Счастье - это ты

— Если ты снова пришел читать нотации и учить меня уму-разуму, можешь себя не утруждать. Дверь сразу за твоей спиной, — Чонгуку в своем царстве затхлости и давно отошедшей на тот свет древности больше не безопасно. Джин стоит, облокотившись на рабочий стол музейного архивариуса, нависает тяжело. Неизбежно как сама судьба. Уходить не намерен. Чонгук раздраженно выдыхает и резким движением сталкивает руку старшего со стола. Первоначальный чертеж музея датируемый 1723 годом мнется. Неизбежно. — Я никуда не уйду, Чонгук. Ты достаточно бегал от меня. Пора, наверное, повзрослеть и перестать избегать неприятных тем, ты так не думаешь? Вы с Юнги не перестаете жаловаться, что я обращаюсь с вами как с детьми неразумными. Но что прикажешь мне делать, если вы так себя и ведете? Быть старшим и, по всему видимому, единственным повзрослевшим тоже нелегко, — Джин явной агрессии младшего не замечает или предпочитает не замечать. Руки как ни в чем не бывало складывает на груди. Суровый нравоучительный взгляд с Чонгука не сводит. — Хочешь верь, хочешь нет, но мне абсолютно плевать кем тебе там тяжело быть. Я выслушивать все это не хочу. Не хочу, чтобы ты заявлялся ко мне на работу как к себе домой и устраивал разборки. Мне осточертело тебя вечно слушать, послушно кивая как китайский болванчик. Я вроде бы ясно дал понять, что видеть тебя не желаю. Одно твое присутствие выводит меня из себя. Если не хочешь, чтобы все, что осталось от нашей дружбы я в ненависть перемолол, лучше уйди сейчас. Не порть и так висящие на волоске отношения, Джин. Я слишком долго терпел тебя, играл по твоим правилам. И я задолбался, — Чонгук рычит приглушенно, сцен на рабочем месте устраивать не хочет, но терпение трещит по швам. Руки сжаты в кулаки, еще секунда и он свое обещание с удовольствием исполнит. Дружба длиною в целую жизнь, первая любовь и привязанность, крепче которой не испытать, полетят в пекло, а вместе с ними и Чонгук. — Повторяю еще раз, я никуда не уйду. И выбросить меня из своей жизни я тебе тоже не позволю. Я поклялся твоей матери беречь тебя, заботиться о тебе, защищать и я буду выполнять обещанное, хочешь ты того или нет. Я не для того растил тебя пятнадцать лет, сопли тебе вытирал, на разбитые коленки дул, от других детей ограждал, чтобы сейчас ты по дурости взял и все испортил. Я нужен тебе, Чон Чонгук. С того момента, как ты остался один, по сегодняшний день и всю оставшуюся жизнь я нужен тебе. Я твоя семья, а от семьи просто так не отказываются, — Джин сильный, не по годам зрелый. Стойкий словно в его позвоночник вшит стальной стержень, но рядом с Чонгуком — никто. Парализованный страхом его потерять, теряет себя. Делает то, чего раньше никогда себе не позволял — на младшего срывается. — Моей маме обещал значит? Беречь? Заботиться? Защищать? А член в меня свой засунуть ты тоже ей пообещал? Наивного влюбленного подростка клятвами в любви обмануть она тоже заставила пообещать?! Скажи! Давай! Что еще ты ей наобещал?! Детали обговорили: как часто нужно меня обманывать, с какой периодичностью на нежеланные поцелуи отвечать, когда можно шанс на взаимность дать и когда ситуацией воспользоваться, «на провокации ответить»? Или это все тоже было частью твоего великого воспитания? Ну конечно, нужно же было убедиться, что я знаю, какого это трахаться с тем, кто меня не любит и только вид делает. Это чтобы мне в дальнейшей жизни больше больно никогда не было, да? Поздравляю тогда, милый любимый Сокджин. Своей цели ты добился. Так больно мне уже никогда не будет. Ты свое воспитание удачно закончил — от меня ничего не осталось. Одна пульсирующая боль и рана, которой не суждено затянуться. Хороший подарок на совершеннолетие. Такой хороший, что дальше уже можно не жить. Да и не хочется, — Чонгук с места своего вскакивает. К Джину все ближе и ближе подходит. В своей боли его утопить желает, но это и не нужно. В нем самом боли столько же, если не больше. Каждое слово каплей из переполненного океана выливается. Чонгук этого не видит, но от старшего тоже давно уже ничего не осталось. Одна пульсирующая боль и рана, которой не суждено затянуться. — Это не правда. Никогда правдой не было, и ты это знаешь. Я никогда тобой не пользовался. Я никогда не делал тебе ничего плохого. Никогда ни к чему не принуждал. Ты сколько угодно можешь меня в фальши обвинять, но я всегда был с тобой искренним. Я желал и всегда буду желать тебе только счастья. Я все для этого сделать готов и делал ведь. Всегда делал все, чтобы ты был счастлив. Это несправедливо, Чонгук. Ты несправедлив ко мне. Ты позволяешь мне заботиться о себе, только когда это тебе удобно. Когда тебе одиноко или страшно, ты зовешь меня. Но сейчас… когда мое место в твоей жизни занял этот Ким Тэхен, ты отталкиваешь меня, словно я никогда и ничего для тебя не значил. Ты жесток, Чонгук. Знаешь ведь, что для меня никто и никогда не был важнее тебя. Ты знаешь это. Всегда знал, как легко я для тебя ломаюсь. И все же готов выкинуть как надоевшую игрушку, стоило только появиться кому-то новому. Не такому жалкому, да? — Сокджин на глазах рассыпается. Трещина в фундаменте слишком сильно разошлась, и он на пол строительной пылью оседает. А у Чонгука глаза кровью наливаются. — Ты как никогда раньше меня не слышал, так и сейчас продолжаешь сам с собой разговаривать. Я об тебя как об бетонную стену бьюсь, но пока только раздробил себя самого. Дело не в Тэхене. И ни в ком бы то ни было другом. Дело только в тебе, Джин. И во мне. Проблема глубоко в нас двоих залегла, и я не знаю, как ее можно решить, не доломав все, что от нас осталось. Ты никогда не понимал и сейчас не поймешь, но все понеслось к чертям в тот самый момент, когда я в первый раз сказал, что люблю тебя. И знаешь, в чем мое проклятие? Я могу и сейчас это сказать и это будет такой же истиной, как и тогда три года назад. А ты кивнешь и скажешь в ответ, что тоже меня любишь и это останется все такой же ложью. *** Юнги неуверенно стучит в стену рядом с дверью. Смысла в этом немного, художественная студия открыта на распашку. Но Юнги все равно стучит, а вместе с тем проклинает свою жизнь, Джина, который его во все это втянул и, конечно же, платинового блондина, что-то резкими движениями вырисовывающего, стоя спиной к дверному проему. — Если дверь открыта, это не значит, что сюда можно вламываться. Я вроде приглашений не рассылал, в гости не звал. Так какого черта ты здесь забыл, мистер диджей? — Пак Чимин хамит, даже не развернувшись к посетителю. Юнги лишь обреченно выдыхает и заходит внутрь. Слова из уст наглого дизайнера всегда вываливаются задом наперед. — Как ты понял, что это я? — старший на негостеприимность блондина плевать хотел. По пути стул вытягивает и прямо позади Чимина устанавливает. Садится, руки на спинку складывает, а сверху подбородком придавливает. Как в своей пещере устроился. Проходите, чувствуйте себя как дома. — От тебя бездарностью несет, — хмыкает высокомерно и с кистью на перевес в пол оборота разворачивается. Презрительный взгляд на закатившего глаза Юнги кидает. Снова отворачивается. — У меня очень чуткий слух. А ты ходишь как старый дед. Музыкант удивлен, но даже бровью не ведет. Нормальных объяснений от Пак Чимина он, даже задавая вопрос, не привык ждать. — Я сюда не проведать старого друга зашел, не беспокойся. Твое общество, бесспорно, одно из самых приятных в нашей сокровищнице знаний, но в этот раз у меня к тебе чисто деловой вопрос. Ты ведь главный оформитель на весеннем фестивале. А я вот ответственный за звуковое сопровождение. В общем мне сказали налепить на установку какой-нибудь бант под цвет. Но я не самоубийца портить авторскую композицию, поэтому пришел непосредственно к художнику. Что скажешь, Чимини, умно я поступил, да? — Юнги скалится непривычно. Чимин спиной его хорошее настроение чувствует и удивляется. Он, даже наблюдая музыканта в окружении друзей, легкой улыбки ни разу не видел. Грубые слова почти вылетают изо рта, но блондин прикусывает язык. Откладывает кисть и идет рыться в коробках у стены. — На, только привяжи как-нибудь поаккуратнее, если мне не понравится, как твоя махина будет смотреться, музыкой всем придется наслаждаться с улицы, — светло зеленая лента нежно оттеняет молочную кожу дизайнера. Белая майка заляпана в краске, волосы в кое-то веке не в идеальной укладке. Растрепаны как-то даже трогательно, по-детски чисто, невинно. Пак Чимин красивый. Настолько, что дыхание спирает. Юнги руку за лентой протягивает только спустя долгих пару мгновений. — Договорились, Пикассо. Только перед вышестоящими сам объясняться будешь. Ладно, спасибо вашему дому, пойдем к другому. По какому случаю ты, кстати, добренький сегодня такой? Всего пару раз оскорбил и то не обидно. Теряешь хватку? — задает вопрос на полпути из комнаты. Не хотел спрашивать, пусть и очень любопытно. Но раз уж день выдался удивительно теплым и в воздухе как никогда пахнет медом, то стоило попытаться. Чимина вопрос застает врасплох. Он говорить правду особо не желает, но день ведь и вправду совершенно необыкновенный. Такие дни требуют необыкновенных поступков. — Ты мне не противен, мистер диджей. Едва ли ты своим скудным умишком до этого бы додумался, но я к тебе очень даже неплохо отношусь. Я тебя не презираю, а ведь я в этой дыре почти всех презираю. Можно сказать, ты мне по-своему нравишься. Есть в тебе что-то такое, что от остального здешнего сброда отличает. Ты как будто на нас чем-то похож, словно неместный вовсе, — рассеянный смешок вырывается сам по себе. Мысль абсурдная. — То есть ты хочешь сказать, что это у меня еще привилегии какие-то есть? Страшно представить как ты помоями поливаешь тех, кто подобной удачей не обладает, — конец фразы Юнги про себя бормочет. Лишний раз терпение неустойчивого блондина проверять не желает. Чимин, конечно же, все слышит, но лишь хмыкает незаметно. — Не бойся, не долго тебе осталось терпеть нас. Меня. Ветер меняется, ты не заметил? Скоро придет наше время, и мы отправимся дальше. На тот случай, если это был наш последний «приятный дружеский разговор», хочу, чтобы ты знал, мне было приятно наше знакомство, Мин Юнги, — Чимин на несколько секунд со старшим глазами пересекается и делает то, что кажется, не делал никогда. Он ему улыбается. По-настоящему, по-человечески. Юнги ошарашенный, но в ответ улыбку дарит. Светло зеленую ленту в руке крепче сжимает. — Да, мне тоже. И спасибо за ленту, — на прощание той самой машет и навсегда покидает художественную мастерскую Пак Чимина. На сердце легкий осадок тоски оседает, а в голове мимолетным порывом ветром проносятся слова ему чужие: «весна никогда надолго не задерживается». *** Тяжелые удары мяча отдаются летней грозой в пустом спортивном зале. Воздух накален до предела. Удивительно, что деревянные скамьи лесным пожаром не заходятся, а баскетбольное кольцо под собственной тяжестью не прогибается. Красноволосый капитан ярчайшей звездой во вселенной горит, жарит неистово. Сам на себя в ярости, в руках не удержал. Внимание столь необходимое привлек, но в глазах желанных увидел лишь молчаливую угрозу. Тэхен никогда не любил, когда то, что ему принадлежит, сломать пытаются. За свои любимые игрушки как дикий кот драться готов. А Хосок ревнивый слишком, даже с игрушками делить не хочет. В очередной раз с силой человеку неподвластной ударяет мячом об пол. Неприятный треск и Хосок раздосадовано щурится. Из-за вспыльчивого капитана в этом году уже дважды меняли пол в зале. — Клянусь, если мне снова придется выслушивать возмущения ректора по поводу порчи имущества, ты сам будешь новый пол укладывать. Вы с Чимином только и умеете, что отношения со всеми портить и вещи ломать, — температура опускается до более подходящей началу весны. Зимняя буря с летним пожарищем сталкиваются и в зале наступает покой. На время. Президент идет неспешно, на ходу очки поправляет. Хосок представляет, для чего он мог прийти и наигранному спокойствию удивляется. Намджун не из тех, кому нужно свое раздражение за масками скрывать. О нет, о его недовольстве они всегда узнают в ту же секунду. Кровь в жилах моментально застывает. — Поздно ты вернуться решил. Игра давно закончилась. Надеюсь, ты уже объяснился перед командой. На твое счастье, мы выиграли, но подобное я больше не потерплю. Декан потребовал твоего исключения, но я напомнил ректору, кто его команду так вымуштровал при этом все еще являясь лучшим игроком. Это был дружеский матч, и только поэтому в этот раз я закрою глаза на твои выходки. Но если что-то подобное повторится на игре в рамках фестиваля, я не буду так великодушен. Ты понял меня, Хосок? — слова привычно строгие, дисциплинарно-наставительные. Но ярости за ними нет, обычной ледяной злостью от президента не веет. Хосок чувствует. Он спокоен, почти умиротворен. Хосок его в первый раз так хорошо чувствует и ни черта не понимает. — Я знаю, что мне не следовало этого делать. Прости, я сорвался. Тэхен мне больше никто, а я никак с этим смириться не могу. Каждый раз как раскаленным металлом по сердцу его незаинтересованный взгляд. Мы для него пустое место ведь, словно и не существовали никогда. Тебе все равно, наверное. Ты никогда в его нежность с головой не окунался, предпочитал за своей ледяной стеной прятаться. Чимину тоже все равно, он кроме тебя никого и не замечает. Но мне за него как за себя больно. Больно Тэхена таким видеть. Он же потерянный совсем. Знает, что этому миру не принадлежит, но место свое найти не может. Бродит по свету и несчастных к себе как магнитом притягивает, а потом на куски себя разрывает, чтобы утешение им принести. Зачем мы за ним следуем, Намджун? Какой в этом смысл? Если мы просто не можем его забрать, то почему не отпускаем? Я не понимаю, а ты так ничего и не объяснил. Все твердишь о своем плане, но ни разу за все эти годы даже не намекнул, в чем его суть. А есть ли у тебя этот план? Я тебя слишком долго знаю. Даже подумать бы не смог, что ты нас бесцельно по этому миру водишь. Только поэтому все еще иду за тобой. Но мое терпение на пределе, знай это. Я не твоя марионетка, к ногам твоим цепью не прикован. Не хочу больше смотреть, как Тэхен себя терзает. Не могу каждый день видеть перед собой все, что когда-либо любил и понимать, насколько бездонна пропасть нас разделяющая, — в словах Хосока только правда истекающая горечью. За широкой наглой ухмылкой прячется сердце, на котором живого места нет. Мелкими порезами, никогда не заживающими, изранено. Каждый взгляд мимо скользящий, любая улыбка не ему адресованная, чужое имя с уст сорвавшееся — новая рана. Хосок собственной кровью, изнутри льющейся, захлебывается. Спасения уже не ищет, знает в чьих нежных, словно первые подснежники, руках жизнь его покоится. Много лет назад он свою судьбу сам в эти руки вложил. Боль растекается по разорванным артериям, но о своем решении он не жалеет. Если Тэхен пожелает руки сжать и его как пташку напополам переломить, он и слова против не скажет. Крылья сложит и пока глаза навек не закрылись, с любимого не отведет взгляда. Умереть Хосоку не страшно, но только от его ласковых рук. — Ты говоришь, что Тэхен потерян. Но передо мной растерянный образ того, кто в лучшие времена мог тысячи и тысячи километров огнем опалить, разнося жар и дым все дальше, пока целый мир не покроет. Я видел тебя таким, кем тебе суждено быть. Неистовым, разрушительным, опасным. И я все еще помню того, кто единственный мог со мной силой сравняться. Я смотрю на тебя, Хосок, и вместо лесного пожара вижу затухающую свечу. Твое горе мне понятно. Твою боль я слишком хорошо чувствую, и каждая новая рана на твоем сердце отдается болью в моих костях. Ты брат мой, и я бы хотел дать тебе надежду. Объяснить все происходящее, пообещать, что вот-вот все закончится и мы сможем отдохнуть. Но я не могу. Пока не могу. Когда придет время, ты все узнаешь. А до тех пор не сдавайся, Хосок. Не теряй в меня веры. Сейчас не время все бросать. Ветер меняется. Скоро нам снова придется отправляться в путь, и я не могу сказать, будет ли это очередное пристанище или конечная точка. Мне нужны вы оба, чтобы закончить это изматывающее путешествие. Тэхен вернется домой только со всеми тремя. Хосок на Намджуна взгляд уставший переводит. Каждое новое слово ясности не добавляет, но лишь ставит еще больше вопросов и от этих игр в отгадайку Хосок чертовски устал. Но делать нечего. В очередной раз за многие годы он судьбе своей не хозяин. Досаду проглатывает и старшему кивает. Мучения свои парадоксально в надежде на избавление продлевает. *** Пора первого цветения медленно подходит к своему концу и с холма за университетом тонкой струйкой течет сладко-медовый аромат отцветающих подснежников и вот-вот готовых распуститься ранних луговых цветов. Нежное весеннее солнце обласкало, кажется, каждого студента и те теперь разве что не мурлычут от удовольствия. Тихая спокойная радость прозрачной пленкой ложится на оттаявшие сердца, успокаивает, залечивает раны. Тэхен глубоко вдыхает наполненный ароматом цветов воздух и легко улыбается в самое небо. Скоро придет время уходить, и от этого совсем слегка грустно. Солнце с каждым днем печет все сильнее, и первоначальная нежность сменяется бурной радостью, вестницей лета. Пора Тэхена заканчивается, но он еще не все успел сделать. Самый главный долг все еще не исполнил и пока предначертанное не совершит, ветер его никуда не отпустит. Своим желанием Чонгуку помочь сам себя к нему приковал. В голове мрачный образ однокурсника всплывает сам собой. То, каким Тэхен его встретил — натянутые нервы, искрящийся напряжением, обнаженные провода и бесконечно уставший взгляд. Глубоко несчастный. Настолько глубоко, что казалось крошечные осколки счастья под горем погребенные уже не найти и уж точно не склеить. То, каким Тэхен его узнал — с теплыми руками, мягким голосом часами рассказывающим захватывающие подробности мировой истории, улыбкой удивительно озорной и любознательным взглядом. Губами такими нежными, что одного поцелуя хватит всю весну на себе ощутить. Как бархатцы, как вербовый котик. Этого Тэхен не знал, но потупив взгляд, мог поклясться, что на самом деле так и есть. С каждой деталью образ друга (а друга ли?) все глубже прорастает, уходя вглубь, корнями спускаясь по трахее и дальше опутывая легкие. Каждый вдох — Чонгук, и каждый выдох тоже. За долгие-долгие годы странствий Тэхен никого так близко не подпускал, не позволял по венам циркулировать. На сетчатке не отпечатывал. Чонгук особенный. Чем именно, Тэхен не понимает, но его важность каждой клеткой своего тела осознает. Он что-то вроде того же ветра. Нужнее воздуха, словно часть самого себя. А может Тэхен все лишь себе придумывает. Но почему-то уходить не хочет. В первый раз за долгие-долгие годы странствий желает остаться. Успокоиться наконец, отдохнуть. Стать настолько человеком, насколько это возможно. Как люди живут он не знает, но с Чонгуком ему хотелось бы попробовать. Тэхен никогда не понимал, что означает «мало времени». Теперь он каждой клеткой себя чувствует, что времени и правда невыносимо мало. Весна всегда заканчивается слишком быстро. Не успеваешь влюбиться, как сердце пустынным солнцем выжигает. Тэхен влюбиться…успел. Направление ветра изменить невозможно, он даже пытаться не станет. Время останавливать не решится. Но кое-что он все-таки может. Пора первого цветения подходит к концу и воздух полнится сладко-медовым ароматом отцветающих подснежников и вот-вот готовых распуститься ранних луговых цветов. На то, как холм за университетом укроет разноцветный ковер он хочет посмотреть вместе с ним. Белыми галантусами Тэхен все печали в тот весенний день смыл. Пришло время наполнить сердце цветами. И пусть ему уже не суждено будет на себе улыбку Чонгука словить, это ведь неважно. Главное, что он будет улыбаться, а кому именно Тэхену знать не нужно. Он горечь на языке проглатывает и на поиски своего смысла кидается. Найти его не сложно. Поступью тяжелой шагает по своему привычному маршруту факультет-библиотека. Тэхена ветер на руки подхватывает и невесомо легко прямо на пути его бросает. В нем радости столько, что в пушистых русых волосах если приглядеться можно заметить только распустившиеся маленькие ромашки. К однокурснику приближается в припрыжку и с каждым шагом на земле кустики крошечных желтых цветов оставляет. Весна во всей его красе. — Чонгук, подснежники отцветают! Нужно идти! Совсем скоро начнут распускаться луговые цветы, — Тэхен под ноги ему бросается, на ходу хочет бульдозер остановить. Только вот Чонгук на него даже взгляда презрительного не кидает, обходит словно потрепанного бездомного котенка и идет дальше.