Счастье - это ты

По непривычно цветастым коридорам факультета искусств Чонгук шагает тяжело, устало. За спиной очередная бессонная ночь один на один с персональными кошмарами, в которых страшного нет ничего и от этого ужас только сильнее прошибает. Чонгук отвык бояться обычных вещей. Преследующий все детство навязчивый страх темноты растворился в тусклом свете почти игрушечных фонариков, с которыми Джин с Юнги забирались к нему под одеяло в бесконечное количество совместных ночевок. Свет от фонариков идет тепло желтый, но гораздо теплее свернуться маленьким котенком между двумя самыми лучшими друзьями на свете и наконец-то проспать спокойно целую ночь. А на утро мама зайдет в комнату и в ужасе обнаружит два пустых спальных мешка на полу. А после растолкает сонных проказников и пойдет готовить завтрак. Вздыхает тяжело, Чонгук точно этому у нее научился, но детей кормит вкусно и сытно. На самом деле ей радостно, что у сына наконец-то появились друзья. И тем лучше, что оба старше. Оглядывает своего маленького мальчика нежным взглядом и надеется, что эти шалуны смогут хорошо о ее зайчонке позаботиться. Горько сминает измаранную кровью салфетку в кармане. Этого Чонгук тогда еще не знал. Чонгук нервно плечами пожимает, давно забытые, казалось, воспоминания стряхивает. Сам себя не узнает. О прошлом он предпочитает не вспоминать, не оживлять в памяти улыбку матери, по былой дружбе не тосковать. В последние дни Чонгук все чаще думает, что успел потерять все, чем когда-то дорожил. В последние дни он все чаще чувствует нехватку чего-то незаменимого внутри, словно давным-давно потерянного. И иногда это что-то будто бы на секунду возвращается и дышать становится чуть легче. Почти как тогда целую жизнь назад под одеялом в теплом свете игрушечных фонариков. И когда это случается, Чонгук даже улыбается той самой детской улыбкой, за которую ласковое прозвище «зайчонок» и заслужил. Улыбается, сам себе не верит, и на Тэхена взгляд переводит. На Тэхена смотрит в упор, странно что не щурится, ведь он как солнце сияет. Откуда в Чонгуке столько Тэхена? Когда он успел проникнуть? Чонгук посреди коридора останавливается рассеянно. Университетская арт-галерея смотрит на него абстрактными линиями со стен. Вызывает только больше вопросов. Откуда-то сбоку как тараном сметает что-то небольшое, но почему-то на редкость сильное. Чонгук отлетает к стене, местное искусство только чудом не калечит. Перед ним на полу главное достояние факультета — невозможно яркий, безумно красивый. С платиновыми волосами весь в черном. Но не мрачно как Чонгук, скорее стильно. — Ты с какого хера посреди коридора как соляной столп уместился?! Твою мать, если из-за тебя у меня холст пострадал, я с тебя кожу сдеру и на мольберт натяну, урод, — голос резкий, как и вся манера. Слишком грубый. Чонгук в подтверждение слов невысокого студента действительно у стены застывает. Образ только что сияющего парня никак с повисшими в воздухе словами не вяжется. Чонгук, наверное, единственный человек в университете о Пак Чимине никогда не слышал, а если и слышал, то не придавал значения. Предпочел на мине самостоятельно подорваться. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Особенно учитывая, что увидеть действительно было что. Услышать правда тоже. — И что ты на меня как амеба вылупился? Я тебе что местный экспонат? Хочешь на что-нибудь слюны попускать, на стенах выбора предостаточно висит, — поднимается и черные джинсы брезгливо отряхивает. На распростершийся на полу свернутый холст и раскиданные кисти даже капли внимания не обращает. По всей фигуре Чонгука оценивающим взглядом профессионала проходится, на лице останавливается и через мгновение уже губы растягивает в ядовитой усмешке узнавания. — Так ты же Чон Чонгук. Надо же, столько лет по одним коридорам ходим, а ни разу не пересекались. Ты у нас в последнее время знаменитость. Что-то вроде медведя, сбежавшего из зоопарка. Ходишь по универу и на беспомощных детишек кидаешься. Первый и единственный, кто на святого Ким Тэхена руку поднять осмелился. Смотри, как много я о тебе наслышан. Не то, чтобы мне хотелось все эти бездарные сплетни выслушивать, но говорят о тебе много. Чрезмерно. В какой-то момент мне даже захотелось в этот ваш полуразвалившийся философский заглянуть, в лицо истории взглянуть, так сказать. Но ты сам пришел, не представляешь как приятно. — Я тебя не знаю, — Чонгук не представляет как на подобное реагировать, голос тусклый. Эмоций на лице нет. — Да-да, это я тоже слышал. Кроме как Наполеона и Рузвельта никого не знаешь, да? Подобное уже никого не интересует, милашка. Твой глубокий внутренний мир слегка попахивает. И что такого особенного Тэ в тебе нашел? Как по мне здесь ходят кандидаты поинтереснее. Того же Ким Сокджина возьми, например. Весеннему малышу нужны грустные и несчастные, так вот он в самый раз бы и подошел. Грустный, несчастный, весь с головы до ног кем-то другим казаться пытается. Зато воспитанный и управляемый. Или Тэ сейчас любит погрубее? — в каждом слове кислота. Плюется метко, словно всю жизнь только этим и занимается. Так, наверное, и есть. Чонгук не реагирует, только при имени друга слегка кулаки сжимает. «Грустный, несчастный…кем-то другим казаться пытается». Неужели это правда Джин? То, как его видят другие. Или все, кроме Чонгука. — Что, так и будешь стоять и глазенки пучить? Хм, а мне говорили, что ты как бешеный пес, на все, что видишь, с клыками-когтями бросаешься. Неужели и тут наврали, — притворное разочарование. Не на драку напрашивается, в этом Чонгук уверен. Такие как этот в физическое насилие не ввязываются. Но чего от него миниатюрный хам тогда добивается, Чонгук понять не способен. — Что тебе нужно? Очередной защитник Ким Тэхена? Хочешь мне в красках расписать, что со мной случится, если я на него хотя бы посмотрю не так? Вставай в очередь, — Чонгук в черные насмешливые глаза вглядывается и ответ не находит. Вообще ничего кроме издевательского веселья и бесконечного ядовитого океана. Чонгук думал, что в нем желчи много, он с этим парнем и рядом не стоит. — Ну что ты, зайчонок. Мне до Тэ ровным счетом никакого дела. Он за себя постоять сможет, такая шваль вроде тебя и пальцем его не коснется, если он сам того не позволит. Мне просто интересно, вот и все. До тебя ни одна живая душа не пыталась светлому ангелу навредить. Ему же в ноги кланяются, но ты лютый безбожник. А он тебя почему-то выбрал. Мне-то все равно, не подумай. Я на него никогда не претендовал и не планирую. Если будешь расчищать толпу, за святой лик своего спасителя мстящих, поосторожней там. Меня опасаться смысла нет, я из чистой брезгливости тебя трогать даже не захочу. Президенту тоже до младшего братика глубоко все равно, но думаю, если ты в памяти своей замечательной, на исторические события заточенной, пороешься, сам прекрасно поймешь, кто тебя и вправду в асфальт закатать способен, и никто ничего с этим не сделает. Против него встать — словно на пути у лесного пожара. И никто тебя не спасет. Даже наш любимый преподаватель Ким. Разве что…сам Тэхен. Хм, посмотрим, — Чонгук отреагировать не успевает. Ни единого вопроса задать. Нахальный платиноволосый полубог удаляется по коридору в сторону ему неизвестную. В руках небрежно сложенный холст. Чонгук не помнит, чтобы парень его поднимал. Ему вслед по полу прошмыгивает сквозняк, Чонгука задевает и по икрам словно хлыстом грубо проходится. Ноги жжет толи холодом, толи жаром. *** Одно из самых тихих мест в клубе — за диджейским пультом и Юнги этому бесконечно благодарен. К разрывающим изнутри битам и бьющим по барабанным перепонкам басам он за долгие годы романа с музыкой привык, но становиться Бетховеном нашего поколения из-за низкооплачиваемой работы в клубе как-то не хотелось. Юнги тяжело вздыхает и меняет трек. За рабочим местом полная свобода, только так он и может. Юнги никогда сам музыку не выбирал, утверждать так было бы неправильно, неестественно. Музыка выбрала Юнги, в рабы себе взяла, страстной любовью одарила. А он и не сопротивлялся, было бы бессмысленно. Годы назад, а казалось бы, прошла целая вечность, он искал что угодно, где мог бы от бесконечной окружающей суеты спрятаться. Любое пристанище, где было бы пусто и спокойно. Место только для него одного, куда бы не проникла ни одна живая душа, даже самые близкие друзья не смогли бы на святое место посягнуть. Юнги искал, на этом пути музыка его и нашла. В сказочную страну свою поманила, бесценные сокровища открыла и пообещала, что в ее царстве Юнги всегда будет один, но никогда одинок. И он поверил, с распростертыми руками в ее объятия кинулся, навеки решил остаться. По ее течению продолжает плыть, захлебывается, задыхается, себя в пути теряет, но ни на секунду не останавливается. Никогда свою первую любовь не бросит, он ведь поклялся. Поэтому и за диджейским пультом в клубе по ночам стоит, и в университетской студии почти живет, за бессмысленными академическими достижениями тянется. С музыкой слиться в одно пытается, навсегда себя как бесполезную обертку выкинуть. Юнги кажется, что в его памяти живет давно забытое воспоминание. Словно кто-то на ухо ему обещание шепчет, в небылицу заставляет поверить. Голос говорит, что жизнь наполнится смыслом, когда по венам потечет мелодия, а сердце будет биться в такт с ни на секунду не затихающей музыкой в ушах. Голос клянется, что Юнги вспомнит, какого это быть счастливым, когда музыку от себя даже ножами отделить не сможет, когда она в кожу его впитается, в волосы вплетётся, глазами и ушами станет. Когда в каждом движение — неуловимый звон, каждое прикосновение — словно ноты по линейкам. Голос сущий бред несет, но Юнги верит и на поводу у него продолжает идти. Так легче. Даже если обещанное счастье никогда не настанет, для него быть музыкой, в унисон с ней дышать предпочтительнее жизни в теле двадцати четырехлетнего Мин Юнги. Вздыхает тяжело и не замечает, как рядом с рукой опускается банка пива. А когда замечает, ничуть не удивляется и хозяина банки по загорелым жилистым рукам узнает. Кроме Чон Хосока никто к диджейскому пульту не подходит с целью напоить диджея. Таким образом красноволосый развлекается уже третий год. С того самого момента, как в первый раз зашел в этот клуб вместе с шумным младшекурсником и за диджейской стойкой увидел знакомое лицо. По какой причине вспыльчивый капитан так дружелюбно к нему относится, Юнги не понимает, но ничего против не имеет. Ему, честно говоря, все равно на то, кто и как к нему относится. Банку Юнги игнорирует, как и все три года до этого. На ожидающего его реакции Хосока глаза не поднимает, весь погружен в работу, отвлекаться себе не позволяет. А Хосок терпеливо ждет, ему этого навыка не занимать. Он осматривает заполненный танцпол, выискивает для себя удобное место и постукивает ногой в такт музыке. За диджейской стойкой тише всего и ему это не нравится. Он уже мыслями в самом центре танцующих тел, разжигает пожар движениями своего сильного молодого тела, опаляет всех окружающих, заставляет желать большего и наслаждается своей недосягаемостью. Хосок своим мыслям ухмыляется, ощущает тепло на кончиках пальцев, приятной волной по всему телу прошибает. — Руки с аппаратуры убери. Зальешь мне пульт и закончится на сегодня веселье, — Юнги не злится, голос не повышает. Говорит настолько тихо, насколько позволяет грохочущая музыка, а про себя улыбается. Настырный баскетболист ему нравится. Он что-то наподобие музыки, Юнги его не выбирал, так неправильно будет утверждать, неестественно. Хосок выбрал Юнги. — Хорошая музыка, мистер диджей. Не подводишь, — жаркое дыхание прямо над ухом, шепчет, чтобы ближе оказаться. Свое присутствие обозначить. Юнги близость игнорирует, мурашками не покрывается, лицом не краснеет. Даже нервно губу не прикусывает. На Хосока ему словно бы все равно. Как минимум внутреннее его равновесие красноволосый капитан баскетбольной команды нарушить точно не в силах. Юнги разве что рукой по шее проводит, до куда чужое дыхание коснулось. Легким движением с себя стирает. Нагревшуюся кожу растирает. Хосоку ничего не отвечает, взглядом не одаривает. Надолго он рядом не задерживается. Оглядывает в очередной раз зал и платиновую голову, мелькнувшую в центре, замечает. Ухмыляется с предвкушением. — А вот и мой той-терьерчик нарисовался, — бросает в пустоту, место которой Юнги занимает. Рукой по плечу похлопывает и исчезает в темноте вспышек света и потных тел. Юнги не расстраивается, так его больше устраивает. За диджейским пультом тише всего в клубе и так должно оставаться. Тихо и пусто, наедине с музыкой, один на один. А Хосока с Чимином он еще сегодня увидит, в этом сомневаться не приходится. Эти двое были главными звездами клуба. Меньше, чем через пять минут танцпол будет принадлежать им, и только для них, подстраиваясь под них Юнги будет менять музыку. Его это устраивает, они кто-то вроде него. В их венах мелодия течет, а сердца отбивают ритм его музыки. Наблюдая за ними, Юнги понимает, что значит слиться с ней воедино. Так чтобы ножами отделить невозможно, чтобы в кожу впиталась, в волосы вплелась, глазами и ушами стала. В каждом движении звон. Иногда Юнги кажется, что для людей подобное невозможно. Но он смотрит на красноволосого баскетболиста и вечно скандалящего платинового блондина и доказывает себе, что раз из плоти и крови они, то и для него однажды слова навязчивого голоса перестанут быть бессмыслицей. Юнги своим мыслям улыбается и тянется рукой за банкой пива, которую Хосок умышленно оставил в опасной близость от аппаратуры. Делает глоток и едва не плюется. В холодной жестяной банке напиток — кипяток. *** Джин устал. Он повторяет про себя эту жалобу как минимум четыре раза в час. Он устал. Чертовски устал. Возвращение в университет в начале весеннего семестра в качестве преподавателя явно не представлялось ему ничем подобным. Он по голову завален бумажной работой, ведет семинары по двум предметам у трех групп, читает лекции по вторникам и четвергам и помимо прочего обязан заниматься организацией не одного мероприятия, а сразу двух. Ему бы приходить домой и без сил отключаться, едва донеся тело до постели. Но спать он тоже не может. Стоит закрыть глаза и образ, на сетчатке выжженный, проступает ярко как никогда. Взгляд уставших черных глаз, побитый истерзанный ребенок. Раны кровоточат, но на коже их не видно. Он кровью изнутри истекает, это разбитое сердце все внутренности в мелкую крошку измельчило и лишь пульсирующей болью в глазах проскальзывает. Джин этот образ в себе носит и никогда от него отмыться не сможет. Он в кошмарах ночных у него живет, а теперь вот и в темноту закрытых глаз пробрался. Джин литрами проглатывает американо и ухмыляется ядовито про себя. Образ, по ночам преследующий, начинает обретать жизнь при свете дня в отражении зеркала. Джин, наверное, еще никогда так близок к Чонгуку не был. Недосып и нервное истощение творят чудеса. Джин невесело хмыкает и достает очередной документ из никогда не убывающей стопки. Тихий стук для привлечения внимания в открытую дверь прерывает его самобичевание. Преподаватель Ким мгновенно свою самую репрезентабельную маску на лицо натягивает и голливудскую улыбку направляет в сторону дверного проема. Образец хмурой строгости в лице президента Кима усилий по достоинству оценить не в силах, и улыбка увядает. — Намджун, очень рад тебя видеть, — даже для такого искусного лгуна как Сокджин эта ложь слишком очевидная, но Намджун безукоризненно вежливый кивает в ответ и подходит к столу с очередной стопкой бумаги. Джин кривит улыбку и беззвучно молит о смерти. — Преподаватель Ким, совет внес некоторые изменения в программу фестиваля. Полагаю, вам уже сообщили, что торжественное открытие начнется с речи лучшего студента университета. В связи с этим выступление оркестра было передвинуто на вторую часть открытия. Сразу после обращения декана факультета естественных наук. Будьте добры ознакомиться с новой программой и запомнить очередность, — Намджун опускает документы в отведенную для этого стопку, которая опасно наклоняется под давлением нового подношения, и еще одну бумагу кладет прямо перед ним. По виду ту самую программу, которая требует незамедлительного ознакомления. Джин послушно пробегается глазами, но ничего не видит. Буквы расползаются черными тараканами и тонут в белоснежном море, монохромный ад без единого намека на смысл. Джин рассеянно моргает, но тараканьи трупы обратно в слова не собираются. Он пытается делать вид, что что-то понимает. Кивает многозначительно и наугад скользит глазами по бумаге. — Хм, очень хорошо. Значит все-таки будет речь студента, впервые об этом слышу. А кто будет выступать? — задает как ему кажется значимые вопросы, старается своей неспособности ознакомиться с программой не выдать. — Лучший студент университета по определению может быть только один. Он и будет произносить речь, — ледяное лицо на секунду искажается легкой рябью раздражения, но мгновенно застывает обратно. — Подожди. Чонгук согласился выступить? — Сокджин на четверокурсника поднимает ошарашенный взгляд невидящих глаз. Как реагировать не знает. В услышанное скорее не верит, или предпочитает не верить. То, что любимый друг в очередной раз об него ноги вытер, признавать не хочет. — Он вам не сообщил, — не спрашивает, с ледяной ухмылкой констатирует факт. Признаваться в этой мелочности никогда не станет, но унижения старшего его радуют. Отголоски боли в фальшивых до последней крапинки глазах вызывают только улыбку. Намджун не один такой, всякое уважение растерявший. Презрение Чонгука к старшему его успокаивает. До такого он еще не скатился, ему все еще есть куда падать. — Видимо, я оказался убедительнее. Репетиция очередности пройдет за два дня до фестиваля. До того момента, постарайтесь запомнить программу, преподаватель Ким. Всего хорошего. В пустом кабинете, заваленном лишь бумагой, становится невыносимо холодно, словно в разгар зимы. Джин зябко ежится и прибавляет температуру на обогревателе. Смотрит на выросшую стопку и думает про себя «Когда же это все уже закончится?». На вопрос «а что именно закончится» сам себе ответить не в силах. Бумажная работа, ночные кошмары, бесконечная зима, эта больная, отравляющая его любовь. *** На еще не отогревшейся после зимы земле сидеть почему-то совершенно не холодно. Молодая трава ложится мягкой подстилкой и Чонгуку на удивление удобно. Вместе с неугомонным Ким Тэхеном он снова на зеленом холме, теперь уже укрытом белыми цветами. Ощущения сказочные, но еще сказочнее русый мальчишка, замотанный в кремовый шарф. Пушистый как облако и легкий как ветер. Чонгук глаза от учебника по мировой истории двадцатого века открывает и на разлегшегося третьекурсника незаметно косится. На него Чонгуку хочется смотреть не прерываясь. В какой-то момент ему начинает казаться, что стоит взгляд отвести и Тэхен исчезает, порывом ветра с места срывается и улетает в неизвестном направлении. Чонгуку страшно до замирания сердца и он нерешительно на спутника своего поглядывает. Боится тот момент, когда неугомонный мальчишка в воздухе растворится, пропустить. Из рук своих весеннее чудо выпустить. А Тэхен лежит рядом и скользит задумчивым взглядом по безоблачному небу, никуда улетать не собирается. Он свое место наконец-то нашел и ему рядом с каждым днем все менее хмурым Чонгуком комфортно. Пока тот не смотрит он шаловливым ветерком с его волосами играется, за пазуху залетает и кожу приятно холодит. Он его невесомыми пальцами под ребрами щекочет, а Чонгук только морщится и одежду отряхивает. Тэхен на его недовольное лицо поглядывает и про себя посмеивается. Задумчивым взглядом по сосредоточенным чертам скользит. Черные глаза, учебник по истории сканирующие. Прямой, мягкий в кончике нос. Губы, даты и имена давно умерших людей нашептывающие. Напряженный, красивый подбородок. И снова губы. Тэхен свои нерешительно облизывает и дует слегка. Прохладный ветерок до чонгуковских долетает и мягко ложится. Чонгук в ответ проводит языком по нижней губе и Тэхен краснеет. Лицо в ладонях прячет и в шалости признаться не смеет. А потом руки убирает и снова смотрит. Каково Чонгука целовать думает. Дальше мысль не заводит, не смеет. Глаза в безоблачное небо устремляет. Одинокая птица пересекает небосклон и исчезает вдали. Мир спокоен и тих. Тэхен руку к небу поднимает и сквозь расставленные пальцы на солнце щурится. Солнце греет мягко, до поры жестокого пекла еще долго. Красноволосое солнце пока мирно спит и Тэхена только ласковыми лучами поглаживает. Он не знает, почему ему смотреть на солнце всегда так приятно. Не понимает, откуда на его коже живет воспоминание любви светила как нежной, так и неистовой. Не помнит, почему у солнца волосы алые, бронзовая кожа и ухмылка во все тридцать два. Тэхен с собственными воспоминаниями, отдаленными отблесками проскакивающими, не дружит, дотянуться до них пытается, но сил не хватает, и он в отчаянии руки опускает. Но к солнцу тянуться продолжает и имя на кончике языка крутящееся догнать хочет, не выходит, но осадок вспоминания остается и пока этого достаточно. — Давай на игру баскетболистов посмотрим. Раньше мне нравилось смотреть, как они играют, — произносит тихо, собственные слова не контролирует. Сам себе изумляется. Чонгук на него задумчивый взгляд переводит, немного медлит, но затем кивает молча и снова погружается в книгу.