Счастье - это ты

— У вас что такой приказ от ректора — преследовать меня во что бы то ни стало? — Чонгук на стол президента студенческого совета опирается устало. В ледяные черные глаза за прозрачными стеклами смотрит так, как больше ни один в этом университете — нагло и с насмешкой. — Чон Чонгук, мне совершенно не доставляет удовольствия необходимость с вами разговаривать. Но в чем-то вы правы. Ректорат действительно очень настаивает на вашем участии в весеннем фестивале, что мне совершенно непонятно. По моему мнению, гораздо логичнее было бы настаивать на вашем исключении, — Намджуну до высокомерия младшекурсника никакого дела нет, разве что под кожей ладоней неприятно зудит от ухмылки на сером от усталости лице. — Как хорошо, что ваше мнение ничего не значит, уважаемый президент. Джину я уже говорил, а сейчас скажу и вам. В этом идиотском фестивале я учавствовать не собираюсь, можете запихнуть свое щедрое предложение в определенное место. Я в университет поступал не для того, чтобы развлекать скотину. Если у ректората столько свободного времени, лучше бы поработали над повышением средней успеваемости, чтобы я не являлся единственным приличным студентом в этой шарашке. До свидания, президент Ким, — Чонгук ответа старшего не дожидается, вылетает из кабинета студсовета и захлопывает за собой дверь. Не то, чтобы он злится, просто выдохся. Существование на одном кофеине плодотворно на его нервную систему не влияло. Сделав всего пару тяжелых шагов по коридору экономического факультета, Чонгук уже сожалеет, что нахамил Ким Намджуну. Не потому, что тот является главным студенческим авторитетом, с мнением которого на самом деле считается ректорат и конечно же вовсе не потому, что боится его или серьезных последствий своего неумения подбирать выражения. Нет, единственное, что его действительно волнует — это то, что раз у президента не вышло его переубедить, то ректорат скорее всего снова пошлет Джина по его душу, потому что в этой шарашке на самом деле нет ни одного студента с успеваемостью настолько высокой. В этом университете только у Чонгука помимо учебы больше нет никаких якорей. Джину придется снова прикопаться к нему и не то, чтобы старший хоть как-то попытается избежать этого. Чонгук тяжело выдыхает и разворачивается в обратном направлении. В этом здании свои дела он еще не закончил. Он мрачно останавливается перед дверью в кабинет студсовета и не может поверить, что нежелание видеть Джина для него в этот момент гораздо сильнее отвращения от того, что он собирается сделать. Открывает дверь без стука и с угрюмой решимостью на лице шагает к столу президента, который только мимолетом бросает на него взгляд, в котором ни капли удивления. — Хорошо. Побуду шутом на вашем празднике жизни. Оставьте меня только в покое, — смотрит перед собой. Унижаться перед Ким Намджуном удовольствие сомнительное. На лице же президента вежливая улыбка, из уголков которой яд сочится. Он мотивы Чонгука как на ладони видит и даже немного сочувствует. Даже представить страшно, насколько он должно быть устал от заботы своего лучшего друга, что предпочел перед ненавистным старшекурсником унизиться, лишь бы лишний раз не видеть Джина. — Мы ценим ваше желание к сотрудничеству, Чон Чонгук. Организационные инструкции будут высланы вам на университетский имейл в течение двух дней. Всего хорошего, — в последний раз смеряет его холодным взглядом и переводит внимание на бумаги в руках. Младший для него больше не существует. Чонгук вздрагивает от ощущения ледяного прикосновения у себя под кожей и во второй раз за последние полчаса вылетает из кабинета, но больше не останавливается и как можно скорее покидает ненавистное здание экономического факультета. *** — Мистер диджей, поставьте что-нибудь покруче, — улыбка во все тридцать два, а из глаз жаром пашет. Красноволосый капитан баскетбольной команды у стойки диджея в еще неоткрытом клубе словно в родном доме. — Слушай, что дают, — бурчит в ответ Юнги, но в своих закромах уже ищет что-нибудь поинтереснее. За два года работы в клубе, где Хосок постоянным клиентом, знание вкуса четверокурсника на задворках уже сидит. Включает песню полегче, под которую танцевать хочется, а не побитым псом выть. Они с Хосоком совсем разную музыку предпочитают. — Другое дело, — довольно хмыкает и разворачивается лицом к пустому танцполу. До начала тусовки еще час, но Хосок любит приходить пораньше. Ему в целом пустой клуб нравится больше. Есть, где развернуться. — Ждать тебя сегодня в центре внимания? У меня есть пару классных треков, как раз под настроение, — Юнги на собеседника не смотрит, разговаривать в полупустом помещении больше не с кем, даже сотрудников нигде не видно. Хосок тоже не поворачивается, общаться всегда легче, если не видеть с кем разговариваешь. — Не знаю. Посмотрим, насколько оживленно сегодня будет. Не люблю, когда даже повернуться, чтобы никого не задеть не получается. Я птица вольная, мне нужно чем дышать. Но с Чи сегодня сидеть как-то тоже не хочется, он день ото дня все противнее становится. Совсем с цепи сорвался, — вздыхает с притворным драматизмом, а ухмылка с лица не сходит. Говорит правду, но в слова такие облачает, словно совершенно сердце не тяготит. Юнги в ответ только хмыкает. Он не понаслышке прекрасно знаком с тяжелым характером дизайнера. — Кстати о сорвавшихся с цепи, как там твой дружок поживает? Хмурый еще такой вечно ходит, — Хосок словно невзначай интересующую тему поднимает, почву прощупывает. Делает вид, будто его ничего подобного интересовать по-настоящему не может, но в голове лишь навязчивый образ кудрявого нежного мальчишки, тянущегося к недружелюбному младшекурснику так, словно спасение в нем нашел. До сведенной челюсти и зудящих ладоней навязчивый. — Чонгук? Почему ты о нем спрашиваешь? Господь, только не говори, что он и тебе что-то сделать успел, — руки сами в нервном движении от аппаратуры отрываются и за рукава собственной куртки цепляются, Юнги бросает паникующий взгляд на Хосока, но тот все так же не заинтересован в происходящем. Ленивым взглядом обводит неоновые лампы и бархатные диваны. — Неужели от него столько проблем? — поворачивается медленно с насмешливой улыбкой на жестких губах. — Расслабься, мистер диджей. Мне просто интересно, как ему живется после того, как он святого Ким Тэхена обидел. Как ему по ночам спится. — Плохо. Но Тэхен тут ни при чем. Не думаю, что его терзает совесть, если ты об этом. В конце концов сам Тэхен, по-видимому, обиду на него не держит, и президента вся ситуация тоже как-то несильно волнует, — Юнги заметно расслабляется. Все страшные картины, в которых красноволосый капитан решает неконтролирующему себя Чонгуку отомстить, смывает волной облегчения. Про себя музыкант добавляет, что пора бы перенять немного паранойи от Джина и тоже начать внимательнее за младшим приглядывать. — А тебя то почему это интересует? Не думал, что вы с Тэхеном близки. — Мы с Тэхеном друзья не разлей вода, мне ближе его никого нет. Разве по нам не видно? — ухмыляется все также насмешливо, но в глазах больше веселье не отражается. Только тоска необъятная. Хорошо, что Юнги не видит, больше на собеседника голову не поднимает. — У Ким Тэхена нет друзей, — слова тяжелыми маслянистыми каплями стекают на зеркальный пол, разбиваются о поверхность. Юнги особо смысла в сказанное не вкладывает, задеть никого не пытается. Просто озвучивает то, что и так всем ясно, но никто почему-то не спешит признавать. Хосок его оглядывает с удивлением. За подобные слова он с легкостью мог бы и челюсть сломать кому-нибудь другому. Вот именно, что кому угодно, только не Мин Юнги. С ним можно было только горько согласиться, кивнуть в ответ и промолчать. — Откуда ты такой проницательный, мистер диджей, а? По тебе ведь и не скажешь. Выглядишь как типичный чудной хипстер со своими мятными волосами и огромными очками нулевками. Или ты специально душу старика за этой клоунадой прячешь? Чтобы лишний раз не прикапывались? А, мистер диджей? Ведь ты явно не такой же, как все эти животные вокруг. Ты словно сотни тысяч таких же жизней прожил. С тобой даже спорить не хочется, все равно ты ведь лучше всех все понимаешь, — Хосок больше не улыбается. Со всей серьезностью своего странного собеседника признает. Как равного принимает. Что-то родное в нем чувствует. Юнги от работы не отвлекается, но на губы ложится уставшая улыбка. Он с такими как Хосок слишком легко общий язык находит. С такими странными, что не словами общаются, а отрывками из античных мифов и в глазах которых не одна проигранная война, сотни, а то и тысячи лет странствий и бесконечного одиночества. Таких же потерянных и брошенных Юнги словно бродячих котят подбирает, а потом, когда они за утешением приходят даже жаловаться как-то некрасиво. Сам ведь приручил. Юнги свою тихую грусть в руках лелеет и отвечает еле слышно на выдохе: — Опыт. *** — Чимин! Какую замечательную работу ты здесь проделал. Я видел этот зал до твоего вмешательства и казалось, что это уродство невозможно исправить. Ты и правда волшебник, да? — Джин улыбается ярко, дружелюбно. Во все свое очарование облачился, устоять невозможно. Но платиноволосому дизайнеру на его показушность все равно, он таких как подгнившие орехи ломать привык, за тысячи лет то практики. — Преподаватель Ким, вам что-то от меня нужно? — глаза от своих чертежей не отрывает. Работа над залом проделана колоссальная, но он еще не закончил. Чимин может лучше и сделает лучшее. Важнее этого ничего нет, ведь он от имени президента действует. — Да что нынче за младшекурсники пошли, — обиженно бурчит себе под нос, но оскорбиться не позволяет. Снова улыбку на лицо натягивает. — Почему сразу все думают, что мне что-то нужно? Может, я просто захотел подойти к талантливому студенту и похвалить за приложенные усилия? Может, выразить восхищение захотелось? Ну, не важно. Потому что ты прав, я действительно подошел по делу. Ты не мог бы передать кое-какие бумаги президенту? Я бы занес сам, но мне нельзя сегодня отлучаться, фестиваль и день открытых дверей сами себя не организуют. Нет ну представляешь, в какую ситуацию меня поставили? Я преподаю экономику, но попасть в экономический факультет возможности не имею, — Джин словно вовсе и не преподаватель, а скорее театральный актер. Драматизм у него по венам вместо крови течет и выплескиваясь на поверхность всех окружающих раздражает. — Очень жаль, но я посыльным у президента не работаю. С чего вы вообще решили, что это хорошая идея — просить меня лишний раз видеться с Ким Намджуном? — у Чимина от злости пальцы сводит и карандаш в руках опасно трещит. В том унизительном положение, где он помимо своей воли оказался, не хватает только, чтобы окружающие его воспринимали жалким прислужником всемогущего президента. Гордости у Чимина всегда было больше, чем казалось способно вместить его маленькое тело, и любые удары по самомнению раскаленной лавой из него выливаются, всех на своем пути испепеляя. Сокджин недоуменно волосы на затылке ворошит. — Я думал, вы близки, честно говоря. В моем списке людей, которые без трясущихся коленей и возможно даже добровольно готовы подойти к президенту, только твое имя. Прости, если я ошибся, но мне всегда казалось, что в этом университете ты единственный, кто Ким Намджуна не только боится и уважает, но кому он может даже нравиться, — Джин руки опускает и смотрит на Чимина слишком пристально, словно ответ пытается в малейших жестах прочесть. Не то, чтобы ему было какое-то дело до личной жизни президента или этого маленького высокомерного дизайнера, но за все три года присутствия Чимина в этом университете он, как и подавляющее число студентов, был уверен, что единственная причина, по которой Ким Намджун до сих пор не устроил откровенный террор, заключается в этом самом мальчишке, которого за спиной обозленные студенты прозвали «собачкой мелкой, но страшно злобной». — А я думал, вы близки с Ким Тэхеном. Почему бы вам его не попросить? В отличие от меня он к президенту имеет отношение самое непосредственное. Ах точно, как же я мог забыть. Он, наверное, слишком занят преследованием вашего драгоценного питомца. Или как вы там привыкли к Чон Чонгуку относиться. Лучше за ними побегайте, преподаватель Ким, и меньше размышляйте о личных делах ваших студентов, — у Чимина яд из каждой клеточки тела вытекает, Сокджина растворить мечтает. Как можно больнее сделать, унизить посильнее. За свое жалкое положение всем вокруг мстить готов, но только не тому, кто действительно перед ним виноват. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Меня с Ким Тэхеном ничего не связывает. И конечно же меня совершенно не волнует их несуществующая связь с Чонгуком. А тебе, Чимин, я бы посоветовал аккуратнее подбирать выражения, особенно когда ты разговариваешь мало того, что со старшим по возрасту, так еще и авторитетнее по званию. Я преподаватель в этом университете, Пак Чимин, советую этого не забывать, — в голосе Джина сталь. Он сколько угодно может казаться «своим парнем» и всеобщим другом, но фактом остается лишь то, что он из твердейшего металла состоит и характером может с президентом посоперничать. Кроме Чонгука и Юнги его уже очень давно никто не способен смягчить, под стальным панцирем настоящего увидеть. Чужие стрелы Джин научился отражать мастерски, долгие годы войны с самым близким его сердцу человеком дают свои плоды. Чимин в ответ лишь презрительно усмехается. Ему в свою очередь не привыкать ледяную пустыню в одиночку преодолевать. Жидкий металл в голосе и острый как кинжалы взгляд уже многие сотни лет задеть его не в состоянии. Он февральский мороз за любовь принимать научился, себя самого насильно из стали отлил. — Бросьте, преподаватель Ким. Только слепой не увидит, как вы слюни на золотого мальчика пускаете. Неудивительно, что ваш бешенный Чонгук при первой же встрече беззащитного нежного Тэхена сломать попытался. Я на вашем месте бы внимательнее за другом следил, если не хотите, чтобы один ваш любимый мальчик не убил нового любимчика. И честно говоря, преподаватель Ким, прежде чем любовников менять, моральное обязательство каждого уважающего себя человека — со старым полностью порвать, чтобы он мрачной тучей вокруг не ходил, всем встречным жизнь отравляя и ввязываясь в любую потасовку. С вашего позволения, я это обсуждение постельных дел здесь прерву. Мне вообще-то нужно работать, дел еще невпроворот, — кинув последний отравленный дротик, дизайнер со своими чертежами удаляется, оставляя Сокджина в немом ошеломлении провожать его взглядом. Оставшийся один на один с грубыми словами, Джин зарекается никогда больше к нахальному младшекурснику не подходить. *** — Ты теперь вообще от меня отходить не будешь, да? — Чонгук усталый взгляд кидает на сидящего напротив мальчишку. В библиотеке уже кроме них никого не осталось, до закрытия всего пару часов. — Я хочу узнать, как ты живешь. Кем являешься, — Тэхен заинтересованного взгляда от Чонгука ни на секунду не отводит. На сложенные руки голову кладет и за каждым движением младшего следит. Все проходящие мимо студенты в свою очередь не сводят взгляда с его легкой фигуры, во что бы ни связывало этих двоих поверить не могут. — По-моему, было бы достаточно провести со мной час, чтобы прекрасно это понять. Ничего нового я делать не планирую, завтра пройдет также, и послезавтра, и все последующие дни. Если ты бесплатное развлечение для себя искал, то не к тому человеку привязался, — взгляд на учебник переводит, присутствие Тэхена его уже даже не раздражает. За последние дни так привыкнуть успел, что больше просто не замечает. Он как тенью за ним ходит, но от дел не отвлекает, лишний раз не заговаривает, под ногами не путается. Его словно и нет рядом, есть что-то другое, а что именно Чонгук еще так и не понял. Просто в присутствии Тэхена ему теплее становится, в своих черных свитерах больше от ледяного ветра не ежится, пальцы наконец-то отогрелись и жизни в легких становится не в пример больше. Чонгук рядом с Тэхеном словно оживает, но причины понять не может. На расцветающую весну ответственность перекладывает, а то, что на пути Тэхена цветы распускаются, не замечает. — Мне тебя понять всей жизни не хватит, но время с тобой быстрее пролетает. Мне здесь нравится, спокойно так, словно всегда рядом был, — Тэхен глаза прикрывает и это ощущение в себя впитывает. С Чонгуком рядом находиться на удивление комфортно. В его руках зимние морозы приют себе нашли, а легкие в ледяную крошку раздробил февраль, но где-то глубоко в замерзшем сердце Тэхен себе место выбирает и там маленьким вербовым котиком устраивается, откуда-то изнутри тепло по всему телу разливает, бесконечной нежностью своей старые раны залечивает, на ухо слова утешающие шепчет. Чонгук его пока что не слышит, но Тэхен не сдается и ласковым весенним ветром обещает, что все исправит, счастье туда, где ему и место вернет. А пока просто незаметной тенью, ароматом первых цветом за ним следует, в Чонгуковом спокойствии купается. Чонгук в ответ лишь молча хмыкает и внимательнее в текст вчитывается. «…несомненная победа исторглась из рук, и побеждённые, в свою очередь, побеждали победителей».