Счастье - это ты

Юнги на занявшего собой все пространство крошечного дивана в его студии Чонгука не смотрит. Все внимание на технику под руками, все существо в глубине наушников. Может другу и требуется сейчас собеседник, только вот Юнги в кои-то веке собой жертвовать не собирается. По крайней мере в этот раз не друзьям. До открытия весеннего фестиваля чуть больше недели, а работы еще столько, словно он не один за все аудио сопровождение отвечает, но как минимум ему целый штаб в помощники наняли. В очередной раз стирая неудавшуюся дорожку, Юнги своего скандального соседа по факультету вспоминает. После того неожиданно дружелюбного разговора он дизайнера видел маячившего то тут, то там, в разных павильонах, под его чутким руководством принимающих приличный вид. Как этот чудо художник все успевает и ни на что не жалуется остается для Юнги величайшим секретом. Он так совершенно не может, но сетовать некому. Втянувший его во все это Джин ходит сам еле живой и Юнги друга настолько жалко становится, что он скорее язык свой проглотит, чем начнет его винить. Хотя вина Джина тут определенно есть. Музыкант в очередной раз тяжело вздыхает и снимает наушники. Работа не идет, и в этом уже вина второго его друга. Да уж, не повезло ему с друзьями. — Что тебе опять надо здесь, а? — Юнги младшего критичным взглядом окидывает. Когда тот с хмурым видом зашел к нему в студию и молча развалился на диване, он его оглядывать не стал, просто кивнул рассеянно и вернулся к работе. А посмотреть было на что. Совесть острой ядовитой иглой колит в основание трахеи, перекрывая дыхание. Чонгук выглядит плохо. Так же плохо, как и всегда появляясь в его студии и занимая диван. Юнги стоило об этом помнить. — Пришел к последнему другу. Веришь, нет, но кроме тебя мне больше некуда пойти, — Чонгук взгляд с потолка не отрывает, диванную подушку в руках нервно мнет. Юнги хочет наваждение стряхнуть, но не выходит. Перед ним не двадцатилетний студент Чонгук. На его диване маленький мальчик восьми лет. Разбитый, одинокий и потерянный. Такой же, как в тот день, когда три мальчика в детских черных костюмах, поддерживая друг друга, смотрели, как в землю навсегда опускается мама младшего из них. Чонгук снова остался совсем один в огромном мире. По крайней мере ему так кажется. — Гук, ты не один, — от собственного голоса у Юнги мурашки табуном по позвоночнику вниз. Слова мальчика из уст мужчины. Он подкатывается на своем стуле на колесиках прямо к дивану и кладет холодную белую руку поверх его все еще тревожно сжимающей подушку. Отрезвляет. — Ты…ты меня так уже тысячу лет не называл. Хоть не Куки и на том спасибо, — взгляд все же на старшего переводит и улыбается тяжко, через силу. Но улыбается, и только это имеет значение. — Ты снова не спишь? Мне казалось, кошмары перестали тебя мучить, — рукой все еще сжимает чужую ладонь, но сердце понемногу на место возвращается. Как и они с Чонгуком снова прошлое из памяти стирают. Чонгук уставшими глазами на него смотрит внимательно, словно считать пытается, как много на самом деле Юнги знает или просто душой своей чуткой понимает. Операция проваливается, и он снова устремляет взгляд в потолок. — Боюсь глаза закрыть. Там все как на старой заевшей пленке, одно и то же раз за разом. Лучшие моменты моей жизни. Не могу на это смотреть. Мне кажется, что если я позволю себе заснуть, то никогда не захочу просыпаться. Так и останусь там, где мама жива, Джин герой в сияющих доспехах, а я просто наивный ребенок, каждая мечта которого обязана осуществиться. И это мои самые страшные кошмары, можешь себе представить? — невеселая усмешка саваном ложится на губы и Юнги вздрагивает. — Тебе стало лучше, я ведь видел. Как вы с Тэхеном начали общаться, ты изменился. Словно в санаторий съездил. Что сейчас случилось? Вы с Джином снова поругались? — Я сказал Джину все, что нужно было сказать еще годы тому назад. А он так и не нашел в себе сил хоть раз побыть со мной честным. Наверное, на этом наша дружба и те искалеченные отношения что были после заканчиваются. Финита ля комедия. Как же давно нужно было это сделать, — теплая рука под ладонью Юнги снова с отчаянной силой сжала жесткую ткань диванной подушки. Чонгук голову не поднял, взгляд не перевел, но Юнги и так все прекрасно понял. На мебели ни останется ни одного влажного пятна, в таком положении все слезы путаются в волосах. *** Тяжелый баскетбольный мяч с расстояния десяти метров летит точно в корзину, пролетает сквозь и с оглушительным победным грохотом ударяется об землю. Фантомные зрители издают восхищенный гул. На лице красноволосого капитана белоснежная улыбка на миллион долларов. Он в своей стихии, уверенный, сильный, прекрасный и разрушительный. Направо, налево раздает благодарные поклоны, с благородной скромностью принимает овации. Именно так в его представлении должен был закончиться последний матч. Но что было, то прошло и он в молчаливом оцепенении оглядывает пустые трибуны. — Я думал, тебе исключили из команды на этот сезон. Все равно продолжаешь тренироваться? — насмешливый голос откуда-то из-за плеча. Змея скользит легко и бесшумно. Хосок даже вздрогнуть не успевает. — Эта незамысловатая игра меня успокаивает, — поворачивается с той же голливудской улыбкой, которой десять секунд назад ослеплял призраков своего воображения. Застать себя врасплох Хосок не позволяет. Много чести. — Варварство, — Чимин презрительно морщит свой бесподобный носик. От этого на удивление становится только краше. Брови спортсмена в изумлении поднимаются. Сколько младшего знает, а все удивляться не перестает. Такая красота божественная и такой отвратительный характер. — Ну да, крушить мастерские и резать мольберты, конечно, гораздо благороднее, — Хосок в свою очередь кидает на блондина насмешливый взгляд и скрещивает на груди руки. Атмосфера в пустом спортивном зале на удивление дружелюбная. Между этими двумя такое происходит нечасто. — Туше, — Чимин одобрительно хмыкает и зеркально повторяет позу старшего. Обмен любезностями можно считать оконченным. — Намджун с тобой поговорил? Выглядишь дерьмово, но лучше, чем было. Неужели смирился? — Поговорили, — задумчиво в ответ. Не то, чтобы вопрос для Хосока оказался неожиданным, но ответа, настоящего, на него все еще не было. — Не думаю, что могу смириться. Это просто невозможно. Слишком многое нас в свое время связывало и от этого совсем не просто взять и в один момент отказаться. Но грядущая дорога меня успокаивает. С каждым переездом мы на шаг ближе к цели. По крайней мере, если верить Джуну. А я выбрал пока что ему верить. Только надеюсь, что в следующий раз Тэхена занесет в дыру поприличнее, — с невеселой улыбкой снова взгляд на Чимина переводит, но тот на себя не похож, серьезный аж до зубного скрежета. — Может слишком много времени прошло. Вдруг он больше никогда к нам не вернется? Никогда больше прежним не станет? Мы-то ходим за ним, себя сохраняя. Свои воспоминания, свое прошлое мы не теряли. У нас еще есть шанс все вернуть на свои места, но он… Думаешь, эти странствия его не изменят? — звонкий голос нерешительно дрожит. Их общие страхи в первый раз озвучивает и от этого только сильнее пробивает дрожь. Хосок на секунду взгляд задерживает, но почти сразу отводит. В глазах та же обреченная тоска не отражается. — Он себя более нас хранит. Ты разве не заметил? Это ведь мы — те, кто обмельчали, в собственных глазах на дно скатились. А он в своем величии как сиял, так и продолжает. От прежнего себя ни лучика не потерял, только ярче делается. Может нам не стоило с самого начала идти за ним, я не знаю. Мы к жизни среди людей не подходим, слишком в нас много высокомерия, ощущения собственной исключительности. Тэхен не такой, он лучше нас. Он среди них себя той великой милосердной силой ощущает, ей и становится. Даже смотреть на него сейчас — словно на солнце. Больно, глаза кровоточат, но взгляд отвести невозможно, — Хосок голову поднимает и сквозь высокий потолок куда-то вдаль смотрит, будто и сейчас этот свет замечает. Чимин понимающе хмыкает и за взглядом его следует. Ничего, конечно, в том углу нет. Даже лампы по центру расположены, но и он различает смутное сияние. Только не в спортивном зале, нет. На собственной сетчатке глаза отпечаталось. В свое время они оба слишком долго на солнце смотрели и его свет навеки остался с ними. — Счастье, что Тэхен не светило. Я бы отказался тогда за ним идти. Мне все еще глаза мои дороги, — нехотя взгляд отводит и затуманенный светом профиль Хосока разглядывает. На мгновение он именно тот, кем для Чимина всегда и был. Обжигающее пламя, удушающий горячий воздух, неистовство лесного пожара. Но лишь на мгновение. Умиротворенное смирение прозрачной вуалью накрывают заостренные черты и едва живые глаза снова на Чимина устремляются. Перемена разительная, он мелко вздрагивает. — Не смотри на меня так, — слишком тихо для глубокого бархатного голоса, в свое время раскаленной лавой по коже растекающемуся. Слишком печально для беснующегося огня. — Как так? — Чимин собственный голос не узнает. Легкая хрипотца обволакивает обычно звонкие трели перелетных птиц. Искрящаяся багряным осень скрывается под белоснежным покрывалом. Гортань льдом сводит. — Словно перед тобой мертвец. Чимин от холода ежится. *** Жужжащий шум полусотни студентов, снующих по залу расставляя декорации, передвигая столы и стулья и просто мирно перебрасываясь фразами между собой, заполняют голову Джина целиком, без остатка. И он этому только благодарен. Любой шум для него гораздо предпочтительнее тех навязчивых мыслей что роем обозленных ос кружатся в его сознании ни на секунду не останавливаясь. Что угодно было бы лучше этих мыслей, хоть дрель приставьте к виску и смело сверлите. Смотрит в лист бумаги перед собой и только удивляется, что тот не пуст. Он свои обязанности выполнять продолжает безукоризненно, но на автомате скорее. Если какие-то действия совершает правильно, то только лишь потому, что за всю свою жизнь привык никогда не ошибаться. Очередная ядовитая мысль стрелой пронзает голову. Ошибаться Джин не привык, но все в своей жизни, по-видимому, делал не так. И слишком поздно это осознал. Не пустой почему-то лист в руке нервно сжимает. По краям ползут неряшливые трещины и сгибы, а кулаки дрожат от напряжения. У Сокджина вся жизнь перед глазами стремительно рушится, во всепоглощающем огне ярко полыхает, а он все там же. Безукоризненно выполняет свой долг на службе. В конце концов может все-таки правы были его друзья. От него настоящего ничего не осталось. На фарфоровую маску поверх голого черепа смотреть противно, с таким усердием свою пустоту скрывает, что никого обмануть не удастся. — Преподаватель Ким, вы по голову в делах, как я вижу? — серьезный холодный голос вмиг отрезвляет. Кулаки расслабляются, пальцы неловко расправляют бесповоротно испорченную бумагу. Намджун за усилиями старшего наблюдает даже с жалостью. Но не с презрением. Больше нет. Человеческой совести в нем ни грамма, но, если бы была, непременно бы уже замучила. Они с Джином в одном аду побывали, но если Джун все грехи свои признавая, смог в конечном итоге выбраться, то Сокджина похоже только глубже затягивает и сил на борьбу не оставалось. — Еще бы. Дней до фестиваля осталось совсем нечего, а работа как будто не убавляется. Судя по бумажкам, которые мне настойчиво продолжают пихать в руки каждую вторую секунду, ее только больше становится. Клянусь, когда этот кошмар закончится, на месяц возьму отпуск. И в организацию каких-либо мероприятий меня теперь силками не затащишь. Пусть лучше увольняют, — Джин не знает, зачем все это пепельноволосому президенту говорит. На сочувствие и понимание не напрашивается, подобного от Намджуна ожидать невозможно. По привычке скорее. Чем больше и легче говорить, тем выше вероятность, что получится избежать действительно весомых вопросов. В ладонях нервно бумаги перебирает, на собеседника не смотрит. На ледяное презрение боится наткнуться. В его кошмарах такие же глаза смотрят с совсем другого лица. — Вы хорошо справляетесь, преподаватель Ким. Меньшего от вас, конечно, никто не ожидал. Ведь это целиком ваша заслуга, что фестиваль обрел такую репутацию, привлекающую с каждым годом только больше абитуриентов и зрителей. В прошлом году я приложил все усилия, чтобы оправдать ожидания, но это была совершенно нелегкая задача, учитывая поставленную вами планку. Честно говоря, ваше участие в организации нынешнего фестиваля стало для меня облегчением, — меньше одной десятой секунду нужно Джину, чтобы перевести ошеломленный взгляд со своих бумажек на студента. Его слова словно пробивают дыру в отяжелевшей голове старшего и весь назойливый шум вместе с роем ос вылетает наружу. На плечи будто перестает давить этот многотонный вес и стальной стержень в позвоночнике Сокджина выпрямляется, вытягивая его за собой. Ким Намджун в первый раз за три года их знакомства сказал ему слова, от холода которых не сжимает легкие. — Ты преувеличиваешь. Ничего особенного я не делал. Просто выполнял свои обязанности на тот момент. Ведь организация любых общеуниверситетских мероприятий долг президента студсовета, хочет он того или нет, так? Президент должен выполнять любое обязательство лучшим возможным способом, он ведь подает пример всему университету. Тебе ли не знать, — Джину до глубины души приятно, но он скорее съест всю стопку бумаги в своих руках, чем покажет Джуну, как много могут значить его слова. Но Намджуну и не нужно ничего показывать, он и сам прекрасно понимает, какой авторитет имеет в глазах не только студентов, но и большей части преподавательского состава. — Вы были одним из лучших президентов, которого видели эти стены. Вы стали замечательным преподавателем. И если желаете знать мое мнение, вы хороший друг и наставник. В том числе и для Чон Чонгука. Он еще молод и резок, но со временем и до него дойдет, что вы всегда действовали исключительно в его интересах, — проницательные черные глаза с удивленного, но в первый раз такого открытого лица не сводит. В каждое свое слово такой вес вкладывает, что будь они пушечными зарядами, пробили бы самую крепкую сталь, снесли самую широкую стену. — Не знаю, зачем ты это говоришь, но…спасибо. Мне нужно было услышать эти слова. Они неверны в какой-то мере, но прозвучало очень отрезвляюще. Может, я и правда налажал в попытке казаться идеальным другом, но я действительно всегда все делал только в его интересах. Моя самая большая ошибка в том, что ему даром эти интересы не нужны были. Знаешь, Джун, иногда можно причинить гораздо больше вреда действуя исключительно с благими намерениями, но совершенно не интересуясь, а нужно ли это тем, для кого мы так стараемся. Как думаешь, за эту умную мысль мне бы поставили зачет по философии? — в глазах Джина проясняется. Он смотрит на собеседника и выглядит именно тем, кем его привыкли видеть. Собранным, уверенным, обаятельным и мудрым. Фарфоровая маска, которая с успехом бесконечное количество лет притягивала к нему людей, которых в последствии и отталкивала, с треском разбивается и белоснежной пылью оседает на пол. За нею вовсе не голый череп оказывается. Настоящий Джин от маски своей мало чем отличается. Разве что улыбка уже не настолько ослепительная и в глазах выдержки больше, чем юношеской насмешки. Намджун его взгляд ловит и на пару мгновений удерживает зрительный контакт. Таким он своего сонбэ видит впервые и этим зрелищем доволен. За три года он в первый раз глядя на него чувствует что-то очень близкое к уважению. Пепельноволосый президент взгляд отводит и с почти дружелюбной ухмылкой оглядывает зал. — Да, преподаватель Ким. Думаю, поставили бы. *** Белоснежный ковер первых галантусов колышется на нежном ветру. Словно последний зимний подарок, тончайшее одеяло искристого снега. Весна вступает в свои права и выметает холод из всех закоулков своего временного пристанища. Только цветочный холм за университетом остается нетронутым. Первое явление весны таким и застыло. Тэхен легкой рукой по невесомым лепесткам проводит и вздыхает тяжело. Этот холм принадлежит не ему. Не его сердце оно выбрало своим убежищем. Крошечный уголок природы в чернильной душе Чон Чонгука покоится, но ему совсем нежеланный. Тэхен в бархатной траве устраивается и терпеливо ждет. Когда время придет, вольный ветер его позовет и светящийся белизной холм окрасится цветами. И ни Тэхен, ни Чонгук никак не смогут на это повлиять. Изменения природы неизбежны, и как бы им ни хотелось остановить время, оно продолжает свой жестокий ход. Он сливается с травой, проникает в землю, в самое основание холма. Он с влажной грязью одно целое. Где заканчиваются его ноги, а где начинается земля, уже не различит. В такие мгновения больше всего сам на себя похож, пусть и не знает, что это «похож» означает. Сам в цветок превращается, послушно на ветру колышется. Ласки его невесомые принимает и как дома себя чувствует. Остаться бы здесь навеки. Все, что в сердце своем несет в землю выпустить и пусть счастье человеческое райскими деревьями, невообразимо прекрасными цветами распускается. Тэхену тогда наконец-то легко станет, грехи свои не искупит, но сам корнями в холме укрепится и будет уже все равно, что и когда в вину себе взял. Останется здесь на тысячелетия и может быть, только может быть, широкие его ветви будут желанную тень дарить чужому мрачному силуэту. И может быть, только может быть, он продолжит вслух свои умные книги читать и хотя бы так Тэхен сможет слышать его голос. И словно никуда не уходил, будто всегда здесь и был. От ревнивого солнца защищал, игривый ветер в чужих волосах резвиться посылал, робко губ коснуться просил. Фантазия слишком волшебная, чтобы когда-либо в жизнь воплотиться. За закрытыми веками целый мир, где только они вдвоем и бесконечное спокойствие. В реальности же только сердитые шаги позади, вверх по склону. Несчастное чернильное сердце и кошмары, в которых страшного ровным счетом ничего нет. — Зачем ты позвал меня? Я не хочу тебя больше видеть, — голос серый, безвкусный, ненастоящий. Настоящий наружу тоской не прольется. Тэхену поворачиваться не нужно, чтобы лицо однокурсника как перед собой увидеть. Брови нахмурены, глаза уставшие, челюсть напряжена. И снова все как по новой, натянутые нервы, искрящиеся обнаженные провода. Чонгук бензином облитый стоит, спички ему в руки просительно протягивает. «Подожги и беги». — Но ты ведь пришел, — отвечает легко. Словно для него все ясно как день, сценарий черными чернилами на белой бумаге написанный перед глазами застыл. Поворачиваться не желает. Ему на Чонгука смотреть смысла нет. Чонгук не его увидеть должен, но вместе с ним смотреть. Весну перед глазами расцветающую заметить пока не поздно. Он мысли видимо читает и послушно садится рядом. С Тэхеном ему ругаться не нравится. Он все свое уже прокричал, все оскорбления выплюнул, яд, по сосудам бежавший, по разрезанным венам в землю ушел, самого Чогнука пустым, совершенно полым изнутри оставляя. Он устал. Он не прочь просто посидеть рядом с Тэхеном. На прощание. В самый последний раз его весеннему теплу порадоваться. Только еще один раз. Сам себе клянется. — Я хочу разорвать нашу договоренность. Не нужно мне ничего возвращать. Я от тебя ничего не приму. Мне с самого начала вся эта идея казалась бредовой. Я больше не собираюсь играть в твои идиотские игры, не стоило и начинать, — слова злые, но голос вымученный. Тэхен свое обещание самому себе нарушает и взгляд на Чонгука переводит. Ни гнева, ни печали, ни жизни в изнеможденном лице. Он в затянувшемся марафоне участвует, только цели никогда не увидит. Не за чем-то бежит, а от чего-то. От кого-то. От Тэхена, или от того, что он может и должен ему дать. Только вот… — Мне жаль. Тебе причинили много боли, от которой ты думаешь, что не сможешь исцелиться. Но это неправда, Чонгук. Ты сильный. Ты сам знаешь, как себе помочь. То, что годами отравляло изнутри, больше тебя не побеспокоит. Ты смог перешагнуть через это, пусть и оставляя больше половины себя битым стеклом на этом пути. Восстановление всегда начинается с боли, ты знаешь это? Слишком много людей предпочитают медленно истекать кровью от уже привычных, родных ран, в страхе перед этой чуждой болью исцеления. Я рад, что ты не такой. Людям должно быть счастливыми, Чонгук. Я хочу, чтобы ты вспомнил, каково это. Чтобы перестал бояться закрывать глаза с надеждой больше никогда их не открыть. Хочу, чтобы воспоминания об улыбке матери не бритвой резали по сердцу, а теплом по коже растекались. Хочу, чтобы дружба длиною в жизнь дарила комфорт и ощущение защищенности. Хочу, чтобы ты простил себя и простил его. Нашу договоренность нельзя разорвать, потому что договоренности никакой нет. Есть ты и что-то давным-давно у тебя отнятое. Тебе не нужно от меня ничего принимать, потому что моим это никогда и не было. Играть осталось недолго. Потерпи меня еще немного, позволь пока побыть с тобой. Мне это приятно. А сейчас смотри внимательно, потому что все это только для тебя. Весна тебя заждалась, Чонгук. Он в ответ ничего ответить не успевает. Прямо на его глазах порывом ветра белоснежное покрывало окрашивается в волшебные цвета. Трогательно-крошечные галантусы сменяются яркими крокусами, нежно выглядывают золотистые адонисы, пышно расцветает гиацинт. Медовым ароматом весенний ветер уносит его в цветущий райский сад. Казалось бы, все счастье человеческое буйно наружу просится. Чонгук вдыхает глубоко сладкий воздух. Дышать на мгновение становится невозможно, цветущая весна дыхательными путями вверх по трахее прорастает, фиалками и маргаритками отхаркивается. Чонгук задыхается, медовым вкусом давится. Еще один глубокий вдох и цветочное сердце будто рождается заново. С единственным звонким ударом дыхание возвращается, а вместе с ним что-то еще. Целую жизнь назад забытое чувство проникает в кровь, заполняет опустевшие сосуды, растекается все дальше и дальше. Окоченевшие конечности наполняются теплом. Еще один глубокий вдох, уже с наслаждением. Расслабленный выдох и Чонгук понимает. Весна здесь. У него в сердце.