонгук недовольно сжимает зубы, и еще внимательнее утыкается в учебник перед собой. На следующей неделе зачет по введению в современную историю, и ему совсем не хочется быть свидетелем чьего-то энтузиазма, который явно не имеет ничего общего с учебой. Он, не моргая водит глазами по странице и ничего перед собой не видит. Баскетбольная команда всем составом врывается в библиотеку и на все помещение оглашает причину своего волнения. Чонгук не хочет это слушать, но не слышать не может. Он вернулся. Конечно же. Его уже несколько раз видели на кампусе, кто-то даже мог похвастаться, что обменялся с ним парой слов. Казалось бы, чему здесь радоваться и чем нужно гордиться, но безмозглые соученики превозносят безответственного студента, вечно прогуливающего занятия, но по какой-то причине, которую иначе чем чудом не назовешь, все еще не отчисленного. Чонгук раздраженно сжимает карандаш в руке. Злость и усталость смешиваются в одну непроглядную черную массу и Чонгук ломает карандаш пополам. Тяжело вздыхает и отбрасывает обломки на стол, закрывает лицо руками и в изнеможении потирает глаза. Как же он устал, боже. Неугомонные спортсмены устраивают парад славы, с громкими песнями невпопад гуляют по библиотеке, священному храму тишины, и кидают друг другу баскетбольный мяч. Сильнее всех разошелся красноволосый капитан. Ну кто бы сомневался. Удивительно, как он вообще оказался в университете. По мнению Чонгука, тому самое место было за решеткой. Заливаясь хохотом, он отшвыривает на своем пути стулья и хлопает озадаченных студентов по плечам и спинам, призывая присоединиться к празднику. Не ожидавшие подобного бедные заучки отшатываются так, словно их раскаленным металлом залили. Чонгук пока держится, сжимает челюсть, до хруста заламывает пальцы, но держится. Ему не нужны лишние проблемы, особенно с неуравновешенным капитаном баскетбольной команды. Хотя, если с тем хорошенько повздорить можно было бы решить все остальные проблемы разом. В конце концов, разве жизнь не главный источник всех неприятностей? Чонгук скалится и только сильнее заламывает руки. Полминуты спустя он срывается со своего места и перепрыгивая через столы с яростью дикого зверя несется к красноволосому старшекурснику. Последней каплей стал тяжелый баскетбольный мяч, звонко приземлившийся на учебник по современной истории, чудом не отлетевший Чонгуку в лицо. Он приближается стремительно с самым серьезным намерением стереть эту хамскую ухмылку с лица спортсмена и оказавшись в одном шаге от цели, хватает его за грудки и рывком притягивает, почти приподнимает над землей. — У тебя в твоей тупой башке хоть что-нибудь есть? Что именно во фразе «соблюдайте тишину» тебе не понятно? — рычит тихо, едва зубы разжимает. В глазах чистый огонь, ничем не разбавленная ярость. А Хосок улыбается, издевается. — Спокойно, умница. Поставь хёна на место и убери свои ручки. Порвешь мне форму, и я порву тебе пасть, — так же тихо в ответ. Не угроза, нет. Предупреждение. Чонгук сердито сглатывает и послушно ставит старшего на пол, презрительно от себя отталкивает. Не то, чтобы ему стало страшно, просто все его проблемы на себя возьмет Джин, а Чонгуку совсем не хочется снова видеть этот взволнованный взгляд и молчаливое понимание. — Выметайтесь вон отсюда. Это библиотека, а не бар. Хотите орать, идите на улицу, — Чонгуку в черном свитере становится жарко, злость распаляет изнутри и горячий воздух окутывает его как в кокон, сжимает со всех сторон. Руки, дотронувшиеся до спортсмена, горят. — Вдохни поглубже, и тебя отпустит. Весна пришла, ее встречать надо, во все окна и двери впускать. А у вас здесь навечно затаился февраль. Выгоняй его, умница, или он тебе легкие в морозную крошку сотрет, — чуть слышно, только Чонгуку, но он не понимает. Морщится удивленно и смотрит прямо в черные глаза, на дне которых летнее солнце пылает. Пожимает плечами, в это дерьмо он ввязываться не собирается. Капитан на всю голову съехавший и весь университет об этом знает. — Парни, на выход. Мы достаточно здесь оживили атмосферу. Выходите на улицу, умники, самое время вдохнуть полной грудью весенний воздух. Он пахнет цветами, клянусь вам. А если встретите сами знаете кого, поклонитесь ему в ноги, это он тепло с собой принес, — уже гораздо громче, привычнее. Заполняя все помещение, идет на выход широко раскинув руки. С улыбкой свободной и счастливой. Оставшиеся студенты провожают с опаской, как и Чонгук не понимают, но в отличие от него боятся. А он лишь вздыхает и садится обратно за стол. Складывает ладони и устало ныряет туда лицом. Слишком рискованное это было для него предприятие. Что бы он делал, если бы дело дошло до драки? Выслушивать сердитые выкрики Юнги, удерживать его, чтобы сам не пошел вляпываться в неприятности. А Джин будет, как всегда, смотреть украдкой, закусывать губу, винить себя и думать, думать, думать обо всей той херне, которую Чонгуку потом выслушивать, в глазах считывать, между строк додумывать. Как же все это задолбало. В очередной раз вздыхает и приподнимает голову. Большое светлое небо за окном с медленно плывущими облаками успокаивает, укутывает, обнимает своим бескрайним горизонтом. В открытое окно влетает ветерок, переворачивает листки, играется, вызывает вскрики не ожидавшего такого шалуна студентов. Подлетает к Чонгуку, ворошит волосы, залетает за пазуху и приятно холодит. Он вдыхает глубоко и впитывает весенний ветер в легкие. Нежный аромат галантуса и медуницы заполняют изнутри. Легкие оттаивают. *** — Долго будешь еще здесь стоять и молчать? Раз пришел, то хотя бы озвучь причину, — голос равнодушный, на собеседника не смотрит. Весь в работе, полностью там, в музыке. — А я не могу просто прийти к другу и посмотреть, как он творит искусство, например? — улыбается весело, но взгляд не меняется. Глаза улыбку не отражают. Все, как всегда. То, что внутри никогда не соответствует наружности. Юнги уже даже не смотрит. — Ты? Нет, не можешь. Чонгук может и делает, а ты никогда. Тебя что-то беспокоит, точнее кто-то, еще точнее — Чонгук. А теперь давай раскрывай детали, — со вздохом поворачивается, облокачивается локтями на колени, подбородком о сложенные руки. Смотрит пытливо, а Джин стоит у двери, скрестив руки и улыбается, словно не понимает, что его раскусили и давно уже. Полжизни назад. — Ничего меня не беспокоит, просто он в последнее время совсем нервный стал. Не спит толком, питается чем придется, весь в учебе и чуть что срывается. Не знаю, конечно, но мне кажется, что это не самое здоровое поведение. А он меня не слушает и ничем не делится, — упирает взгляд в пол, нервно теребит рубашку, а улыбка все там же. Разве что чуть грустнее. — Ну кто бы сомневался. И не в последнее время, Джин. Он уже два года так себя ведет. А ты не заметил? — поднимает мрачный взгляд на друга, пытается ответ между слов прочесть, в каждом мимолетном движении разглядеть. А по-другому и не получится, он никогда прямо не скажет. Юнги уже мастер мельчайшие детали расшифровывать. — Да нет же. Еще в прошлом семестре все было нормально, я же постоянно рядом был. Не мог не заметить, — взгляд озадаченный, правда не понимает. Или скорее не хочет. Юнги вздыхает и отводит взгляд. Он на подобное не подписывался. Почему все в итоге обязательно должно было стать настолько сложным? Он просто хочет иметь нормальные отношения со своими друзьями, где не нужно постоянно выступать переводчиком, связующим звеном, консультантом и психологом. Не такие, где нужно постоянно сдерживать находящегося на грани Чонгука и считывать непробиваемого Джина. И точно не такие, где все трещит по швам, потому что эти двое давно разучились быть честными друг с другом. — Ты правда хочешь, чтобы я сейчас разжевал все, что ты и так прекрасно понимаешь? Черт, Джин, ты ведь не последний дурак. Ты и сам знаешь, что твой розовый мирок, где малыш Куки смотрит на тебя влюбленными глазками и как птенчик рот разевает, чтобы ты его с ручки покормил, давным-давно разбился вдребезги, а осколками сам Чонгук разлетелся. Боже, не проси меня снова тебе все это объяснять и рассказывать, почему же он притворялся, что все в порядке, когда ты тут ходил и как мамочка ему слюнки вытирал, — голос злой, а глаза уставшие. Юнги не хочет обижать друга, но его железобетонное нежелание признавать правду уже порядком задолбало. И он очень устал делать вид, что все по-прежнему. Что никто из них не изменился с того момента, как пятнадцать лет назад они с Джином успокаивали рыдающего навзрыд малыша Чонгука, которого обижали на улице хулиганы. Словно они все те же девятилетий и десятилетний мальчишки, бегущие с криками и палками за целой толпой хулиганов, ничего не боящиеся, ни о чем не думающие с одной лишь картинкой заливающегося слезами Чонгука перед глазами. Они выросли и ничего с этим не поделать. Наивный круглоглазый малыш Куки умер, а его место занял вечно уставший, постоянно нервный, закутанный в черную одежду, от которой за километр несет кофе и архивной сыростью, чрезмерно усердный двадцатилетний Чонгук, искреннюю улыбку которого Юнги в последний раз видел, когда тот еще школу не закончил. Вот только Джин почему-то отказывается это видеть. Выводит Юнги из себя. — Я правда не знаю, о чем ты говоришь. У нас с Чонгуком все в порядке. Мы, конечно, немного отстранились после всего, что произошло, но это было необходимо и нашу дружбу не разрушило. Если у Чонгука есть какие-то проблемы, о которых он не хочет со мной разговаривать, тебе следовало мне рассказать. В конце концов мы оба несем за него ответственность, — и снова этот нравоучительный тон, от которого разве что мурашки по коже. И весь вид словно кричит «хён знает как лучше, доверься хёну». — Единственная проблема Чонгука — это ты, Джин. Продолжай врать себе, что у вас «все в порядке», но меня в это не втягивай. Пора бы уже понять, что мы с тобой ни за кого ответственность не несем и что Чонгук нам не сын и не малыш братик. Он наш друг и относиться мы должны к нему соответствующе. Если ты все сказал и намереваешься дальше смотреть сквозь осколки розовых очков, то уйди, пожалуйста, из моей студии и занимайся этим где-нибудь в другом месте. Выйди что ли на улицу, подыши воздухом. Говорят весенний ветер полезен для головы, может мысли на место встанут. И если увидишь Чонгука, попробуй хоть разок обойтись без нотаций. Оставь его в покое, — Юнги разворачивается и договаривает, уже погрузившись в свой собственный мир музыкальной аппаратуры. Когда дверь захлопывается немного громче, чем нужно, он лишь грустно хмыкает. Для Джина его слова словно тот самый ветер. Вроде и дотронулся, но пролетел мимо и сразу же позабылся. *** — Нет, Чимин, — голос ледяной, но ему не привыкать. От старшего никогда теплом не веяло. В глаза не смотрит, пристальный взгляд сквозь очки на какие-то бумажки, которые в этот раз, да и в любой другой гораздо важнее него, Чимина. — Но почему? Это было бы совершенно нормально! Ты ведь президент студенческого совета, кому как не тебе заниматься такими делами? — обижен, но на крик не срывается. Рядом с Джуном всегда держит себя в руках. Все, что угодно, лишь бы заслужить его снисхождение. — Повторяю еще раз и уже в последний. Чем меньше меня видят рядом с ним, тем лучше для нас всех. Я не хочу, чтобы кто-то думал, что нас связывает что-то большее помимо учебного заведения. А вокруг него всегда полно любопытных глаз. Хватает того, что вы с Хосоком постоянно рядом с ним вьетесь. О чем я вам, кстати, тоже уже говорил. Вам стоит пересмотреть свое поведение. Лишние сплетни нам не к чему, — и тон такой, словно возражения не принимаются. Вроде простой совет, но на деле приказ. Не друг, не брат, а скорее военачальник. Чимин обижается, дует губки, складывает руки на груди, но истерику не закатывает. Любому другому уже бы голову открутил, но Джун не любой другой. В этом то и вся проблема. — Я не понимаю. Что мы скрываем и какой в этом смысл? Мы такие же студенты, как и все остальные. Имеем столько же прав находиться рядом и общаться. В конце концов он на слуху у каждого, его знают все. Так что бы было удивительного, если бы ты тоже время от времени оказывался рядом и перекидывался с ним парой слов? Да и к тому же ты президент и общение со студентами входит в твои обязанности. Я не понимаю, Намджун. Говори, что хочешь, но это выглядит так, словно ты целенаправленно его избегаешь, что гораздо подозрительнее, — подходит чуть ближе, допытывается. Джун на него не смотрит, стоит спиной. Хочет казаться спокойным, но мышцы заметно напряглись. Руки сжаты в кулаки. Чимин подходит ближе, хочет обнять, успокоить. Но уже давно некого. Вместо старшего — чистая глыба льда. — Я не собираюсь тебе ничего объяснять. Если ты сам не в состоянии понять, насколько его положение в университет шаткое и что единственное объяснение того, что он до сих не отчислен, кроется в знакомстве с кем-то влиятельным, то нам вообще не о чем с тобой разговаривать, Чимин. Ты всегда был смышлёным мальчиком. Что с тобой стало? Вы с Хосоком словно с цепи сорвались, — плечи расправляются, кулаки расслабляются. Намджун прекрасно справляется сам, но за счет чего? Жестоких и обидных слов по отношению к единственному, кто всегда всецело ему доверяет. Тому последнему, кто до сих поддерживает. — Не надо винить нас за то, что мы скучаем. Мы скорбим. Мы идем к тебе за ответами, за утешением. Ты всегда был для нас опорой, но что же стало сейчас, Джун? Ты оставляешь больше вопросов, чем даешь ясности. Я всегда буду на твоей стороне, слепо пойду куда угодно. Но если раньше я мог делать это с уверенностью, что эта дорога будет безопасной и приведет меня в лучшее место, то сейчас я даже не уверен, что в конце ты не скинешь меня в пропасть. Но я все равно всегда буду идти за тобой. В этом мое проклятие. Хосоку повезло больше, он имеет право ставить под сомнения твои действия и слова. И надеюсь, его это спасет. Ты прав, Джун. Нам с тобой вообще не о чем разговаривать, — в глазах столько привязанности, но голос от боли дрожит. Намджун не поворачивается, знает, что увидит и страшится этого. Не видеть Чимина, не ловить его взгляд гораздо проще, ведь если посмотрит, то неподъёмная скала собственных грехов раздавит, последний раз вздохнуть не позволит, сломает как деревянную игрушку. А ему ломаться нельзя, слишком многое стоит на кону, столько ошибок еще предстоит исправить. Намджун не поворачивается, но зубы сжимает, сдерживает ревущий изнутри крик. Чимин еще пару секунд ждет ответ, хоть какой-нибудь реакции. Но с Джуном разговаривать — словно в стальную дверь долбиться, и он отходит к двери. — Кстати, весь университет и так знает, кто его покрывает. Ни для кого не секрет, что президент всеми силами выгораживает младшего брата, — бросает в никуда и уходит, даже не хлопнув дверью. Намджун выдыхает резко и январской метелью бьет по столу. Всей боли не выплеснуть, всей вины не выразить, но на секунду становится легче. Колючая проволока на сердце чуть ослабевает. В открытое окно кабинета студсовета залетает ветерок, но сразу съеживается, пугается морозного февраля. Джун его ловит осторожно и приласкать пытается. Но ветер ему не доверяет, мечется из угла в угол, хочет вырваться и Намджун отпускает. Вздыхает тяжело и взглядом провожает, клянется все исправить. *** Свободным ветром, теплым и нежным, с ароматом медуницы и галантуса носится по кампусу. Каждому сообщает о своем присутствии, во все окна влетает, со всех столов бумаги сдувает. Студенты ему улыбаются, они долго ждали. Профессора хмурятся, предвкушают весеннюю беззаботность, а он шагает легко и каждого встречного приветствует как лучшего друга. Его объятия зимнюю тоску из души прогоняют, а улыбка согревает сердце. И может на кампусе он и не частый гость, но всегда самый желанный. С каждым его шагом весна все сильнее расцветает, скидывает зимнюю одежду с окоченевших студентов, теплом обдувает. Все вокруг оживает. Он не знает, кем и почему является всем ему улыбающимся. Но, кажется, они считают его другом и его это вполне устраивает. Они могут к нему прикоснуться и называя по имени, вспоминают перед собой черты лица. Большего ему от друзей и не нужно. Он касается их в ответ, смеется над шутками и что-то даже отвечает самым настоящим, человеческим голосом. В такие моменты он словно на своем месте, он как будто такой же, как и они. Чувствует себя спокойно, и тоска немного отступает. Некоторые провожают его недовольными и даже раздраженными взглядами, но он и им лишь тепло улыбается. Понимает, что они не его ненавидят, а тот холод внутри, что он пока вымести не сумел. Останавливает на них взгляд и делится частичкой себя, и они оттаивают, а он идет дальше. Не первый год он возвращается в это место и не в первый раз от зимы его отогревает, но лишь сейчас, кажется, начинает понимать, что же все это время его сюда приманивало. За кем его самовольный ветер продолжает летать. Он увидел его лишь однажды, совсем мельком может быть год назад и тогда не заметил или не захотел замечать, что в нем то все и дело. Перед ним он более всех виновен и именно ради него продолжает гулять по свету, непременно всегда возвращаясь. Он ждет его каждый день в одном и том же месте, где словно в первый раз разглядел всего несколько закатов назад. Обходит весь кампус, и приходит все туда же, к дверям библиотеки. Там и стоит. Ему некуда спешить и терпения в нем предостаточно. Он не ищет его, потому что знает, что, когда двум жизням суждено столкнуться, это непременно произойдет. Судьба никогда его не спрашивала, чего он хочет или о чем мечтает, и он научился смирению. Если тебе что-то на роду написано, то от этого никуда не деться. Поэтому он просто стоит и ждет. Провожает взглядом каждого выходящего из здания, ежится от холодных северных ветров, которые изнутри рвутся. Дует себе на пальцы, отогревает и ждет дальше. Взгляд сразу цепляется за темную фигуру. С последней встречи ничего не изменилось. Сгорбленный силуэт бесконечной усталости складывается под тяжестью февральских сугробов на своих плечах. Хмурится, смотрит под ноги, а в карманах руки в кулаки сжимает. К библиотеке шагает тяжело, но напористо. Словно против метели идет. Он ступает ему навстречу, так же как делал уже тысячи, миллионы раз до этого, вперед себя теплый, нежный ветер отправляя. А тот будто с цепи срывается, как к настоящему хозяину рвется. Сразу же в пряди вплетается, уходить не хочет. Он улыбается понимающе, сам то же чувствует. Останавливается на расстоянии пары шагов и мягкий взгляд на него направляет. Закутанная в черное фигура расправляется, над ним слегка возвышается. Смотрит враждебно, исподлобья, а он ему улыбается радостно, да так искренне, что глаза зажмуриваются сами. Протягивает руку и всю душу перед ним нараспашку раскрывая зовет за собой: — Здравствуй, я Ким Тэхен. Позволь я покажу тебе, что такое счастье.