Счастье - это ты

— Ты с Джином так и не разговаривал? — голос бесцветный, делает вид, что ему и дела нет до того, что между друзьями происходит. Даже не врет, в конце концов не первый раз между старшим и младшим скорее Холодная война, чем дружба длинною в целую жизнь. — Нет, — Чонгук взгляд на Юнги не переводит, в ветхих, почти разваливающихся бумагах роется. Работа в музейном архиве ему подходит настолько, что с пожелтевшими документами почти сливается. Точно так же на кусочки распадается, с запахом сырости опадает на пол. — Не мое, конечно, дело, но может вам пора бы уже все прояснить? Вы хоть раз за последние два года нормально разговаривали? Так, чтобы без вранья, недоговорок и пассивной агрессии, — Юнги глаз от Чонгука не отрывает, за каждым мелким движением следит внимательно. Деликатные движения тонких пальцев завораживают, Чонгук волнуется только о давно почившем, только с древностью мягко обходится. Рядом с драгоценными трактатами таким нежным становится, что Юнги и сам хочет вековыми чернилами покрыться и в руки ему упасть. — Смело с твоей стороны предполагать, что мы вообще когда-либо умели по-другому разговаривать. Как с ним можно честно говорить, если его настоящего не существует? Одну маску скинешь, за ней другая покажется. Джин ведь и не человек вовсе, больше на куклу похож, — перед глазами у Чонгука образ прекрасный словно картины величайших мастеров эпохи возрождения. С улыбкой мягкой, но до скрипа зубов искусственный, взгляд теплый, а руки лживые. И все лживое, весь с ног до головы лицемерный, ненастоящий, притворный. Юнги отворачивается, на Чонгука за жестокие слова не злится. Юнги лучше всех на свете Сокджина знает, единственный его настоящим видел. А еще Юнги знает, кто Джина в простую имитацию человека превратил, или точнее ради кого тот добровольно всякую искренность в себе выжег. Чонгук едва ли когда-либо понимал, насколько требовательным к старшему всегда был. Свой идеальный светлый образ на него перенес и за всякое несоответствие жестоко наказывал. Раньше свято верил в попытки Джина его образу соответствовать, всем сердцем восхищался, больше всех на свете любил. Настоящего если когда-то и знал, то предпочел прямым выстрелом в сердце убить, а теперь больше своему придуманному образу не верит, презирает, а от Джина больше ничего не осталось. Юнги Чонгука не винит, свою вину скорее видит в этом. Сам Джина от младшего не защитил, сам Чонгуку глаза вовремя не раскрыл, сам за развитием этих неправильных болезненных отношений наблюдал и ничего не сделал. Считай, своими руками Джина в пепел обратил, Чонгука разбил на мелкие осколки. А теперь склеить пытается, заново собрать, оживить. Глупое, отчаянное занятие. Сам же им оружие заряжает, а когда выстрел раздается, у пули на пути встает. — Ты слишком жесток к нему. Он ведь пытается, он тебя так любит. Ему за свои грехи всю жизнь платить придется, я это понимаю. Но он ведь никогда тебе намеренно боли не причинял. Он целый свой мир в тебе видит, а ты его отталкиваешь. Пытаешься из своей жизни прогнать, это как дома его лишить, в единственное убежище запретить возвращаться. Твое дело, Чонгук. Не мне тебе указывать, к кому милосердие проявлять, а кого на казнь вести, но мы все не без греха. В том, что произошло и происходит до сих пор никогда не было его вины больше, чем нашей с тобой, — Юнги на опасную территорию заходит. Никогда прежде он не пытался Джина перед Чонгуком оправдать, всегда только от старшего его защищал. Юнги столько ошибок совершил, что все уже и не исправишь. Хоть что-нибудь бы поправить вышло, то, что от их дружбы осталось спасти. — Он значит для меня не меньше. Только вот если я его жизнь тому назад в душу себе впустил, остаться позволил, как в родном доме принял, то он меня ближе, чем на порог так и не подпустил. Я подбитым псом у него под дверью скулил, на коврике спал, ноги ему лизать был готов, каждую ласку с бесконечной благодарностью принимал, но больше, чем жалкой дворняжкой никогда для него не стал. Я его из жизни своей полностью выгонять не собираюсь, Юнги. Но, по-моему, пришло время и мне его за порог выставить. Я отдал ему слишком много себя и в моей жизни теперь его больше, чем когда-либо меня было. Я устал так жить. Я хочу каждый осколок себя назад, хочу снова почувствовать себя целым. Хочу в собственных глазах быть «Чон Чонгуком», а не «малышом Куки, милым зайчонком Джина», — голос Чонгука тоскливый до сухости в горле и влажности в уголках глаз. К старшему у него в сердце ни капли ненависти и даже обиды уже почти нет, осталась только бесконечная жалость к себе в основном. Первую любовь из себя с корнями вырывать процесс для Чонгука невыносимо болезненный, сколько бы он ни пытался себя в обратном убедить. Джина в нем действительно много настолько, что если из себя старшего вырезать, то только вместе с большой частью души. Всю кровь спустить придется, ведь он по венам отравой циркулирует, каждым ударом сердца только глубже проникает. Чонгуку Джина из себя полностью никогда не выгнать, но он постарается. Даже если по итогу собирать больше нечего будет, он себя у самого дорогого человека на свете отвоюет. *** — Нехорошо исподтишка за студентами следить, преподаватель Ким, — Джин от голоса насмешливого за спиной даже не морщится. Скрываться ни от кого, кроме сидящей на ступеньках библиотеки пары, не пытается. Перед язвительным капитаном баскетбольной команды своей вины не чувствует. — И тебе здравствуй, Хосок, — оборачивается на студента и приветливо улыбается, красноволосый скалится в ответ. Джину в весеннем пальто поверх свитера становится жарко. — За своей зверушкой следите? Правильное занятие. Он у вас неуправляемый, его бы на цепь по-хорошему посадить, — Хосок с Джином равняется, взгляд на первый весенний цветок переводит. У его любимого подснежника волосы светло русые, пушистые как кучевые облака и улыбка весеннего ветра нежнее. — Мои мотивы, наверное, всему университету очевидны, — вздыхает устало, Чонгука уже даже защищать не пытается. Младший одним своим видом умудряется всех и каждого отпугнуть, не говоря уже об откровенной агрессивности, в последнее время ему присущей. — Позволь спросить, а ты что здесь делаешь, Хосок? И все разы до этого. Мы с тобой с разных наблюдательных пунктов действуем, но цель-то у нас одна. Зачем ты за Ким Тэхеном следишь? Хосок вопросу не удивляется, шокированного взгляда на Сокджина не переводит. От преподавателя скрываться не намерен, ни перед кем тайны не хранит. Он бы и расстояние не соблюдал, если бы равнодушный взгляд, мимо скользящий, так сильно не ранил. Хосок за Тэхеном всю свою жизнь преданной пустынной бурей следовал, все на своем пути сметая. Для него ничего не изменилось, все также весне в ноги кланяется. — За вашей зверюгой присматриваю. Вы его от бешенства привить забыли. Не хочу, чтобы он последнее светлое, что в этом злачном месте осталось, осквернил. Если он еще раз на Тэхена хотя бы голос поднимет, придется неуправляемое животное подстрелить, — голос насмешливый, слова до дрожи серьезные в шутку облекает, словно играется. У Джина вдоль позвоночника пробегают мурашки, он намерения красноволосого капитана на подсознательном уровне ощущает. Затаенную опасность в его присутствии видит очень четко. — Даже ты не можешь игнорировать тот факт, что Тэхена никто общаться с Чонгуком не заставлял. Более того, эта странная… «дружба» с его легкой руки зародилась. Я Чонгука знаю, он бы никогда такого как Тэхен к себе добровольно не подпустил. Видимо золотой мальчик очень настойчиво его внимания добивался. Не надо его как Цербер сторожить, если все равно никакого влияния не имеешь. А Чонгук Тэхену ничего не сделает, он на провокацию может резко отреагировать, но себя прекрасно контролирует. Если уж сорвался, то только потому, что сам этого хотел. На святого Ким Тэхена у него целенаправленно рука не поднимется, этот мальчик никогда ничего такого сделать не сможет, чтобы Чонгук взбесился, — перед глазами укутанный в объемное черное пальто всей душой горячо любимый друг, в одной руке привычный стакан с американо, а другая листает страницы учебника, покоившегося на коленях. Лицо на удивление умиротворенное, без обычной мрачной печати недельного недосыпа и нервного истощения. На ступеньке выше мягкий и пушистый Ким Тэхен, обмотанный бежевым вязаным шарфом, да так, что лишь глаза внимательные, через плечо в книгу по истории заглядывающие, виднеются. Безмолвно за Чонгуком следит, ни звуком его не отвлекает. Но свое присутствие очень ощутимо распространяет вокруг. Даже если взглядом природу не одаривать, весну, вокруг происходящую, не замечать не выйдет. — «Дружба» — смешное вы слово выбрали, преподаватель Ким. У Тэхена нет друзей. Есть рабы, последователи и…пациенты. Вот оно хорошее слово. Для таких как ваш Чонгук он другом никогда стать не сможет. В друзьях как в воздухе не нуждаешься, без них ледяная вода легкие не заливает. Без друзей ты жить сможешь, на краю пропасти за них цепляться не станешь. Для таких как Чонгук Тэхен скорее лекарство — волшебная панацея от всех недугов. Он исцеляет от самых болезненных симптомов жизни. Заставляет навеки позабыть одиночество, тоску, горе, смысл в жизни дарит, самое драгоценное, что только на земле может быть, счастье и чистую любовь в душе взращивает. От боли, ненависти, обид и зависти излечивает. Чтобы Тэхена вот так к себе привязать очень несчастным нужно быть, — перед глазами Хосока образ светлее которого не бывает. Самый любимый и драгоценный, единственный, кто всегда имел значение. Но на него не смотрит, его имя не произносит, существования не признает. Тот, кто однажды целым миром был, разве что в пыль под ногами обратился. — Никогда бы не подумал, что ты кого-то так сильно можешь любить, Хосок. Столько значения обычному человеку придаешь, от тебя неожиданно подобное слышать. Только неправильно это как-то, нельзя себе идола делать из объекта восхищения. Тэхен мальчик хороший, но тебя послушать, так он какое-то божественное откровение в себе носит, — Сокджин на Хосока смотрит встревоженно, ни слова его не понимает, принимать не желает. — Не вам меня в сотворении себе кумира обвинять. Только вот мой мессия в отличие от вашего действительно свят. Думаю, не стоит вам напоминать, на что способны религиозные последователи во имя своего спасителя. За Тэхена мне не страшно и целый город предать огню, я даже рад буду, — на Джина ухмылкой во все 32 скалится, жаром нестерпимым даже с расстояния опаляет, каждое слово подтверждает действием. В глазах капитана ни смешинки, адское пламя разгорается. В крови раскаленная лава течет, на кончиках пальцев концентрируется, нагревает земное ядро, вековые ледники растапливает. Сокджин ворот свитера оттягивает, влажные пряди со лба убирает. «Весна в этом году слишком теплая», — думает про себя. *** — Я просил тебя вести себя прилично. Сколько раз нужно тебе повторять, что чем меньше мы внимания к себе привлекаем, тем легче всем будет? Я выпустил тебя, вольным ветром гулять позволил с одним лишь условием: бури попридержи, шторм свой на время успокой. Неужели это слишком сложно для тебя? — голос не повышает, но того и не требуется. Крики и угрозы — это удел тех, у кого под кожей лесной пожар разгорается. У Намджуна же в черных глазах затаилась ядерная зима, одним легким шепотом может навеки обратить в ледник. Президенту словами угрожать не нужно, он все что мог уже действиями доказал. Но Чимин не боится, устал бояться. — Я не буду себя сдерживать, мириться с этим жалким существованием больше не намерен. Делай с этим, что хочешь. Запри меня снова в своей каменной тюрьме, на настоящую цепь посади. Все что угодно будет лучше этой собачьей жизни. То, кем я был, кем я родился и как ты заставляешь меня жить — это совместить невозможно. Вам двоим легко, вы кем были, тем и остались. Ты бесконечную зиму притащил в свою пещеру, Хосок пожары разжигает на площадке. А что мне прикажешь делать? Я в морях корабли крушил, счастье находил свое в разрушениях. Меня утихомирить нельзя, Намджун. Я и так обмельчал ниже некуда. Тот, кто однажды мог движением руки целую флотилию в щепки разнести, сейчас довольствуется разломанными мольбертами, порванными холстами и порезанной тканью. Знать бы хотя бы ради чего все это унижение. Почему я как собачка на привязи за каждым твоим шагом следую, чем это заслужил? — в отличие от каменного-ледяного президента, Чимин вокруг себя бензин разливает и зажженную спичку в руках держит. Ему гореть не в первой. Боли уже не боится, устал бояться. К Намджуну подходит вплотную, разве что на носочки не становится, пепельноволосого на полторы головы ниже, но от этого в его глазах вовсе не опускается. Президент смотрит пристально, каждую черточку до безумия красивого лица впитывает, разъяренный шторм в памяти оживляет. Вспоминает, как бурю приручить пытался. Не вышло. Никогда не выйдет. От этого на душе только теплее, по-своему. — Условия мне не выдвигай. Если продолжишь так себя вести — спрячу, на цепь посажу. Мне не сложно. Для тебя, любовь моя, я всегда в своей каменной тюрьме место найду. Для тебя одного ведь ее возводил. Будь хорошим мальчиком, восточный мой яд. Ты всегда был готов на все что угодно ради меня, продолжай в том же духе. Видят боги, я не хочу быть жестоким с тобой. Не вынуждай меня, — Намджун подвигается ближе, над лицом младшего склоняется. Глаза в глаза, губы к губам. Почти нежно. Чимин нервно сглатывает. То, что президент не шутит, понимает слишком хорошо, слишком хорошо помнит. Холодный тяжелый металл вокруг шеи как сейчас ощущает, вдыхает сырость промерзлого камня. В глаза черные всматривается внимательно, храбрость свою ищет и находит. В глазах Намджуна, в изгибе сильных плеч всегда утешение свое обретал, отвагу из него черпал. Врага страшнее никогда не имел, но и друга надежнее тоже. — Мне. Не. Страшно, — по слогам рычит, лбом в лоб бьется. От себя отталкивает и успокаивается. Затихает. Намджун ушиб потирает, но удивленным не выглядит. На губах холодная усмешка, своим диким котенком скорее доволен. Он уже успел позабыть, в какие веселые игры они с Чимином могут играть. Бешеный, неудержимый. Он разгоняет застывшую кровь по сосудам, немного жизни в казалось давно мертвом существе возрождает. За это Намджун готов ему все на свете простить. — Я дважды повторять не собираюсь. Еще одна такая выходка и можешь забыть, как выглядит солнце, — бросает последнее предупреждение и выходит из разгромленной мастерской, где удивительно что стены еще держатся. По дороге в ректорат придумывает правдоподобную легенду, чтобы в очередной раз выгородить маленького разрушителя. В третий раз уже. Идет на рекорд. *** — Боже и зачем тебе понадобилось бежать сюда как от пожара? — Чонгук едва дышит, пополам сложился, ладонями в колени упирается. Дыхание восстанавливает. Никогда прежде с самого выпуска из школы ему не приходилось так быстро и долго бежать. И точно совершенно никогда не приходилось делать это вверх по холму. У самого подхода к библиотеке очередной порыв разыгравшегося весеннего ветра унес распечатки Чонгука в неопределенном направление, взлохматил волосы и по мягкому изгибу плеч Тэхена спустившись, вдоль рук проскользнув, куда-то улетел. А за ним и Тэхен. Чонгуку пришлось свои бумажки бросить и что есть сил мчаться вслед легкому и быстрому как тот самый ветер третьекурснику. Вопрос «зачем» он себе не задавал. И ответить бы не смог. Просто нужно было. Нельзя было Тэхена из виду терять. Без него… А что бы случилось? Чонгук не знает и навязчивый вопрос нервным движением плеч стряхивает. Создающие одни лишь неприятности, человек-неожиданность, мальчик-проблема на запыхавшегося Чонгука ни капли внимания не обращает. Тот в свою очередь вокруг оглядывается. Невысокий холм, весь укрытый зеленой первой травой. Чонгук и не подозревал, что прямо за одним из университетских зданий такая природа раскинулась. Если так подумать, едва ли Чонгук знает хоть что-нибудь о том, что за пределами этого самого университета творится. Он хмурится и взгляд на маленькую фигурку переводит. Тэхен чуть поодаль сидит на корточках в траве, выглядит как пушистый шар в своей светлой плюшевой куртке и огромном вязанном шарфе. На что-то под собой смотрит, прикрывает руками заботливо. Что именно Чонгук не видит, хочет ближе подойти, но в паре метров останавливается. Ветер-шалун с другого конца холма возвращается, в еще совсем юную траву ныряет, с ней играется. Зелень к земле прижимает и катается как по волнам. Долетает до Тэхена и воздушное облако русых локонов раскидывает. Мальчик щурится, проказнику тепло улыбается, а когда наигравшийся ветер летит дальше, глазами его провожает. Чонгук же только и смотрит что на Тэхена, за каждой крошечной деталью следит. Когда он поворачивается, то, что в руках так бережно охранял, замечает. Первый подснежник. Маленькое нежное белое пятнышко в заботливых ладонях. Чонгук взгляд от цветка отрывает и изумленный на Тэхена переводит, а он тоже на него смотрит и улыбается так светло, так по-весеннему радостно, что Чонгук совсем не замечает, как за спиной теплого мальчика-солнце расцветает поле. Целое море галантусов.