Счастье - это ты

— Может быть, ты меня хотя бы выслушаешь? — спрашивает не на ходу даже, а на бегу. Чонгук от него чуть ли не рысцой пускается, стоит Джину на горизонте объявиться и рот открыть. — Не хочу я с тобой разговаривать. И слушать тебя не собираюсь, — в ответ только рычит, глухо лает. Скоро накинется и разорвет на куски от злости. Чонгук как дикое животное — нервный и уставший. — Остановись, господи! На секунду хотя бы! Что с тобой происходит?! — хватает за локоть и грубо дергает. Джин никогда прежде не был с ним груб. От неожиданности Чонгук почти падает, но старший конечно же ловит. На изнеможённом лице ядовитая усмешка. Наконец-то он для Джина не запретный музейный экспонат. Неужели до него даже дотронуться позволительно. Касание жестче чем необходимо, чтобы смахнуть пыль с бесценной фарфоровой статуэтки выбивает из колеи. Чонгук сам даже подняться не в силах. Послушно цепляется за сильные руки и встает на ноги. Уже крепче. Больше не бежит. Смотрит глаза в глаза. А там только непробиваемая стена сочувствия и волнения. Так тошно, аж сплюнуть тянет. — Остановился. Что тебе? — взгляд опускает. На все это сил уже нет. Никогда не было. — Чонгук, объясни мне, что с тобой происходит? Ты сам не свой в последнее время. Если у тебя какие-то проблемы, то мне бы хотелось быть в курсе. Ты ведь знаешь, что я всегда готов тебе помочь с чем угодно. Но как я могу это сделать, если ты со мной даже не разговариваешь? — в голосе неподдельная тревога. Ким Сокджин может скрыть что угодно, кроме своего отношения к младшему, от которого у того разве что неприятно зудит под кожей. Чонгук сжимает челюсть, ногти впиваются в кожу. Ему так сильно хочется сорваться. Он слишком устал все это выслушивать раз за разом, пытаться что-то объяснить. Скрывать свое безмолвное отчаяние. Чонгуку это все уже осточертело, но он сжимает зубы, изо всех сил давит. Из последних сил держится, чтобы только больнее ему не сделать в очередной раз. Чонгук Джина умеет кромсать профессионально. Старший слишком легкая мишень и всегда с благодарностью и мягкой улыбкой готов принять на себя удар, но вот только Чонгуку это не нужно. Никогда нужно не было. Он истекающего кровью Джина видеть не желает, алую жидкость с собственных рук смывать не собирается. — Ничего не происходит. Не понимаю, о чем ты говоришь, — цедит тихо, все так же смотрит в пол, а на ладонях уже открытые раны. Играют в молчанку, в глухой телефон. — Зачем ты так со мной? — так же тихо в ответ. Голос сочится болью, в глазах ее, наверное, столько, что с океаном не сравнится, но Чонгук не смотрит. Не смеет. — Я знаю, что ты меня винишь. Я сделал тебе больно однажды. Очень больно. Но ты меня с тех пор не перестаешь наказывать. Я знаю, как много это значило для тебя. Знаю, что я натворил. Но, Чонгук, я уже сделал все, что мог. Мне больше неизвестны способы, как свой грех отмолить. Я не хочу тебя терять. Я просто не смогу. Скажи, что мне сделать? Чего ты хочешь от меня? Еще секунда и у Чонгука зубы мелкой пылью на землю осыпятся. Челюсть свело от усилий. Он хочет закричать, зареветь. У него внутри выжженное поле, но огонь почему-то не потухает, а только сильнее разгорается. Ему необходимо Джина за грудки схватить и трясти так сильно, чтобы он навсегда его имя позабыл. Чтобы оно сухими листьями с его губ опало и больше никогда не распустилось вновь. Но он не делает, со сжатых в кулаки рук на пол одна за другой капают крошечные багровые капли. Чонгук его понимает, каждое слово душой впитывает. Он его тоже потерять не может. Джин Чонгуку дорог. Чертовски важен. Он за него без единого сомнения умереть готов, вот только ему это не нужно. Никогда нужно не было. За Джина ему приходится жить. И это уже гораздо тяжелее. — Исчезни. И Ким Тэхена с собой забери. Больше я от тебя ничего не хочу, — слова жестокие и лживые. Сокджину они как очередные порезы бритвой на коже. — Причем тут… — фразу закончить не успевает. Аромат цветов врывается неожиданно из распахнувшегося окна в коридоре на третьем этаже филфака. Сквозняк вновь вырывает у мимо проходящих студентов бумаги, шаловливо раскидывает их по полу и до того хмурый проход оживает. За плечом старшего Чонгук замечает невесомо легкие русые локоны и где-то в районе груди начинает жечь. Он мысленно выругивается, но на лице самодовольная ухмылка. — А вот кстати и он. Звезда нашего заведения. Пришел видимо за своим любимым преподавателем. Ну что ж. Не буду вам мешать, — разворачивается резко и быстрым шагом уходит в противоположную от знаменитого старшекурсника сторону. — Чонгук! — только и успевает крикнуть ему вдогонку Джин, но младший не останавливается и исчезает на лестничном пролете. Он бросается за ним. Наблюдающий всю эту сцену Тэхен смотрит им вслед и одними губами шепчет, смакует: «Чонгук». *** — Хорошая работа, — слов минимально, но и этого более чем достаточно. Удовлетворённый кивок словно медом по сердцу и Чимину становится легко. Сердце начинает биться чуть свободнее. Он работает над дизайном зала так будто от этого зависит его жизнь, и в этом есть своя доля правды. Ведь для него одобрение старшего все равно что она самая. По крайней мере весь ее смысл. Чимин довольно оглядывает результат. Он хорошо потрудился и заслужил гораздо больше, чем пару сухих слов, но ледяной президент на большее не расщедрится, и третьекурсник радуется тому, что имеет. Он смотрит на пепельноволосого старшекурсника с преданностью щенка и разве что не молит, чтобы тот его по загривку потрепал. До слов не опускается, но по одному взгляду все ясно. Намджун для Чимина — недостижимое божество, могущественная рука которого едва ли способна приласкать, но вот уничтожить может. С легкостью. Играючи. — Проверь остальную территорию университета. Убедись, что все выглядит гармонично. Если надо — исправь. Рассчитываю на тебя, — разворачивается и на секунду взгляд ловит. Черные глаза за прозрачными стеклами очков презрительно сужаются, но в следующее мгновение вновь принимают свое незаинтересованное выражение. В глазах Намджуна — Чимин заслуживает разве что презрения за свою преданность. Тяжелая рука недосягаемого божества обрушивается на его маленькое тело, погребает под собой. Сжимает ладонь и вместе с тем его сердце в плену колючей проволоки. Чимин своей любовью давится, но выкашлять не может. Намджуну его боль неинтересна, и он уходит, оставляя младшего биться в предсмертных судорогах, которые продолжаться будут вечность. За спиной раздаются насмешливые аплодисменты. Чимин затравленно оборачивается и на лице расцветает бешенство. Красноволосый капитан баскетбольной команды подходит неторопливо, губы искривлены веселой ухмылкой. — Поздравляю, Чи! Сегодня ты еще более жалок, чем обычно. Не думал, что это возможно, но ты продолжаешь пробивать дно. Отлично! Так держать! — Хосок останавливается в трех шагах от дизайнера и ободряюще поднимает большой палец. На лице только яд, а в глазах сожаление. — Заткнись. Какого черта ты здесь забыл? — слова выплевывает сердито, но в результате всего лишь тявкает как маленькая злая собака. Голову задирает высоко. С того дна, на которое ради Намджуна опускается, на всех остальных он все равно смотрит свысока. — Ну, не рычи. Я вообще-то за президентом пришел. Но тут ты так перед ним растекся, что мешать не захотелось. Поражаюсь тебе, Чимин. Ты самый злобный высокомерный индюк, который мне когда-либо попадался, но рядом с этой ледяной глыбой будто ласковый щенок. Неужели это то, что любовь делает с тем диким штормом, который у тебя в душе бушует? Жалкое зрелище, честно говоря. А еще смешнее, что ты ведь сам во всем виноват. Сам в эти морозные силки угодил, — Хосок на самое больное давит, нарывающую рану палкой расковыривает. Чимин только челюсть сжимает. Правда глаза колет. — Всю жизнь меня этим долбить будешь? Да, сам напросился и теперь с этим как-то существую. По глупости своей полез куда не нужно было и угодил в эту ловушку. Знаю. Я сам это прекрасно знаю. От этого легче как-то не становится. Все сказал? Проваливай тогда. Дай мне насладиться жалостью к себе в одиночестве, — платиноволосый слова с улыбкой надрывной выплевывает. Опустить его ниже у Хосока не получится — дальше некуда. — Я тебе сочувствую. Любовь не должна унижать, от нее льдом не сковывает, дышать сложнее не становится. Такою любовь быть не должна. Но ведь я говорил тебе, что он чувствовать не способен, в нем все давно застыло. Он все равно что айсберг. Я предупреждал к нему не соваться. Но тебе ведь мало нас было, тебе хотелось свою гордыню потешить. Доказать самому себе хотел, что никто перед тобой не устоит. И ты ведь прав был, он не устоял. Вот только делиться не в его правилах. И посмотри, где ты теперь. У самых его ног, обездвиженный, даже голову приподнять не позволяет, — Хосок смотрит мягко, в голосе тоска. Он Чимина помнит таким, каким ему должно было быть — свободным. То, что от младшего осталось разве что по кусочкам не рассыпается. Чимин ухмыляется горько. Жалости ему не нужно. Сам себя в ней утопить может. — Не надо, Хо. Не думай обо мне. Я не знаю, с кем из нас двоих любовь хуже обошлась. Меня она к себе стальной цепью приковала и вздохнуть не дает, подле себя держит. Не отпускает. Но ты… Твой возлюбленный тебя сам оставил. Весь мир тебе предпочел. За собой даже позвать не захотел и имя твое с губ своих стер. Не жалей меня. Не стоит. Меня на колени силой поставили и стальной цепью удерживают, а ты сам послушно опустился, ноги ему целовать готов, слезами своими омывать. Вот только ему не нужно. Никогда нужно не было, — Чимин на самое больное давит, нарывающую рану палкой расковыривает и улыбается сочувственно. На этом дне они вдвоем, и они квиты. *** — Моя студия вам не комната отдыха и не исповедальня. Если есть что сказать, то говори уже, — Юнги раздражен. Он поворачивается на стуле к мрачно сидящему сзади на диване Чонгуку и ждет ответа хоть какого-нибудь. — Хотя бы ты не дави. Я просто хочу посидеть в тишине, — взгляд темнее самого крепкого американо, который уже, наверное, течет по венам второкурсника. Откидывается на спинку и устало запускает руки в волосы. Изнеможение крайней степени. — Сиди где-нибудь в другом месте. Иди в архив свой заройся, или в библиотеке снова сиди сычуй. Моя-то студия тебе зачем? — мятноволосый ворчит, но ответа на самом деле не требует. Сам прекрасно понимает, почему только в его пещере Чонгук может по-настоящему спрятаться. И от кого. — Да уйду я, уйду. Еще полчасика дай отдохнуть, — глаза сами закрываются и сознание выцветает. Чонгука здесь уже нет. Юнги тяжело вздыхает и разворачивается обратно к аппаратуре под глубокое и ритмичное дыхание друга. Он уже даже не злится и давно не обижается. В какой-то момент становится все равно, что столь необходимое ему личное пространство не существует для этих двоих. Как он может иметь что-то против, если в его крошечной студии Чонгук урывает свои спокойные полчаса сна, а у Джина наконец-то все маски спадают, и усталость многотонная из глаз вытекает? Он для своих друзей давно уже не человек, а скорее убежище. Всегда выслушает, даст совет, поставит голову на место и просто промолчит. Ведь он видимо последний из них не разучился молчать без агрессии. Юнги натягивает на голову наушники и пытается сбежать в тяжелых битах. Творит музыку, а на деле чужую чернь из души вытаскивает и на ноты накладывает. Когда он в этой комнате не один, то и внутри кто-то другой живет. Место, которое изначально Юнги предназначалось теперь кишит невысказанной злостью и напряжением. Отдает архивной сыростью и горьким кофе. Он зубы сжимает и терпит. Не ради себя, конечно. Ради себя он никогда ничего не делает. Ради Чонгука терпит. Ради Джина терпит. Себя из собственного тела выталкивает и их впускает, утешает, успокаивает. Берет на себя ответственность и пытается все исправить. Дружбу, по швам трещащую, починить старается. В глубине души надеется, что все еще можно вернуть. Что однажды все будет как прежде. Ему снова станет легко, чужие тревоги перестанут горло изнутри сжимать, забитые отчаянием легкие вновь смогут чистый весенний ветер вдохнуть. Он надежду лелеет и зубы сжимая, терпит. Экран телефона беззвучно загорается. Короткое имя и сухие буквы сообщения кричат громче, чем разрывающие голову биты. «Я знаю, что он у тебя и он не хочет меня видеть. Я не понимаю, что происходит. Юнги, поговори с ним, пожалуйста. Я не могу его потерять. Я не знаю, что мне делать». Юнги с сожалением оглядывается на мирно спящего Чонгука. Во сне его всегда нахмуренное лицо расслабляется, и он снова кажется тем беззаботным круглоглазым ребенком, которого иначе чем Куки и не назовешь. Пока Чонгук спит, Юнги может даже позволить давно забытой подавленной нежности снова о себе напомнить. Ему бы сейчас по щеке его провести, волосы со лба откинуть. Как в детстве под одеяло забраться и прижаться всем телом, ногами обвиться и, носом в макушку уткнувшись, заснуть под ритмичное биение сердца. Только вот малыш Куки вырос давно и теперь к нему даже прикоснуться нельзя. Юнги руку одёргивает, ближе, чем нужно не приближается. Джин думает, что Чонгук только от него отдалился. Только его больше к себе не подпускает, а с Юнги все тот же, что и прежде. Но Юнги, свернувшийся в кресле, обхвативший колени руками, на спящего Чонгука смотрит и как никогда ясно понимает, что того рядом нет. Он давным-давно от них всех ушел, где-то в глубине себя заточил, под страхом и одиночеством похоронил. Чонгука здесь уже нет. *** — Чонгук, — из его уст тяжеловесное имя летит легко как первый весенний ветер. Слово из шести букв медовым запахом пропитано и теплом отдает. Хозяина своего находит и о бетонную стену разбивается, но уже не безрезультатно. После себя трещины еле заметные оставляет. Невесомый как ветер и легкий как весна Ким Тэхен смотрит на обернувшегося младшекурсника с расстояния нескольких шагов. Ближе не подходит, не рискует. От студента таким нервным раздражением тянет, что все пространство вокруг застывает и инеем покрывается. Тэхен смотрит и молчит, каждую черточку впитывает. Уставшие глаза, глубоко залегшие мешки, сжатые челюсти и напряжение. Весь Чонгук — сплошное напряжение. — Что тебе от меня надо? Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? Хватит ходить за мной как бездомный щенок. Я уже говорил, как к тебе отношусь и твое преследование никак это не изменит. Тебе нужен Джин, поздравляю. Забирай его. Меня не трогай. Неужели это так сложно, — несколько широких шагов и Чонгук уже нависает над третьекурсником. Тот всего на пару сантиметров ниже, но рядом с Чонгуком словно крошечный. Слова уже не выплевывает сердито, скорее устало. Не спора ищет, а покоя. Одиночества. — Я искал тебя и нашел. Ты мне нужен, а я нужен тебе. Вот и все. Тебя зовут Чонгук, а я Тэхен. Приятно познакомиться, — несет бред, но с таким видом, словно все самые очевидные вещи в свои слова вложил. Протягивает руку, но не ладонь пожать хочет. Накрывает ладонью напряженное плечо и чуть сжимает. Приятное тепло проникает под пальто и дальше по всему телу. Согревает. Чонгук чужую руку стряхивает и вздрагивает, весеннюю ласку прогоняя. От кудрявого мальчика с бесконечно нежными глазами отшатывается. — Мне все равно, кто ты. То, что ты откуда-то вытащил мое имя не делает нас знакомыми. Оставь меня в покое, преследуй кого-нибудь другого, — Чонгук от отчаяния едва не воет. Объяснять что-то настырному старшекурснику совершенно невозможно. Его слова до него не касаются, мимо пролетают. Он продолжает ходить за ним, по пятам следует и что-то втолковать пытается. Его слова для Чонгука смысла не имеют, они словно ветер в лицо ему задувают, только раздражая. — Пойдем со мной. Позволь мне тебе помочь. Почему ты сопротивляешься, зачем бегаешь от меня? Я только ради тебя вернулся, и продолжу возвращаться год за годом. Всегда туда, где будешь ты. У меня по-другому не получится. Я бы может быть и хотел тебя в покое оставить, но ведь это не мое решение. Мы связаны, я перед тобой в долгу и пока его не выплачу, уйти не смогу. Поэтому позволь помочь тебе, позволь вернуть то, что тебе принадлежит. И тогда я исчезну навсегда. Больше тебя не потревожу, — Тэхен шаг в сторону Чонгука делает, всем своим существом к нему тянется, достучаться пытается, руки протягивает. Чонгук от него разве что в ужасе не сбегает. Его слова смысла не имеют. Какой-то болезненной одержимостью отдают. Ему его самого напоминают. Чонгук застывает, вспоминая такого же мальчика с глазами преданностью переполненными. Так же руки тянул, на судьбу уповал, шаг за шагом следовать был готов. А потом о реальность разбился. — Что ты хочешь мне вернуть? Ты у меня ничего не отнимал. Если ты говоришь про Джина, то не стоит. Он не вещь, чтобы им в возврат-обмен играть, — Чонгук в первый раз на Тэхена прямо смотрит без злости, неоправданной агрессии. С пониманием даже, может сочувствием. Тэхен же на него в ответ с непониманием. — Я не знаю, что у тебя забрал, но могу вернуть, если ты позволишь. Это не человек и не вещь. Что-то другое, невесомое, но безмерно важное. Такое дорогое, что ни один человек на ветер не выкинет. Настолько драгоценное, что украсть бы каждый был рад. Вот и мне кажется, что я когда-то давно украл, а может просто одолжил. Уже не знаю. Но хочу вернуть. Тебе без этого тяжело, ты жить не можешь. Не хочешь, но продолжаешь. Если позволишь вернуть, то сможешь ее полюбить. Себя и других простить. Станет легче, я знаю. Чонгук слова его не понимает, но слушает внимательно. Тэхен говорит так, словно и правда верит, что помочь ему может. Чонгук тяжело вздыхает и принимает первое доброе решение за последние два года. — Хорошо, я согласен. Верни, что бы это ни было. А про себя думает: «Только потом исчезни».