Счастье - это ты

Чонгуку в забитом суетящимися студентами зале впервые комфортно. Пока вокруг пролетают один за другим люди в пестрых одеждах весеннего фестиваля, его в неизменном черном пальто никто не замечает. Сейчас это ему как никогда на руку. Он пришел поговорить, но пока предпочитает просто посмотреть. Когда вот так в последний раз просто за другом наблюдал, без раздражения, без тоски, без агрессии уже и не вспомнит. А он оказывается всегда перед ним был, открытый как на ладони. Чонгук его в фальши обвинял, а на деле сам видеть отказывался. Столько лет потратил на пустые надежды и обиды. Все сам сделал, раздробил дружбу длиною в жизнь на мелкие осколки, самого дорого человека каждый день своим слепым недоверием изводил. Чонгук столько ошибок натворил, что за всю жизнь не исправить, но он постарается. Потому что Джин, окруженный восторженными студентами, уверенный в себе, чарующий и обаятельный. Такой, каким всегда и был. Именно тот, в кого Чонгук его столько лет переделать пытался, не замечая, что переделывать то и нечего было. Потому что Джин ему никогда не врал. Потому что Джин его семья, а семью не выбирают, от нее не отказываются. И если бы Чонгук выбирал, то только Джина бы и выбрал, никогда бы от него не отказался. Он стоит в центре зала, в руках все та же стопка бумаги, а работа не уменьшается, хотя до открытия фестиваля меньше суток. Но даже внутри здания по комнате весенний ветер гуляет, а в воздухе сладко разливается аромат полевых цветов и потому на душе легко. Джин впервые за долгие-долгие годы дышит полной грудью и улыбку не через силу давит. Словно по божественному замыслу все встает на свои места, паззл собирается, а недостающие детали рано или поздно вернутся к нему. Он в этом не сомневается и продолжает работу без лишних тревог, без сожалений и в кои-то веке за далекого, где-то там существующего Чонгука не переживая. Джин от него не отказывается, нет, конечно. Даже если бы всей душой того пожелал, все равно не смог бы. Семью не выбирают, но он ведь Чонгука когда-то давно сам выбрал и самым счастливым на свете стал, кому-то нужным. И в то, что до сих пор ему нужен, верить не перестает. Ведь если бы он решил навсегда Джина из жизни своей выгнать, то не стоял бы теперь у входа в зал, полагая, что его черное пальто в мешанине ярких красок совсем не заметно? Вот и он так же думает, а потому улыбку впервые за долгие-долгие годы не через силу давит и дышит полной грудью. — Можно с тобой поговорить? — голос робкий, на резкого Чонгука так непохожий, но Джин с первых же букв его узнает. В шумном зале, заполненном суетящимися студентами, ему даже поворачиваться не нужно, чтобы Чонгука каждой клеточкой своего тела почувствовать. Он выдерживает мгновение, кивает окружающим студентам, тонко намекая на приватность, и оборачивается с улыбкой. На лице у него «я ждал, я рад, что ты вернулся». — Отойдем, где потише? — ответа не ждет и сразу ведет на улицу. Нога ступает легко, словно ветром подгоняет. Он славно потрудился и теперь своего присутствия требует, хочет свидетелем стать. — Ты хорошо выглядишь. Чонгук на фоне расцветающей весны в кои-то веке действительно выглядит хорошо. Не так словно его снежной метелью по ошибке в март забросило, нет. Будто весной рожден и был, разве что полевые цветы в волосах не распускаются. Джину на него смотреть приятно, последний узелок на сердце развязывается. Потерянная деталь встает на место. — Ты тоже, — глаза в неуверенности на старшего поднимает, но надолго взгляд не задерживает. Все уже и так хорошо видел. Джин как всегда ослепителен. Для Чонгука ничего не изменилось, в его глазах никогда никого прекраснее не было. — Как ты себя чувствуешь? Не волнуешься перед завтрашним выступлением? На тебя сотни людей будут смотреть, меня бы потряхивало. — От восторга? Нет уж, сцена совсем не моя территория. Такое больше по твоей части. Такая потеря для университета, что ты уже выпустился. А так седьмой год подряд бы выступал, можно бы было уже переименовать фестиваль в дань уважения первому красавчику планеты, — слова язвительные, но в голосе нет яда, только добрая насмешка. Таким Чонгука Джин всегда видеть и хотел. В ответ смеется легко и каждое слово кивком подтверждает. — Ну ты уж загнул. Я не шесть лет подряд выступал, на первом курсе меня почему-то обошли мимо, но вот потом да. В мое время этот фестиваль был как театр одного актера. Мало администрации было, что я его организовывал как президент студсовета, так мне же и выступать как лучшему студенту приходилось. Каков я молодец, а? Конечно же, немалую роль сыграло и то, что я божественно красив. Что есть, то есть, — в глазах смех искрится, но на лице высшая степень любования собой. Джин в своем репертуаре, ему бы на камеру красоваться. Чонгука это впервые за три года не раздражает. Пусть он хоть землю у себя под ногами цветами посыпает, лишь бы всегда был такой…настоящий. — Прости за то, что я тебе наговорил тогда, и каждый раз до того. И за все эти годы. Мне за очень многое стоит просить у тебя прощения, и я сделаю это, не сомневайся. Но начну, пожалуй, с самого очевидного. Прости за то, что сломал тебя и что хуже всего, сам того и не заметил. В самых близких целиться легче всего, а ты добровольно мне подставлялся. Я был с тобой жесток и прошу за это прощения, — Чонгук наконец глаза поднимает и смотрит прямо, открыто, все свои грехи признавая. На лице Джина только сожаление, улыбка грустная, а в глазах прощение, вина и нежность. — Ты сам знаешь, как за многое мне самому надо у тебя молить о прощении. В этом мы с тобой квиты. Я люблю тебя, Чонгук. Всегда любил и всегда буду. Ты мне как младший брат, роднее чем любой кровный родственник. Никого дороже тебя у меня в жизни нет. И я перед тобой бесконечно виноват. Мне не стоило пытаться изменить свои чувства, чтобы они подходили твоим. Я должен был быть честен с самого начала. Но я так сильно желал тебе счастья, что в итоге сам же его и лишил. Я не должен был жить ради тебя, так, чтобы во всем тебе соответствовать. И я больше не буду. Наши с тобой неправильные отношения пора заканчивать, Чонгук. И начинать новые, правильные, здоровые. Не как «зайчонок Куки» и «принц Джин», но просто как самый обычный Ким Сокджин и ничем не примечательный Чон Чонгук. Давай перестанем быть друг для друга особенными и станем обычными, банально, повседневно любимыми. Как ты на это смотришь? Джин руку протягивает, договор на равных предлагает. — Я буду только рад. Чонгук в ответ руку тянет, но вместо рукопожатия в объятие притягивает. В последний раз просит побыть чуть более особенным чем все остальные. *** Юнги в своей студии впервые за долгое время совершенно один и ему спокойно. В кровавой войне, которую не начинал, в которой не учувствовал, но каким-то образом выиграл, тишину и покой выбрал в качестве трофея. Он друзей своих любит — это никогда не изменится, но себя в этих отношениях он тоже защищать должен, свою от них независимость кроме него никто не сбережет. Годы назад он в страхе потерять себя за ярким светом друзей, скрылся от них за тяжелыми битами музыки, разрывающей черепную коробку изнутри. Он всегда был рядом, и никогда по-настоящему. Его отсутствия ни один из них так и не заметил. Годы назад, когда все между ними еще было по-детски хорошо, Джин с Чонгуком вдвоем сияли ярче софит, ослепляя своей безукоризненностью окружающих, притягивая взгляды, разбивая сердца и выжигая стоящего неизменно позади Юнги. Когда они развернули свои боевые действия на его территории, Джин все так же сиял, только свет стал канцерогенным, а Чонгук сменил минус на плюс и словно черная дыра поглощал любой свет, оба ненамеренно отравляли его, сжирая те крошечные остатки личности, которые жалким песком на дне его души рассыпались. Между двумя самыми близкими людьми его на куски разрывало, а любимые друзья никогда так и не заметили, что под их перекрестный огонь вместо Юнги попала трещащая по швам тряпичная кукла. Но войне пришел конец, мировое соглашение было подписано, воюющие стороны выдохлись в своей пассивной агрессии и вспомнили, что начиналось то все с любви. Такой огромной, что стоящего неизменно позади Юнги, массивностью своей накрывало словно тяжелым одеялом, погребая под собой всю тревожность и мысли о собственной мелочности. Юнги любил те времена, когда Джин с Чонгуком любили друг друга. Он с облегчением выдыхает, на усеянном мертвыми чувствами поле боя, расцвел первый весенний цветок. Покой и тишина никогда не длятся столько, сколько ему нужно. В темной обители музыки посетителей не жалуют, но никогда не прогоняют. Вот и сейчас Юнги лишь недовольно бурчит «войдите» на какой-то чрезвычайно наглый стук. — Мистер диджей, весь в работе? — в комнате температура резко на пару градусов поднимается, но музыкант не замечает. В дверях улыбкой ярче солнца сияя стоит красноволосый капитан баскетбольной команды. Юнги хмыкает, в его реальности этот нарушитель спокойствия существует только под неоновым клубным освещением, в дыму, с телом настолько с музыкой слившимся, что кажется, будто звук из его напряженных мышц идет. При свете дня в повседневной одежде, от него все равно дымом пахнет, музыка глухо в ушах отдается. — Зачем пришел? — правила нарушать не позволяет, минимум разговоров, где бы ни встретились. Юнги на своей территории всегда, ситуацию держит под контролем, беспардонно врываться не разрешает. — Захотелось посмотреть на мастера в деле. В клубе, знаешь, особо умения оценить не получается. Посмотришь на эти твои вертушки и кажется, что любой дурак справится. Здесь все по-другому, — позволения не спрашивает. Устраивается на черном диване, осматривает с любопытством студию. В его объяснение Юнги ни на секунду не верит. — Ты с этой штукой можешь космическом кораблем управлять, не иначе. Юнги взгляд на «штуку» переводит и снова иронично хмыкает. Он с ней может вещи гораздо покруче, чем управление каким-то космическим кораблем. — А на самом деле зачем пришел? Я тут здание в космос поднимать не собираюсь, ничего интересного увидеть не придется, — Юнги непривычному посетителю даже странно рад. Неожиданно рано нагрянуло лето. — Да уж, Чи был прав. Ты редкостный зануда, и почему я в клубе этого не замечал, — слова обидно не звучат, на губах усмешках, в глазах дружелюбие. — Это мое профессиональное качество. Думаешь, кто-то еще бы смог работать каждые выходные в клубе и вообще не пить? Я находка для работодателя, — небрежно пожимает плечами, а внутри посмеивается. В присутствии Хосока себя не теряет, только ярче становится. — И не поспоришь, — улыбка медленно гаснет, выдерживает паузу, на диджея больше не смотрит. Словно приговор готовит. — Я зашел попрощаться. Обычно мы уходим без этих сантиментов, Намджун говорит, что чем меньше мы сближаемся с людьми, тем легче им нас забыть. Поэтому прощаться обычно не нужно. Никто не становится настолько родным, чтобы сообщать о своем уходе. Но с тобой мне захотелось поставить эту точку. Не скажу, что мы были лучшими друзьями или какой-то другой бред в этом роде. Но в этой дыре ты словно родной душой оказался. Тебе не понять, конечно. Не переживай об этом, можешь думать, что у капитана просто мозги окончательно поплыли. Было приятно тебя узнать, мистер диджей. Не думаю, что на этой земле еще встречу кого-то вроде тебя. Даже жаль немного, что пора двигаться. Ну ладно, пойду я. А то еще дурку вызовешь. Не болей, друг, — впервые в своей жизни двигается неловко, впервые в своей жизни о дружбе в открытую говорит. Да уж, для Хосока этот опыт не менее необычный, чем у безмолвно застывшего в кресле Юнги. Он застывает у двери на долю секунды, но в следующее мгновение уверенным движением толкает ее, выходит в коридор и исчезает. По-видимому навсегда. Юнги все молчит. Он не знает, что нужно говорить, когда обретаешь родного человека и теряешь в следующее мгновение. *** Нежности в Чимине всегда было предельно мало, если вообще сколько-нибудь. В нем горячая кровь кипит, лавой по венам растекается. В нем дух неудержимый, неистовый. В его руках ничего не выживает, самым легким прикосновением стирает в пыль скалы. Он из них четверых самый жестокий, бессердечный. Доброты в нем всегда было предельно мало, если вообще сколько-нибудь. Но вот только картины свои, обычными человеческими красками нарисованные, в руках держит так трепетно, словно впервые за долгие-долгие годы по-настоящему боится что-то разрушить. По шершавой поверхности проводит легко, невесомо, словно нежные весенние цветы боится с дерева сорвать. С сожалением скользит взглядом по переливу цветов, по аккуратным мазкам, по тому, что из души своей неприступной вырвал и по полотну разбросал. Чимин не из тех, кто к месту привязывается и уж точно не из тех, кто глупым сантиментам позволяет собой управлять. Он к земле смертных не привык, все так же от отвращения плеваться готов. В этой студии, в каждой пережившей бурные штормы картине, скульптуре, предмете искусства, в окружающих людях. Во всем этом что-то другое, далекое от примитивных человеческих эмоций. Первый порыв весеннего ветра, пахнущего цветами, тепло проснувшегося солнца, усмиренная метель. Во всем этом он наконец-то нашел покой, жестокие волны перестали обтачивать его кости, соль морской воды больше не омывает его покрытое никогда не заживающими ранами сердце. Он вдыхает полной грудью и чувствует освежающий бриз. Он никогда не признает, но ему понравилось спокойствие. С сожалением продолжает разглядывать все, что подарил этому месту. В глубине души понимая, что оно в свою очередь подарило ему гораздо больше, и покидая эти места, он все потеряет. Намджун наблюдает сквозь открытую дверь. Он впервые видит студию Чимина в том виде, в котором ей и следует быть. За два года пребывания в этом университете он ни разу не заходил к нему без причины. А единственной причиной был очередной погром. Намджун беззвучно вздыхает, в очередной раз на задворках сознания делая пометку «быть внимательнее». Чимин перед его глазами прекрасен как всегда и все же Намджун не может отделаться от ощущения, что с каждым взглядом он только краше становится. Со всех сторон освещенный весенним солнцем, в окружении произведений искусств, которые от рук его, продолжение его, он принадлежит этому месту. Он нашел здесь дом. Намджун скорее вырвет себе глотку, чем признается в этом. Он жестокий, он жадный и он никогда Чимина не отдаст. За этот грех он готов всю бесконечную жизнь расплачиваться. Намджун Чимином болен, он его яд, и он же противоядие. Он клясться готов, что только Чимином и дышит. Злорадный голос в голове вызывает насмешливую ухмылку. Он сам в его руки пришел и ведь не из большой любви, но по воле гордыни. Чимин хотел, чтобы Намджун как и все остальные перед его ногами распластался. Он свое получил. Намджун у его ног, верный сторожевой пес, только вот Чимин ему не хозяин, скорее любимая игрушка, самое ценное сокровище. Он его отсюда заберет, даже если с мясом вырывать придется. На руках унесет, кровоточащие раны зализывать будет, пока не перестанут алые следы за собой оставлять. В очередной раз с готовностью больно сделает, лишь бы никогда от себя не отпускать. — Вещи собираешь? — подходит неслышно. Чимин всем телом вздрагивает. От холода ли, от страха. — Я не буду с собой ничего брать, сам знаешь. Просто смотрю, — к старшему не поворачивается, хочет свой покой на несколько секунд продлить. — Завтра нас здесь уже не будет. Нехорошо оставлять после себя следы. Надо от всего этого избавиться, — Намджун в сторону работ Чимина головой кивает. Тот этого небрежного жеста не видит, от одних слов всем телом напрягается. — Зачем? Никто не вспомнит, кто это сделал. Будут думать, что от выпускника осталось, засунут в архив и забудут. Я потратил на это время. Мои картины лучше, чем все, что когда-либо сможет сделать любой студент этой дыры. Я хочу, чтобы они остались, — резко на каблуках поворачивается, в глаза с вызовом заглядывает. Послушным Чимин никогда не был и становится не собирается. Намджун ему только в лицо усмехается, он его дразнит, играется в свое наслаждение. Нащупывает ту границу, когда бешеный котенок когти выпустит и в лицо вцепится. — Неужели ты ко всему этому мусору привязался? — в этот раз Чимин презрительный кивок видит прекрасно. Злость внутри наружу рвется, но перед старшим пасует. — Не смей называть результаты моих трудов мусором. Все, чего мои руки касаются — бесценно. Любая работа человеческого мастера однажды в пыль сотрется, но то, что мною создано было жить будет вечно. Я оставлю этому миру подарок, ценности которого он оценить никогда не сможет по достоинству. Попробуй еще раз принизить значимость моего искусства и посмотрим, что разрушительнее твоя метель или мой ураган, — Чимин наступает все ближе и ближе, в своем маленьком теле тая угрозу размеров невообразимых. Намджун ничего с собой поделать не может и от легких мурашек на коже ежится. Этот раунд блондин выиграл, и они оба это понимают. Чимин отступает и довольный как кот разве что не мурлычет. А Намджун улыбается с гордостью, с любовью. Пусть он его на цепь и посадил, но дикий нрав никогда обуздать не желал. Да и не получилось бы, если уж совсем себе не врать. Ведь правда заключается в том, что Чимин на привязи сидит добровольно. И в глубине души Намджун это понимает. *** Чонгук на цветочном холме в первый раз один. Прежде ему казалось, что словно из сказки сошедшим его делает присутствие Тэхена, но покрытый весенними цветами он и сейчас сверкал волшебным золотом. Без Тэхена все будто остается совершенно таким же, только Чонгука этим наваждением так просто не обмануть. Ведь никогда нельзя было точно сказать, что кудрявого мальчишки рядом нет. Чонгук не знает почему, но его тихий голос ему в шелесте травы слышится, медуница пахнет сладко, как его кожа, а отблески мартовского солнца его улыбкой смеются. Пушистый и нежный как вербовый котик Ким Тэхен рядом не сидит, но Чонгука так просто не отпускает. Словно руку протяни и в мягкий шелк его волос пальцами вплетешься. Чонгук выдыхает, разве что совсем немного разочарованный. Он никогда прежде старшекурсника не искал, не звал. Номерами телефона они не обменивались, электронные письма друг другу не слали. Тэхен же за ним преданным щенком следовал, кто бы мог подумать, что дорогу к Чонгуку так неожиданно потеряет. Теперь его очередь ждать в единственном месте их связывающем. Только вот Чонгук таким ангельским терпением не отличается, разве что сегодня. Всего на один день согласен в ожидании с землей в одно слиться, весенними цветами прорасти. Только сейчас он готов полностью этому спокойствию отдаться и на возвращение мальчика неприятности разве что надеяться. И Чонгук ждет, он надеется. Проходят часы, полевые цветы первое время кожу игриво поглаживающие, настолько с Чонгуком слились, что словно его собственными пальцами в земле проросли, тянутся нежными лепестками к солнцу. Весенний ветер в волосах играется, уходить не хочет и Чонгук пряди с лица убирает, но ветру не хмурится. Ждет, когда тот сам устанет и успокоится. И тогда может в нежного мальчика воплотится и рядом сядет, за долгое ожидание, за терпение вознаградит. Чонгук в смирении своем солнце обгоняет. На закате ветер слегка притихает, но уходить не хочет, залетает за пазуху, его кожу ласковыми поцелуями холодит. На фоне заходящего солнца Чонгук не хуже пылает, отчего-то смущен настолько, словно в первый раз любимому человеку во всей естественности открылся. Он глаза зажмуривает, и на коже уже не ветер, но прикосновение теплых рук ощущает. Мягкие губы, едва дотрагиваясь ласкают шею, а пушистые локоны щекочут щеки. На своих коленях Чонгук чувствует тяжесть, но руки протянуть боится. Стоит только осмелеть, как сладкое наваждение потоком воздуха обернется и в далекие края улетит. Весна и так надолго не задержится, так пусть хоть в этот последний момент, он нырнет в нее с головой. Чонгук глаза не открывает, пальцами не касается, удержать даже не пробует, но весь навстречу воздушным ласкам тянется. А Тэхену только этого и хотелось, чтобы Чонгук не смотрел. Ведь только так, можно было притвориться, что он никогда слово себе данного не нарушал. Никогда он к человеку всей душой не привязывался, жадно целуя горячие губы никогда несуществующих слез не ронял. По потерянной невозможной любви не тосковал. Пока Чонгук не смотрит, Тэхена рядом нет. Это все ветер, разыгравшийся ветер проказник. А Тэхена и не существует вовсе. Как может существовать тот, кому любить не позволено. Он разрешает себе немного и недолго. В первый и последний раз только свернуться крошечным облаком у него на коленях, все тепло проснувшегося сердца в себя впитать, в лучах счастья погреться. Впереди бесконечная дорога, чужое жаркое лето и сотни дней заточения в дождливо-ледяной тюрьме. Он этими воспоминаниями до следующей весны будет жив, Чонгуком согретый. Только лишь в последний раз. Как легко соскальзывает ноша с колен Чонгук с замиранием сердца ощущает. Сам с собой не договариваясь, глаза лишь на мгновение открывает, чтобы русые кудри и плюшевую куртку заметить. Он губу прикусывает и отговорить себя пытается, но язык враг его. Или друг. Сам уже давно все решил. — Я буду ждать тебя завтра здесь. Сразу после речи. Приходи, пожалуйста. Глаза больше не открывает, в сторону уходящего Тэхена не поворачивается. Порывом ветра поднятая трава мирно шуршит, перекидывая проказника обратно Чонгуку в волосы. Он слегка ему волосы взъерошит и полетит дальше.