Счастье - это ты

— Дьявол, опять ты, — сжимает зубы со всей силы, цедит сердито и пытается мимо пройти, будто бы не замечая. — Да, я. И не дьявол вовсе, а Ким Тэхен, — парень, совсем что мальчишка, легко следом ступает. Словно ветром несомый, как будто бы даже ног от земли не отрывает. С Чонгуком вроде почти одного роста, а через плечо заглядывает словно крошечный котенок. — Отвяжись от меня, — Чонгук на него не смотрит, бешенство сдерживает. Руки чешутся разве что придушить назойливого сокурсника, но он держится. Ради всего святого, со слов Джина, держится. — Почему ты от меня бежишь? Я ведь тебе нужен. Я помочь хочу. Только позволь мне, — снова руку протягивает, хочет на ходу бульдозер развернуть. Чонгук от прикосновения уходит и даже Тэхена не задевает. — Не надо меня трогать. Я не хочу тебя бить, ты задохлик такой, что от одного толчка сломаешься, а мне потом с твоим бешенным братом разбираться. Отвали от меня по-хорошему. Мне твоя помощь ни в чем не нужна. Иди с другими в свои игрушки играй, от тебя большая часть универа фанатеет, что же ты ко мне пристал-то, — говорит сквозь зубы, взгляд, уставший от собственной злости, прямо вперед на дорогу. — У меня нет братьев. Я никому здесь больше не нужен. Только тебе. Я ради тебя вернулся. Только руку мне протяни, и я помогу. Тебе станет легче, я обещаю, — голос мягкий и такой нежный, словно бархатцы. А Чонгук настолько устал, что в этот голос бы провалиться как в теплые простыни и закрыть уже наконец-то глаза, но он упрямо идет вперед. До следующей пары десять минут. — Оставь меня в покое, Ким Тэхен. Ты мне не нравишься. Вот совсем. Я едва тебя перевариваю, мне от одного твоего лица тошно становится. Привалил ты сюда снова дурью маяться и остальных придурков за собой утягивать — флаг тебе в руки, делай, что душа пожелает. Меня не трогай, я таких как ты всей душой ненавижу. Стоит только голову твою за поворотом увидеть, как день сразу портится. Я терпеть тебя не могу. До тебя это совсем не доходит? — останавливается резко, а Тэхен за ним один в один поспевает. В карих глазах столько наивного благородства, светло русые кудри на ветру колышутся, словно пшеничное поле. Разве что клюв просительно не раскрывает, а так один в один — новорожденный цыпленок. — Ты полюбишь. Сейчас ты просто не можешь любить, но это не твоя вина. Когда позволишь себе помочь, я научу тебя этому. Ты снова будешь счастлив, как и должен был быть всегда. Это ведь я виноват, что ты таким стал. Позволь мне все исправить, — руки тянет. Словно в объятие заключить хочет, все тревоги одним прикосновением прогнать. Навсегда печаль из души выгнать. — Ты виноват? Так это все-таки правда. В таком случае я еще сильнее не хочу тебя даже случайно на кампусе видеть. Мне все равно, что там у вас с Джином произошло и какие вас связывают отношения. Меня это не касается, я роль ревнивого бывшего парня исполнять никогда не собирался. Отвали от меня. Если думаешь, что я буду лезть в ваши отношения, то можешь расслабиться. Забирай его полностью. Мне только легче станет, — кровь в венах закипает и грозит ядовитым фонтаном выплеснуться из открывшихся ран. Он разворачивается и чуть ли не бежит подальше от этого проклятия, именуемого Ким Тэхен. Все бы на свете отдал, чтобы он исчез навеки и старшего с собой забрал. Мало ему было унизить Чонгука тогда, годы назад и каждый день их дружбы последние пятнадцать лет. Ведь это он наверняка Тэхена подослал. Вот только для чего? Благословения для них просить? Пускай. Пусть делают, что хотят. Чонгук им это благословение с улыбкой в лицо выплюнет и даже не поморщится. Пусть творят, что вздумается. Ему-то уже давно все равно. Он уже два года как пеплом осыпался и как его на самом дне оставили, так там жалкой кучкой и лежит. *** — А ты весь в делах, как я вижу. Да, преподаватель Ким? — в голосе ухмылка, но на лице обычное безразличное выражение. Мятноголовый музыкант устанавливает аппаратуру, но время подколоть старого друга найдет всегда. Джин выглядит запыхавшимся, что его только красит. Растрепанные волосы и стекающие по шее одинокие капли пота добавляют плюс сто к обычному шарму. Преподаватель это прекрасно понимает и не упускает случая как бы невзначай запустить руку в волосы, откидывая их со лба, чем только всех вокруг отвлекает. — Да черт бы побрал этот фестиваль и надо было еще со всеми днями открытых дверей его совместить. Мало того, что я как часть академического состава обязан участвовать в организации весеннего фестиваля, так они еще решили поиздеваться и доверить мне кураторство на дне открытых дверей. Я тут зашиваюсь, между прочим. И лекции с семинарами тоже никто не отменял. Я словно на трех работах впахиваю, а платят только за ту, которая самая неквалифицированная, — Джин на друга даже глаз не поднимает, что-то выискивая в кипе бумажек. Голос уставший, а руки мелко подрагивают. Несмотря на полную возмущения речь, старший не на шутку измотан. — Ну-ну, заканчивай бубнеть. Тебе хотя бы платят, а я тут на добровольно-принудительных работах. Как будто на музыкальном больше никто не учится, — Юнги переживает, но показывать этого не будет. Джин заботу не примет, слишком одержим своей ролью «старшего». Вот и приходится только колкие замечания подкидывать и меряться несчастиями. — А, это я тебя порекомендовал, — бросает словно невзначай, как бы между прочим. Юнги на секунду застывает, не понимая, ему злиться или быть благодарным. Решает сохранять нейтралитет и после секундной заминки продолжает настраивать аппаратуру. — Спасибо, конечно. Но кто тебя просил? — голос бесцветный, бережет свою пустоту внутри. — Подумал, что для тебя это будет неплохим способом отметиться в университете в качестве «хорошего» студента, а не местного клубного диджея. Тебе еще магистратуру заканчивать и если захочешь потом пойти в аспирантуру, то тебе желательно иметь репутацию почище. Хотя, если хочешь знать мое мнение, я в принципе не понимаю, зачем тебе академические титулы. Ты композитор, продюсер и диджей. Для чего тебе еще и звание доктора наук — для меня загадка, — наконец отрывает незаинтересованный взгляд от бумаг и переводит на подозрительно сощурившегося Юнги. — Ну, мнение твое я знать не хотел вообще-то. И в принципе это не твое дело, какие титулы и для каких целей мне нужны, — хмыкает с легким раздражением и снова отворачивается, а Джин пожимает плечами и устало вздыхает. — Да что с вами обоими. Стоит мне слово сказать, как вы тут же ощетиниваетесь. Раньше такого не было. Я же ваш хен, почему мне даже нельзя вам что-то посоветовать, — с легкой обидой и с самым настоящим, живым непониманием всего происходящего. Джин настолько свято верит в благость своих намерений, что мятноволосый не может найти в себе силы даже буднично ему нахамить. — Потому что все изменилось, Джин. Ты изменился, я изменился и больше всех изменился Чонгук. Я все пытаюсь это тебе втолковать, но ты словно предпочитаешь оставаться слеп и глух к очевидному. Я тебя не виню, ты всегда был и остаешься для нас хорошим хеном, на которого можно положиться. Только вот мы переросли уже детсад — ясельную группу, а ты почему-то все пытаешься вытирать нам слюнки и менять подгузники. Слава всем богам, что я еще какой-то более-менее взрослый вид в твоих глазах имею, а вот Чонгука жаль. Ему ты разве что соску еще в рот не засунул. Но в общем не бери в голову, ты все равно пропустил мимо все мною сказанное, — Юнги и сам уже устал раз за разом повторять одно и то же с надеждой одержимого, что однажды в самый лучший день за всю жизнь — оно достигнет своего адресата и будет понято. Пока что Джин лишь игнорирует и хмурится. Как назойливую муху отгоняет от себя жестокие, но правдивые слова. Пока что Джин еще не готов принять реальность такой какая она есть — где он уже давно перестал быть кому-то нужен. *** — Поставьте баннер справа от стола, а вывеску нужно подтянуть выше. Ориентируйтесь на другие столы и будьте добры в этот раз все сделать как положено. Не вижу никакой проблемы все расставить правильно с первого раза. И поживее, украшение зала — наименьшая из наших забот, — президент сердито выдыхает. В очередной раз поражается бесполезности всей этой массы студентов. Они мало чем должны были отличаться от него самого, но вот только без его строго присмотра в зале мгновенно бы воцарился хаос, который он и так с трудом сдерживает. В такие момент как никогда громче в голове отзываются голоса младших «зачем тебе все это нужно». И правда. Зачем? Намджун придирчивым взглядом в очередной раз окидывает зал, в котором будут представлены все факультеты на весеннем фестивале и издает усталый вздох. Сколько бы он не пытался исправить этот кошмар, все равно ничем иным кроме как «страшным сном дизайнера» его назвать было нельзя. По какой-то совершенно ему непонятной причине каждый факультет старается сделать свой стенд уродливее всех остальных. Возможно, это какое-то своеобразное состязание, в которое его никто не посвятил. — Здравствуйте, мистер президент, — голос звонкий и свежий как первая летняя гроза. Звук откуда-то снизу из-за левого плеча. — Чимин, у тебя какое-то дело ко мне? Если нет, то будь добр не отвлекать. Как видишь, я занят, — Намджун к нему не поворачивается. Много чести. К тому же младший редко приходит по весомой причине. Во вселенной пепельноволосого президента он что-то вроде назойливой мошки, которая летает вокруг и требует внимания. — Как здесь все уродливо, — дизайнер к пренебрежительному отношению уже давно привык. И давно привык не показывать, что его это ранит. Окидывает зал насмешливым взглядом и присвистывает от открывающегося вида. — Да. Людской вкус не перестает удивлять, — минутная заминка и гениальная идея вспыхивает в его голове. — Ты можешь мне пригодиться, Чимин. Эстетическая составляющая как раз по твоей части. Займись этим. Впусти свежего воздуха, как ты это умеешь. Разрушь здесь все и вновь оживи. Дарую тебе эту возможность вспомнить, кто ты есть на самом деле под всей этой блестящей шелухой. И не разочаруй меня. Чимина словно под дых со всей силы бьют. Весь воздух из легких выбивает. В очередной раз. Простая игрушка для развлечения. Удобный инструмент для решения проблем. Снова и снова он ничего кроме полезной собачки на привязи. И ведь во всем этом только его вина. Смотрит в стальную спину глазами, в которых разве что обида через край не переливается. Смотрит и дышать не может. Верить не хочет, но и не верить не получается. Ведь разве что-то изменилось? Разве это для него сюрприз? Скованное колючей проволокой сердце только тихо ноет и уже даже пощады не просит, а Чимин не вырвавшиеся слезы сглатывает и так, словно ничего боль не причиняет, улыбается самому себе. Уверенно, самодовольно. — Конечно. Это уродство меня лично оскорбляет. Очень мило с твоей стороны оказать мне такую честь, — внутри столько яда, что разве что реверанс тут перед ним не исполняет. Но всю горечь и обиду внутри топит, бушующему шторму вырваться не позволяет. А какой смысл? Ведь от Намджуна холод такой, что океан льдом сковать может. А он в ответ даже не говорит ничего, просто довольно кивает. Разворачивается на 180 градусов. Ни одного лишнего движения, выправка армейская. Окидывает младшего незаинтересованным взглядом и широким шагом направляется на выход из зала. Обязанность передана и можно больше такой мелочью голову не занимать. А Чимин смотрит ему вслед и разве что думает, для Намджуна он значения имеет еще меньше, чем этот уродливый зал. *** Ледяной воздух на вдохе заполняет легкие. На выдохе — скованные морозом воздух не выпускают, но лишь сдавливают спазмом изнутри. На улице расцветает весна, но внутрь него она не проникнет. По венам не побежит, в сердце первым галантусом не распустится. У него весна только в глазах отражается, но теплом не делится. Последнее следствие любви из еле живого тела уносит, легким ветром последние крохи вытряхивает. В глазах жадных и горячих отражается давно потерянный образ далекой и забытой нежности. А на губах горечью застыл последний подаренный поцелуй западного ветра. Хосок за Тэхеном только лишь наблюдает. Не в его силах младшего домой вернуть, снова под свое крыло забрать, и потому он лишь присматривает. Глаз с него не сводит. Если б только мог — свой южный жар ему бы отдал, навеки заставил защищать. Но потерянный друг, брат, любовник, кем бы он ему ни был — даже взглядом лишним не одарит. Если на Хосока смотрит, то только лишь вскользь. Он ему меньше всех интересен. Хосок знает, для чего Тэхен вернулся. Прекрасно понимает, кого он ищет. Но волнует его лишь тот факт, что он, Хосок, для него значит меньше, чем опавший лист под ногами. Он внутри не пуст, потерянный дар от Тэхена требовать не может. Сам же более всех и виновен, но злиться не перестает. И никогда не перестанет. Для него каждый день, что ласковый взгляд русого кудрявого мальчишки не на него направлен — пытка. Для него каждый, кому тепло и нежно улыбнулся вестник весны — заклятый враг. И пускай жжется в груди осознание, что он для Тэхена словно все эти несчастные студенты, всего лишь очередной слуга у его ног, миллионная жертва голоса нежного что бархатцы. Хосок этот злой голос слушать не будет. Его с Тэхеном много большее связывает. Тысячи и тысячи лет вольного полета, горячих объятий, слов жарких как египетская пустыня. И пускай сейчас он даже имени его не вспомнит и ласковое прикосновение скорее обожжет, чем согреет, Хосок верит, что все вернется на круги своя. Они снова станут теми, кем и суждено быть. Все грехи будут отплачены, и нежный весенний ветер вернется домой, где он непременно будет ждать с объятиями гостеприимными как июльское солнце. И тогда Тэхен вспомнит наконец. Хосок смотрит, как тонкая фигура, укутанная в объемный белый шарф, да так, что только облако русых кудрей виднеется, стоит неподвижно у подножия здания библиотеки. Они каждый на своем месте словно безжизненные экспонаты светлого весеннего дня застыли на целую вечность, казалось бы. Но вот тяжелая дверь библиотеки открывается, выпуская в мир студента, который мрачностью своей посоперничать мог бы с февралем. Невесомый порыв ветра срывается прямиком в его нераскрытые объятия. А следом за ним и Тэхен.