Если тебе весело

      Решётка, что отделяет передние сиденья от задних, делает душный салон старенького «форда» ещё теснее. Рация потрескивает, а из битком набитой пепельницы несёт едкостью дешёвых сигарет.       Свет из окон крохотной придорожной забегаловки оттеняет изгибы приборной панели. И вдруг он на секунду меркнет.       Дверца машины не без скрипа, но открывается. В левое кресло плюхается непосредственно водитель с двумя пластиковыми стаканчиками в руке, а на пассажирское летит пузатый бумажный пакет. Но вместо привычного «ух, сейчас как заморим червячка!» раздаётся женский голос:       — Доброй ночи, офицер.       Пакет покоится на скрещённых ногах в тёмных колготках. Туфля с бантиком, наполовину снятая с миниатюрной ступни, ритмично покачивается. А когда сержант Хол Хорс поднимает взгляд выше, то незнакомка стягивает капюшон пелерины.       — Мэрайя?!       Она салютует ему двумя пальцами в коричневой перчатке.       — Не беспокойся, с твоим напарником всё в порядке. Но он реально повёлся, что там в туалете чья-то закладка, и оставил вашу тачку без присмотра.       — В патруле со всякими… кхм… я торчу сама знаешь по чьей милости.       Хол выхватывает у неё заказ, кладёт его возле коробки передач и, бросив локти на руль, начинает прихлёбывать кофе из трубочки, смотря в одну точку перед собой. Из-под его остроугольной фуражки выбиваются светлые локоны, а ссутуленные плечи обтягивает чёрная куртка.       — Ну и… как патрулируется?       — Да чёрт-те как! — резко выпрямляет он в воздухе пальцы. — Буквально сегодня: едем мимо пустыря — и бац! на капот кидается школьник. Глаза пучит, орёт, мол, его пёс у какого-то мужика из кармана человеческую руку вытащил. Прикинь?       — Ну и шутки у детей пошли.       — Вот-вот. Я узнал его, кстати. Этот фантазёр любит доносить на одноклассников, которые ему деньги торчат. Дежурные его уже и на порог не пускают.       — Тот школьник-азиат? На «Ш» вроде зовут…       — Он самый. Шигечи. Ладно, — снова отвернувшись, уже сдержаннее бурчит он, — а у тебя-то что? Выкладывай быстрее.       — Ах да… тут вот что. Не хочешь… взять меня на ревизию ценных вещдоков?       Мэрайя невинно хлопает ресницами.       — Их привезли в шестой участок. Да, это не твой, но, может, там тебя все помнят как лейтенанта…       Оторвавшись от кофе, Хол буравит её тяжёлым взглядом. Облизывает губы. Поджимает свой раздвоенный подбородок.       — Ну пожалуйста. Мы этот товар месяц ждали. А из-за коп… ой, то есть… из-за полиции! вообще точки накрылись — повезёт, если за это не нашими органами рассчитаются. По шапке, конечно, получили все — типа, «не уследили». Но другим отрядам-то хоть бы хны — боссы их балуют. А мы — еле концы с концами сводим.       В ответ он лишь присвистывает:       — На-адо же.       Слышится недовольное сопение. Её ладонь опускается на запястье Хола, но тот отдёргивает руку.       По шоссе проносятся редкие машины. Из ресторанчика долетают обрывки какой-то попсы.       — Есть закурить? — наконец подаёт он голос.       Мэрайя терпеливо вынимает из-за пазухи жёлтую пачку «Кэмела». Подцепляет ногтями сквозь перчатки сигарету и протягивает ему. Опустив стёкла, Хол чиркает зажигалкой.       Затянувшись до искр в глазах, он откидывает голову на спинку кресла и, уставившись в потолок, полощет дым во рту какое-то время, после чего выдыхает в пыльную обивку.       Повернувшись всем корпусом к водительскому месту, Мэрайя забирается с ногами на сиденье и тянет ладонь, чтобы погладить лицо Хола с противоположной стороны. Затем настойчиво поворачивает его голову к себе.       — Я знаю, ты на меня злишься. Но речь сейчас даже не обо мне. Сьюзен надо за колледж платить, Малене — кормить ребёнка, а у Табиты страшные долги за аренду.       Хол Хорс насмешливо гнёт брови. Наклоняется ближе и понижает тон:       — Если они во всей Америке! не нашли легальных способов на это заработать, то они должны быть парализованными инвалидками. — Тянет по слогам: — А я со «Звёздной пылью» боль-ше не ра-бо-та-ю.       — А с кем работаешь? С «Пассионе»?!       — Ни с кем. С меня довольно. Знаешь, когда капитан делал мне выговор, он сказал правильную вещь… «Кривая дорожка приводит либо в могилу, либо в тюрьму». И слава богу, что к этому не подключили отдел внутренних расследований. Мне дали второй шанс, понимаешь? И я… кое-что переосмыслил.       — Пф. Давно моралистом стал?       — Всегда был. Просто какое-то время не слушал совесть.       Мэрайя отстраняется и цокает языком, скрещивая руки на груди.       — Да ладно тебе, — хмыкает Хорс. — Свято место пусто не бывает ведь. Неужели я был вашим единственным копом?       — Дело в другом: остальные якшаются с нашими мужиками. А я лучше умру, чем попрошу о помощи этих свиней.       Она сдувает с глаз волосы.       — Женский отряд… никто не воспринимает всерьёз. Ванилла Айс только и ждёт, когда мы снова провалимся. Для него эта прибыль, на самом деле, тьфу, гроши. Но зато какой повод наябедничать дону!       — Ну слушай, есть причины.       — Что?!       — Сама посуди, — с невесёлой улыбкой начинает Хол отгибать пальцы. — Женщины. В мафии. Да ещё и цветные. — Взмахивает ладонью. — Любой порядочный итальянец со смеху бы обмочился. И что ж вам в простых уличных бандах не сиделось?       — Тц. Я не могу с тебя, а. Говоришь как шестёрка «Пассионе».       — Говорю как человек, который рос на фильмах типа «Секретов Лос-Анджелеса».       Подняв брови и приоткрыв рот, Мэрайя поражённо качает головой. Отворачивается к окну. Лучи от фар упираются в глухую стену деревьев, и на фоне двух жёлтых кругов мельтешат ночные насекомые.       — Вот за это я и уважаю дона Брандо. У него нет предрассудков! Он готов к экспериментам! Он принимает всех. Потому как считает, что люди-то все, по сути, не больше чем звёздная пыль.       — Очень, м-м… интересное мнение. — Хол кратко посмеивается.       — Ну так что? — с надеждой поворачивается к нему Мэрайя. — Поможешь? По старой дружбе… хах.       Лёгкая улыбка сходит с лица собеседника.       — Детка. Мой ответ — нет.       — Что ж, — поджимает она губы. Мелко кивает и затем выплёвывает: — Извини за беспокойство. Дай затянуться, и я уйду.       — Только не говори, что стрельнула последнюю, — фыркает Хол, но всё же отнимает сигарету от рта — двумя пальцами передаёт Мэрайе.       Та молча вдыхает дым и процеживает его через щербинку между зубами. Язык обжигает горечью.       — В этом вся ты. Аж смешно. Всё мечешься, спасаешь кого-то. Не надоело?       — Мне от тебя единственное что нужно, так это доступ к хранилищу. Нет так нет.       Вернув сигарету, Хол сам затягивается и, облокотившись на руль, долго трёт глаза. Усмехается.       — Что смешного?       — Твоя помада всё такая же сладкая.       Мэрайя, уж было открывшая дверцу, замирает. На её колено опускается чужая ладонь.       — Хол, — шепчет она, но, сжав челюсти, поворачивается с абсолютно бесстрастным лицом. — Хранилище.       — Кх… Давай ты лучше всё-таки уйдёшь — а я просто забуду об этой встрече. — Засунув кофе в подстаканник, он откидывается на кресле, прячет лицо в ладони, приподнимая фуражку, массирует виски. — Знаешь, я…       Хлопок дверцы.       Хол быстро открывает глаза. И точно: в салоне кроме него уже никого нет. Как будто и не было. Стиснув зубы, он впечатывает ребро ладони в ещё тёплую спинку соседнего сиденья. Снаружи ревёт мотоцикл.       Встречный ветер оглушительно разбивается о шлем. Мотор раскаляется по новой. Пальцы на ручках руля, кажется, вот-вот протрут ткань перчаток насквозь.       Арк-стрит приветствует лоском фасадов. Над проезжей частью нависают кроны деревьев с одной стороны и флагштоки с другой, а вдалеке прямо по курсу сталагмитами растут небоскрёбы Либерти-Плейс. С одного из них за городом из-под своей шляпы неусыпно наблюдает бронзовый Уильям Пенн.       Опавшие листья липнут к белоснежной дорожной разметке и сбиваются в кучу у массивных прямоугольных вазонов с кустами. В зеркальных обёртках офисных центров мелькают разноцветные кирпичные блоки и длинные окна зданий напротив.       Мэрайя сворачивает в переулок. Паркует «ямаху» у стены, с которой давно облупилась краска, а шлем оставляет в кофре. Отовсюду слышны разговоры и пьяный смех. Внутренний двор клуба забит машинами — накинув капюшон, она лавирует между ними и шмыгает к неприметной лестнице в подвал.       По стенам широкого коридора тянутся трубы, а под потолком змеится проводка. В такт басам сверху мигают сонные лампочки. Из-за металлической двери пробиваются полоски яркого света.       — С возвращением, — улыбается Мэрайе смуглая девушка в длинных парящих одеждах, после чего отворачивается обратно к плите — пожелтевшей развалюхе. Сырость быстро уступает место запаху наваристого супа.       — Ну и видок же у тебя, — шепелявит другая своим акцентом. — Что он сказал?       Она сидит на возвышении из укрытых куртками труб, свесив одну ногу и облокотившись о другую. С чёрной, как сама ночь, кожей контрастирует светлый топ. В пальцах у гаитянки — дротик. К доске для дартса на противоположной стене приклеена уже порядком истыканная фотография мужчины с длинными каштановыми волосами и фиолетовыми глазами.       Мэрайя открывает рот. Сдавленно экает — и спустя пару секунд только шумно выдыхает, взмахивая рукой. Идёт к дивану — сидящая на нём девочка в зелёном худи, оторвавшись от ноутбука, начинает торопливо собирать раскиданные вокруг тетрадки и листы бумаги. Мэрайя поднимает парочку и отдаёт ей, затем плюхается на продавленное сиденье и прячет лицо в ладони.       — Хорс соскочил.       — А я говорила. На мужиков полагаться — себя не уважать.       — Особенно на бывших, — кивает младшая, поправляя очки. Её дреды, собранные в высокий хвост, соскальзывают на плечо, а две передние косички покачиваются.       — У моего хотя бы все зубы на месте, — шипит Мэрайя. — Помалкивала бы ты, Сью. Вы вообще его не знаете.       — А есть разница?       — Табита, тише. — Малена, мурлыкая себе под нос какую-то мелодию, несёт к дивану большую кастрюлю, из недр которой поднимается ароматный пар. Однако воздух внезапно прорезает дротик. Малена ойкает и застывает на месте, едва не выпустив из прихваток металлические ручки.       Остриё впивается точно в центр мишени — между глазами Ваниллы Айса теперь красуется пластмассовый хвостик. Табита шмыгает носом и вскидывает ладони в примирительном жесте. Свет голой лампочки скользит по рельефам её бицепсов.       На столике — фанере, что покоится на кирпичных ножках — уже разложена посуда на четверых. Сев на табуретку, Малена разливает всем по порции — туда-сюда снуют тарелки. Табита тащит из холодильника пиво и тоже пододвигает себе табуретку.       — Ну, леди, — сняв крышку лёгким ударом об угол, поднимает она бутылку. — За последний день, когда у нас по две почки.       Мэрайя скрипит зубами. Её пальцы, сжимающие ложку, дрожат так, что душистый бульон выливается обратно в тарелку.       — Не надо драматизировать. Мы. Всё. Исправим.       — Но как? — Тонкие брови Табиты скептически изгибаются.       — Проникнем в участок. Вырубим дежурных, обчистим архив, ну! Джамбо, не тупи! Это наш шанс отличиться!       — И кто у нас теперь товар примет? — качает головой Сьюзен. — «Абрама и Гарольда», «Хилл-лоун» и «Карвера Рида» завалили проверками. Как и другие ломбарды, даже «чистые». Перевозчикам тоже мало не покажется, а они так-то вообще не при делах. Мимо копов сейчас и муха не пролетит.       — Смирись, — отхлебнув, выдыхает Табита. — Ванилла Айс от нас мокрого места не оставит. Он давно дону на уши присел, что единственное место женщин в мафии — бордель.       — Почему вы все так просто сдаётесь?! Покорных овец ведут на бойню первыми!       — А почему ты ведёшь себя так, будто это что-то личное? — прищуривается Сьюзен. — С нас-то взятки гладки, по сути. Не мы в этот раз трак сопровождали. Никто не ожидал, что его стопорнут. Или хочешь сказать…       Мэрайя замолкает и наконец кладёт в рот ложку. Мелко порезанные овощи тают на языке.       — Кое-кто просто не умеет проигрывать, — усмехается Табита.       — Прямо как ты в покер.       — Что-что, малявка? — Она тянется через стол, чтобы отвесить подруге подзатыльник, но та отсаживается подальше и высовывает язык.       Под гомон взаимных подколок и задорного смеха тарелка Мэрайи постепенно пустеет. Пищевод в кои-то веки прогревается, и по всему телу волной прокатывается расслабление.       Как вдруг распахивается дверь.       — Шеф! — почти одновременно вскрикивают все.       В проёме — рослая женщина в кожаном болеро и штанах. Её волосы уже вновь немного отросли — вытатуированная змея, ползущая от лба до затылка, спряталась в колючей седой траве.       — Я говорила с Айсом, — звучит её прокуренный до хрипотцы голос, и от его тона Мэрайя вжимается в диван. — У всех отрядов неделя, чтобы возместить свою долю.       — Шеф, — поднимает она взгляд. — Мы сегодня же заберём товар из вещдоков.       — Да кто «мы»-то?! — по новой вспыхивает Табита.       — Тебе же уже говорили…       — Да замолчите! Малена узнавала у ребяток. Они согласны вернуть полсуммы, если мы сами вытащим золото из архива. Это хоть что-то!       Шеф приваливается к дверному косяку и складывает руки на груди. Напряжённо смотрит куда-то перед собой.       — Негусто… Риск не оправдан, Мэрайя. Деньги за заказ — капля в море. Сколько мы вернём? Тысяч тридцать? На ломбардах у нас три отряда — итого каждому по десять. А целиком товар должен был принести сто. Поверь, остальные не от лени забили на это дело.       — Можно… можно толкнуть золото в соседние штаты?       — И кто захочет конфискат принимать? Его же показывали по телику, — не унимается Табита.       — Переплавим его, в конце концов! Только не позволим им победить!       — Кому «им»? — хмыкает Аспид.       Мэрайя осекается, но тут же выпаливает:       — Я имею в виду… вы что, забыли о целях женского отряда?! Дать понять мужикам, что мы им не уступаем. Что наше место — не в борделе.       Раскосые глаза Табиты сужаются ещё сильнее. Она медленно выписывает в воздухе круги бутылкой уже потеплевшего пива. Сьюзен смотрит куда-то в сторону и тихо вздыхает. Малена сжимает в кулаках ткань своих пышных юбок.       — Ну же, шеф! Позвольте показать, чего мы стоим.       Та, покачав головой, вскидывает руки.       — Под твою, Мэрайя, ответственность. Я пока пойду поищу нам нормальную работу.       С этими словами она выскальзывает обратно за дверь.       Под воротник Мэрайи юркает капелька пота.       — Ну! — Прочистив горло, она обводит взглядом отряд. — И чего расселись?..       За большим красным пайфаном, увенчанным двойной крышей с пёстрыми изразцами и иероглифами в центре, начинается Чайнатаун. Поле зрения запруживают вывески с названиями на китайском, одно витиеватее другого. Небо перешнуровано проводами. Низкие соединённые домишки жмутся так близко друг к другу, что, кажется, можно как в кино — перепрыгивать с пожарных лестниц на бельевые верёвки и наоборот. И так убежать до самого горизонта. От кого угодно.       «Крузак» плавно катит по неровному асфальту вдоль ресторанчиков и парикмахерских. Мэрайя перехватывает хмурый взгляд из бокового зеркала и не сразу понимает, что это её собственный. Встрепенувшись, она озирается: Малена чуть взволнованно косится на неё в ответ, но быстро возвращается к слежке за дорогой, на задних сиденьях Сьюзен с Табитой рассматривают что-то на экране ноутбука.       Отделение полиции шестого района, одноэтажное кирпичное здание с муралом на стене — портретом какого-то офицера, находится на углу Винтер-стрит и Одиннадцатой Северной, напротив жилой высотки. Малена заруливает на Спринг-стрит, из которой по переулку можно добраться прямо до заднего входа в участок.       — Все помнят план? — разворачивается Мэрайя. Сьюзен молча кивает, а Табита сквозь жилет поправляет пояс с метательными ножами. — Мы врываемся через главные двери — разыгрываем спектакль с сердечным приступом, оглушаем дежурных. Сьюзен занимается камерами и выясняет номера ячеек, пока мы ищем ключи от хранилища. Малена на шухере.       — И, если можно, без жертв… — добавляет последняя.       Сьюзен закатывает глаза:       — А если копы не умеют делать массаж сердца?       — Они обязаны.       — Как и многое другое — но посмотри на этих лентяев. Они, может, вообще не захотят вылезать из-за стойки.       — Что-то от тебя я идей получше не слышала. Итак, ещё раз: нас ограбили, мы пришли писать заявление. И тут ты, — Мэрайя указывает на Табиту, — падаешь в конвульсиях. На крайняк у нас есть это. — Она достаёт из внутреннего кармана баллончик и респиратор.       — А почему это — на крайняк? — хмурится Табита.       — Да потому что хрен они уснут быстрее, чем всадят нам по пуле в лоб.       — Подождите… — внезапно подаёт голос Малена, всматриваясь в даль, — а кто вон там?       Другой выезд из переулка перекрыт носом какого-то грузовика. Его фары включены, а вокруг суетятся люди с коробками в руках.       — Твою мать! — цедит Мэрайя. — Мы опоздали.       — Давайте подъедем с другой стороны и проверим. — Малена уже почти заводит двигатель по новой, как Мэрайя ловит её руку.       — Нет. Сидите здесь, тихо. Мы с Табитой на разведку.       Лёгкими, кошачьими шагами они в полной темноте пересекают половину переулка. Голоса мужчин становятся громче, но речь по-прежнему неразборчива.       Девушки запрыгивают на каменную перегородку между домами. Мэрайя подсаживает Табиту — та, подпрыгнув, ловко вскарабкивается на крышу двухэтажного здания и подаёт подруге ладонь. Ползком они по пыльному шершавому покрытию добираются до стыка скатов и у самого края ложатся на спину бок о бок. Мэрайя достаёт из кармана зеркальце и осторожно направляет его на парковку.       В стройный ряд полицейских машин вклинился белый грузовик без номеров. Водитель, прислонившись к капоту, покуривает. С другой стороны о чём-то беседуют два человека: один — в косухе и джинсах, другой — в форме.       — Это не наши, — едва слышно шепчет Мэрайя. — Должно быть, «Пассионе». Вот сволочи…       — В смысле? Откуда знаешь?       Она поворачивается к подруге — обводит взглядом её примятые афро-кудряшки, поднятые брови и приоткрытый рот с жемчужинками зубов. Неопределённо мычит и мотает головой. Но вдруг замирает, вслушиваясь:       — Questa è l'ultima, — кричит кто-то. Лязгают металлические двери, и в зеркальце видно, как полисмен идёт обратно в участок, а остальные — к парковке напротив.       — «Ультима», «ультима»… — бормочет Табита, — чёрт, это была последняя коробка. Сейчас пересменка кончится!       — Прикрой меня.       Взявшись за угол, Мэрайя подтягивается и перекатывается на другую сторону крыши, но чувствует, как её хватают за запястье. Из-за стыка выглядывает встревоженное лицо Табиты.       — Стой! Под носом у копов?! Это самоубийство!       — Ха! Я и не такое угоняла. Если сработает, догоните меня в Фиштауне, — подмигивает она, после чего натягивает на голову капюшон и бесшумно соскальзывает вниз.       Ночной воздух прошивает короткий свист. Кончик сигареты водителя с лёгким потрескиванием разгорается докрасна — прежде чем она вываливается из его мозолистых пальцев и летит на асфальт. Туда же, куда через секунду сползает обмякшее тело с торчащей из черепа рукоятью.       Мэрайя, повисшая на краю, спрыгивает на тротуар, смягчая приземление кувырком. Под глухой вскрик другого мужчины она мчится к грузовику.       С той стороны улицы доносится гневное «эй!».       Бах!       Бах-бах-бах!       Обшивку на уровне глаз вспарывает, однако Мэрайя уже в кабине. В зеркале заднего вида растут несколько фигур, в том числе дежурного полицейского. Бах! — от диска колеса звонко отскакивает пуля. Но в свете фонарей проблёскивают лезвия и два человека тут же падают навзничь.       Ключ зажигания крутится в замке. Правда, с улицы тоже доносится шум моторов: с места срываются сразу три чёрных седана. Мэрайя тянет рычаг до позиции D и давит на педаль.       — Тц, дерьмо. Хотела же по-тихому.       Грузовик мчится по спящему городу, не сбавляя скорость ни на перекрёстках, ни на спусках. По бокам мелькают зелёные указатели. Сердце стучит громче, чем подскакивают коробки в кузове, когда Мэрайя срезает повороты по тротуару. В зеркалах маячат седаны — приходится нестись не разбирая дороги.       Из-под очередной эстакады она выскакивает на узкую, заставленную машинами улочку. Над недостроем рядом со школой из коричневого кирпича перемигиваются подъёмные краны.       В зеркалах пусто. Мэрайя наконец глубоко вдыхает — как вдруг давится воздухом и судорожно выкручивает руль: за углом поперёк проезда тормозит один из седанов. Из него выбегают мужчины с пушками.       Визг покрышек. Скрежет от царапины кузова о пожарный гидрант.       Ещё один автомобиль, на пешеходном переходе.       Третий догоняет с той стороны, откуда она приехала.       Мэрайя выжимает тормоз, и грузовик, протерев шинами асфальт, едва не опрокидывается. Внутри что-то падает, а от колёс валит дым. Затем, качнувшись, он кренится в обратную сторону.       Шум в ушах ещё не успевает стихнуть, как сквозь него в сознание пробивается скрип дверцы. Мэрайю хватают за плечо и выволакивают из кабины, после чего чьи-то руки берут её за шею и пару раз прикладывают затылком о бетон.       Размытые лица — деревья — машины — фонари. Всё начинает водить хоровод вокруг неё, и последним, что отпечатывается в памяти, становится насмешливый взгляд высоких закруглённых окон школы.       Периодически в сознании всплывает рокот двигателя. Холод поверхности под боком. Онемение в затёкших конечностях. Но у неё нет ни сил, ни желания куда-либо двигаться. С кем-либо бороться. Да даже осматриваться. Во мгле так уютно. Так… безопасно.       Однако вскоре двери грузовика распахиваются и её куда-то тащат. В закрытые веки бьёт свет. Мэрайя пробует повернуть голову, но только ощущает, как слиплись сзади волосы, прежде чем позвоночник будто пронзает током и она опять проваливается в пустоту.       В чувства её приводит лишь знакомый щелчок над ухом. Так из рукоятки выстреливает лезвие складного ножа.       Мэрайя с резким вдохом распахивает ресницы — сразу же морщится от боли по всему телу и жмурится под улюлюканье нескольких голосов.       Глаза привыкают к освещению, и расплывчатые тёмные пятна превращаются в её собственные ноги, по которым до самых шорт ползут стрелки. На правое колено опускается остриё, и капрон едва слышно трещит. Мэрайя пытается отшатнуться, но упирается в спинку стула, а в запястьях и лодыжках жжёт.       — Доброе утро, принцесса, — тянет один из солдат «Пассионе», всматриваясь в её лицо. От него разит потом и ещё чем-то кислым. — Как спалось?       Под скулами Мэрайи появляются желваки. После пары секунд гляделок она чуть отклоняется назад, целясь лбом прямо в нос мужчине. Однако тот уворачивается и вцепляется ей в шею. Цокает языком.       — Не рыпайся, принцесса. Хуже будет.       — Лучше скажи, — вмешивается один из стоящих вокруг, — где твоя подружка, которая замочила Упыря и Ржавого?       Свет одинокой лампочки под потолком очерчивает на фоне деревянных стеллажей и грубо оштукатуренных стен лишь четыре фигуры. Одежда на всех свободная — пистолет наверняка есть у каждого. У двоих точно: у того, чья куртка подозрительно оттопырена сбоку, и у того, который, мать его, просто заткнул ствол за пояс. Плохо дело.       По углам этой каморки распиханы швабры и вёдра. Ничего колющего или режущего. Они не схватили Табиту — уже хорошо. Но Мэрайе это никак не поможет. Карманы ничто не утяжеляет: значит, оттуда выгребли всё, включая телефон, и Сьюзен её не отследить.       Да и было этих уродов явно больше. Точно: снаружи кто-то шныряет туда-сюда.       Остаётся последняя надежда.       Мэрайя стискивает кулаки так, что верёвки, кажется, протирают кожу до самых костей. Бешено стучит пульс.       — Я… — хрипит она, и чужие пальцы наконец разжимаются, выпуская из её горла непродолжительный кашель, — я буду говорить только с Ризотто Неро.       Мужчины молча округляют глаза. Кто-то даже присвистывает. Но уже через секунду они разражаются хохотом.       — А может, тебе, кха-а-ха, сразу дона позвать?       — Нет уж. В твоём распоряжении только мы. — Лысый, что стоял поодаль со скрещёнными на груди руками, подходит вплотную и за подбородок направляет лицо Мэрайи к себе.       — Как думаете, — вырывается она, — сколько у вас на всех останется яиц, когда он узнает, как вы обошлись с его… с его лучшей любовницей?!       Одобрительные смешки как-то внезапно смолкают. Бандиты по очереди шагают назад.       Один из них, находившийся ближе всех к двери, высовывается из-за неё и что-то кричит на итальянском. Разборчиво звучит разве что «синьор Лопес».       Затем в помещении воцаряется тишина. Мужчины с хмурыми лицами переглядываются, кто привалившись к стене, кто стуча по полу носком ботинка.       Спустя полминуты в проёме показывается старичок в широкополой шляпе и в жилетке поверх рубашки со звёздочками. Уголки его губ растянуты в улыбке. Очки забавно увеличивают его бегающие глазки, да и в целом он всем видом напоминает доброго волшебника.       Пока не открывает рот.       — Скажите, милочка… — гнусавит он, приближаясь. — А вы уверены, что синьор Неро… вас вообще знает? — У него какая-то странная интонация — восходящая в самом конце предложений.       Ладони Мэрайи становятся настолько влажными, что, кажется, ещё немного — и кисти выскользнут из пут.       — Так позвони ему и выясни, — ледяным тоном отрезает она.       Синьор Лопес хмыкает и достаёт из поясной сумки телефон. Набирает номер, включает громкую связь.       Первый гудок. Второй. Третий.       Ссадину на виске смачивает капелька пота, и свербеть начинает сильнее, но Мэрайя лишь буравит собеседника взглядом.       Четвёртый длинный гудок. Пятый — бесконечный.       «Алло», — доносится из динамика сиповатый спросонья бас.       — Scusate il disturbo, signor Nero…       Закатив глаза, Мэрайя цедит сквозь зубы:       — Давай-ка по-английски, мудила.       Старик гневно косится на неё, но всё-таки переключается:       — Прошу прощения за столь раннее беспокойство, синьор, но дело срочное. Здесь одна, кхм, пылянка… претендует, э-э-э? на звание вашей дамы сердца…       Какое-то время на том конце провода молчат. Затем Ризотто прочищает горло и раздражённо выдыхает:       «Сольола, конкретнее. Половина четвёрого».       — Мои люди по вашему указу заехали за золотом. А там — засада! Двое наших мертвы, ещё один в больнице. Какая-то шавка хотела угнать грузовик, но мы её поймали. И в общем… она представилась вашей… женщиной. Но это же, эм-м, гнусная клевета, верно, синьор? Вы бы никогда не связались с…       — Ризотто, это я! Эти подонки чуть меня не убили!       Прищуренные глаза синьора Лопеса наливаются кровью — он замахивается на Мэрайю, но голос из динамика заставляет его руку замереть в воздухе.       «Сейчас приеду. Разберёмся».       Короткие гудки.       Мэрайя на долю секунды забывается и не сдерживает ошарашенную улыбку, но Сольола всё равно не смотрит на неё. Пару секунд он гипнотизирует телефон, после чего прячет его и разворачивается к своим людям.       Хоть из его речи Мэрайя и разбирает только «voi idioti», от его вкрадчивого тона в этот момент у неё по спине пробегают мурашки. И не у неё одной: солдаты с каждым его словом всё больше тушуются, будто щенки, поджимающие хвост. У того, кто испортил ей колготки, старичок выхватывает из рук нож — затем берёт этого громилу за ухо и, не переставая изрекать напутствия, рывком тянет его голову вниз. Так, чтобы остриё впилось в подбородок.       В итоге по взмаху его ладони все спешно ретируются.       — Не при-бли-жай-тесь, — чеканит она, когда Лопес с самым радушным видом устремляется в её сторону.       — Всё хорошо, дорогуша, позволь старине Сольоле позаботиться о тебе.       Пока он её оглядывает, из-за дверей вновь появляются те же самые мужчины, но уже со щётками, тряпками и аптечкой в руках.       — Ни одна девочка не захотела бы предстать перед женихом в таком виде.       Мэрайя устало закрывает глаза и позволяет обработать свои раны. Кажется, снова проваливается в полудрёму.       К её рёбрам, отодвинув пелерину, аккуратно прикладывают обёрнутый в ткань лёд — она без лишних слов прижимает его к себе локтем.       Саму накидку чистят от пыли. Протирают Мэрайе лицо, прижигают ссадину и прикрывают её чёлкой. Смывают с волос запёкшуюся кровь.       — Что-нибудь ещё, синьорина?       Она с трудом поднимает веки. Перед ней столпился весь отряд во главе с Лопесом.       — Закурить есть у кого?       — Потом покуришь, — доносится из-за их спин.       Солдаты как по команде расступаются. В комнате наконец-то начинает пахнуть чем-то помимо засаленной одежды — сандаловыми нотками дорогого парфюма.       На пороге стоит Ризотто Неро собственной персоной. Пола его джинсовки, что на два тона темнее штанов, распахнуты, открывая вид на обтянутый чёрной футболкой торс. На шее поблёскивает серебряная цепь.       — Синьор Неро! А мы как раз…       — Все вон. Живо.       Помещение вмиг пустеет. И лишь старческий голос продолжает:       — Стоять тут, наверно, неудобно будет — принести вам табуреточку?       Ризотто отрывает немигающий взгляд от Мэрайи и поворачивается к выходу, из которого высовывается Сольола.       — Прошу, хоть на минуту, — вскидывает Ризотто ладонь, — вытащи язык из моей задницы.       После чего сам захлопывает дверь. Глубоко выдыхает и подпирает её спиной. Снова переводит глаза на Мэрайю.       — Ну… признаться, я впечатлён.       Она ничего не отвечает — только смотрит на него, стиснув зубы.       — Серьёзно, почти в одиночку угнать грузовик у восьмерых моих ребят и троих полицейских… а ты смелая.       Мэрайя втягивает щёки — чтобы через секунду выплюнуть вязкую горькую слюну с кровью прямо на пол перед его начищенными берцами. Ризотто медленно поднимает бровь.       — И это вместо «спасибо»?       — «Спасибо» — за что, хах? За то, что воспользовался мной?       — Позволил вернуть долг то есть?       — Ты потребовал несоразмерно больше! Окей, сначала… сначала ты правда спас мне жизнь. Но сейчас ты её просто разрушил!       — Мои вопросы можно было пресечь одним выстрелом. И тебе бы мно-огие сказали спасибо. Почему ты не спустила курок?       — Это называется вежливость. Стрелять в тех, с кем говоришь, — дурной тон.       — Это называется «ты впервые в жизни взяла оружие». Ну-ну, что такое? Разве я не прав? Кто вообще пушку так держит!       — Но мне-то хотя бы хватает совести не бить в спину, Ризотто Неро.       — Ну и кого же я ударил в спину? Тебя, что ли? — фыркает он. — А не многовато ли чести? Ты — просто подвернулась под руку.       — Ах ты! Да ты… ты отнял у моего отряда последнее! И теперь нас сожрут с потрохами!       Уголки губ Ризотто, до этого плотно сжатых, разъезжаются в стороны, а плечи начинают трястись. Он запрокидывает голову и смеётся в голос.       — Да прекрати уже ныть, — наконец кривится он. — Ты знала, на что шла, когда присягала на верность своему дону. В мафии никто с тобой нянчиться не будет. Хотя мы, честно говоря, и мафией-то вас не считаем — так, кучкой отбросов. Но типа серьёзно? — Он всплёскивает руками. — Чужой консильери спрашивает тебя, когда и на чём вам привезут золото. Хм-м, зачем же ему эта информация?..       Прикрыв лицо, Ризотто трёт переносицу, и по дрожи кадыка видно, чего ему стоит не расхохотаться вновь.       — Вот что, принцесса. Ты могла хотя бы попытаться всё это предотвратить. Но ты предпочла отсидеться. Теперь — пеняй только на себя.       — Пыталась, мать твою за ногу! — Топнув каблуком, она всё-таки немного понижает тон: — Пыталась… предупредить поставщиков, чтобы везли товар другой дорогой. Но эти мужланы и слушать не стали. Послали меня, и всё. Просто потому, что «бабам верить нельзя».       — Ну неужели хоть кто-то у вас там помнит, что такое нормальная мафия?       От такого Мэрайя с отвисшей челюстью ловит ртом воздух.       — Вот как, значит, — почти шепчет она после этого. — И ты туда же. А чего ты тогда примчался по первому свисту?       Усмешка исчезает с лица Ризотто. Он устремляет взгляд в низкий обшарпанный потолок и кратко облизывает краешек рта. Но вскоре снова косится на Мэрайю исподлобья:       — Без разницы, пришёл бы я или нет. О том, что ты меня упомянула, кое-кто в любом случае донесёт. А я просто решил лично расставить все точки над «i». Так вот, резюмирую: мы — квиты. Не смей больше разбрасываться моим именем.       — Хорошо. — Та поджимает губы. — Да, хорошо. Хоть насчёт вывода я бы так и не сказала.       — Ладно, всё. Окажу тебе последнюю услугу. — Ризотто выпрямляется и идёт собеседнице за спину, накрывая её облачком сладковатого древесного аромата. Садится на корточки. — Сейчас я тебя развяжу — ты исчезнешь и больше не станешь путаться у меня под ногами.       Жёсткие, колючие верёвки наконец спадают с рук, и Мэрайя, приглушённо кряхтя, разминает запястья. Встряхивает кисти — и случайно выпускает из-под локтя давно растаявший компресс. На один из чёрных берцев шлёпается насквозь мокрая ткань.       Ризотто отвлекается от узла на её лодыжке и удивлённо смотрит наверх.       — Э-э-э, — тянет Мэрайя, спешно подбирая тряпку. — Это была не моя идея, — нервно бросает она и зачем-то кивком указывает на свои рёбра.       Взгляду Ризотто предстаёт огромная гематома, уходящая вверх, под топик. Он невесело присвистывает.       — Это… мои люди постарались?       — А кто ж ещё.       Нахмурившись, он покачивает головой.       Когда последний узел оказывается развязан, Мэрайя придвигается к краю сиденья и выпрямляет затёкшие ноги. Ризотто, встав в полный рост, следит за ней ещё пару секунд, а потом разворачивается к выходу.       По телу прокатывается волна стреляющей боли. Сжав зубы, Мэрайя заводит пятки под стул, опирается о колени и пробует встать.       Что-то глухо хрустит.       — Ай! — вскрикивает она, когда её левая ступня выворачивается.       Не удержав равновесия, Мэрайя налетает прямо на обернувшегося Ризотто. Цепляется за его куртку, носом утыкается в грудь.       Подняв округлившиеся глаза, она отшатывается — но, стоит опереться на правую ногу, тут же со стоном опять повисает у него на руках.       — Похоже, вывих… — шипит Мэрайя, часто дыша. — Был, — добавляет она, осторожно разминая голеностоп.       — Да на тебе, кажись, вообще живого места нет. — Ризотто ощупывает её затылок и подносит пальцы к свету. Кончики окрашены в грязно-бурый. — Какого чёрта… — Сдвигая брови, он косится на дверь. — Кто это сделал?       — Да ладно, Ризотто Неро, не строй из себя «не такого».       Прикусив губу, Мэрайя кое-как отлипает от его куртки и, прихрамывая, пятится. Но Ризотто не отстраняется, а, позволяя опираться на свои предплечья, делает вместе с ней пару шагов до стула.       — Знаешь, — серьёзно говорит он, не отводя взгляда, — мафию от обезьян в банданах всегда отличала забота о репутации. Пока ты можешь дать отпор, ты действительно мой враг. Но в кого же мы превратимся, если начнём бить лежачих?.. Скажи, кто это, и он об этом пожалеет.       Мэрайя недоверчиво косится на него, но всё-таки негромко отвечает, обнимая себя за плечи:       — Не помню. Вообще ничего не помню. Я сразу отключилась.       Ризотто раздражённо выдыхает. Резко разворачивается к двери.       Стоит ей распахнуться, от порога шустро отпрыгивает синьор Лопес. Все остальные как стояли, так и стоят чуть поодаль.       — Как я понимаю, — цедит Ризотто, прислонившись виском к холодным петлям на косяке и засунув ладони в карманы куртки, — все уже в курсе.       Сольола недоуменно мотает головой:       — В курсе чего, синьор?       — А того! Что я не потерплю такого обращения с женщинами в наших рядах.       — Но босс… мы же не знали, что вы… с ней…       — Хах. Нет. Я её вижу-то третий раз в жизни.       — Ого. И уже — «лучшая любовница»?.. — бормочет кто-то.       Ризотто хлопает себя ладонью по лбу.       — Да даже если и так, то вы тем более кретины. Объясняю популярно. Ловите мысль… Дело. Бриджит. Мэддокс. Уже забыли?!       Весь отряд напряжённо переглядывается.       — И ладно бы только это! Всё надо было провернуть максимально тихо. А вы, видимо, в глаза трахались, раз одна девчонка смогла навести столько шуму. Господи… никак вы не научитесь. Значит, так, — обращается он к Лопесу. — Где сейчас золото?       — Мы уже всё выгрузили.       — Молодцы. А теперь… так, сколько вас осталось-то? Шесть, значит. Что ж. Кто виноват, кто нет — между собой потом как-нибудь сами решите. А пока что — загрузите четверть обратно в грузовик…       Солдаты распахивают рты.       — …отгоните его в сорок седьмой гараж в Харроугейте…       Нарастает возмущённый гвалт. Но Ризотто продолжает, лишь с большим нажимом:       — …и оставьте там. А ты, — оборачивается через плечо, — считай, это за моральный ущерб. Заберёшь товар до конца недели. Ключ, я так понимаю, тебе без надобности.       — Э, что за дела!..       — Мы так не договаривались, босс, — рычит громила, стоявший к нему ближе всех, и, сделав шаг, тянется ткнуть его пальцем в грудь. Но не успевает он выпрямить руку, как оказывается приподнят над полом за шиворот, а его зубы со стуком смыкаются на дуле револьвера.       — Не понял. — Ризотто невозмутимо осматривает остальных подчинённых, которые вмиг застывают с каменными лицами. — А давно у нас приказы обсуждаются?       Вступается, склоняя голову, Сольола:       — Кхм, синьор Неро… извините. Всё будет исполнено сию минуту.       — Вот и хорошо, — кратко улыбается Ризотто, пряча револьвер обратно за пазуху. — Итак: все поняли, что бить беззащитных женщин нельзя?.. Не слышу?       — Да, босс.       — Замечательно. И дайте ей наконец покурить.       Один из мужчин молча достаёт из кармана олимпийки пачку «Лаки Страйка» и аккуратно подкидывает к центру подсобного помещения. Поймав на лету, Мэрайя трясёт её у себя над ухом, а затем пальцами руки, в которой пачка и зажата, показывает знак «виктори».       — А где моя зажигалка? — хлопает она по своей пелерине.       В ладонях старика Лопеса возникает искомое. А заодно и другие изъятые вещи: зеркало, телефон, отмычница и ключ от байка.       Стараясь держать спину прямо, а голову высоко, Мэрайя встаёт со стула и ковыляет к двери. Между чужими тушами наконец становится видно, где она вообще находится: под потолком лениво моргают люминесцентные лампы, у громадных железных створок холодильника шумит кондиционер, а на улицу ведёт лабиринт из стеллажей со всевозможными коробками и консервами.       Внезапно на её плечо опускается чья-то ладонь. Мэрайю сразу бросает в дрожь.       — Подожди меня в машине, — возвращает её в реальность Ризотто, протягивая ей чёрный кирпичик, который оказывается ключом зажигания. — Закончу здесь и подвезу тебя до больницы.       Мэрайя поднимает растерянный взгляд, но он лишь утвердительно кивает. Помедлив, она кивает в ответ. После чего, сжав брелок в ладони, направляется к выходу, изо всех сил пытаясь шагать ровно.       — Ну а вы чего встали как вкопанные? — покрикивает на своих людей Лопес. — Марш исполнять приказ синьора Неро!       Остатки отряда как ветром сдувает.       — Скажи-ка, Сольола. Вы больше ничего у неё не нашли?       — Вообще-то, — мнётся тот, — не совсем. — Он выуживает из поясной сумки какой-то длинный баллончик. — Не хотел возвращать это ей, а то вам с ней ещё в машине сидеть… замкнутое пространство, как-никак…       — Уж спасибо за заботу, — морщится Ризотто, — да только что-то не верится. Выкладывай: что ты раскопал?       Насупившись, старик стреляет глазами по сторонам.       — Видите это? — понижает он тон.       Его крючковатый палец указывает на гравировку: C22H28N2O.       — Фентанил…       — Верно, синьор. А раз все известные поставщики — под нами, то-о…       — Вот сукин сын. — Ризотто мрачно усмехается.       — …остаётся только Раджеш. Кто вообще, кроме этого грязного индуса, настолько сэкономил бы на металле?..       — Это я и сам вижу. Разберусь. — Ризотто забирает баллончик и разворачивается.       Светофоры синхронно мигают жёлтым, бликуя на вывеску «Пицца Бентулис: стейки, хоги-роллы, стромболи». Окна спрятаны под рольставнями. Ветер разбрасывает по тротуару фантики и сухие листья.       Ризотто подходит к припаркованному у бордюра «вольво». Тянется к ручке, но вдруг замечает торчащую снизу окна бумажку. Как будто бы вырванную из ежедневника, который валяется в бардачке.

Спасибо (но у меня нет страховки)

      В салоне, как и ожидалось, никого. Брелок покоится на перегородке между передними сиденьями возле коробки передач. Ризотто, не веря своим глазам, оборачивается — осматривает улицу. Но она совершенно пуста. Только за углом копошатся люди Лопеса.       Он прищёлкивает языком. И уже открывает машину, как краем уха слышит:       — …e il don non è lo stesso.       — Sono d'accordo. Ai vecchi tempi li avremmo semplicemente sconfitti! E adesso…       От хлопка дверцы «вольво» с проводов вспархивает стайка птиц.       — Cani randagi! — Ризотто резко появивляется рядом с фургоном. Солдаты чуть не роняют коробки себе на ноги. — Вот уж правда: чем больше кормишь — тем больше тебе нагадят.       — Э-э-э, босс…       — Вы не так по…       — Довольно! — вскидывает руку Ризотто. — Довольно лебезить. Знаете, а вы правы. У нас всё-таки демократия! Если у вас есть претензии ко мне или к дону, вы можете высказать их прямо сейчас. Ну?       Парни один за другим закрывают рты и опускают взгляд.       — Как я и думал. Ничего конкретного — и уж тем более ничего дельного. Болтать — не мешки ворочать, а? Именно поэтому вы на своём месте, а дон — на своём. Хотя, чтоб вы знали, на вашем он тоже когда-то был. Разница в том, что дон, как лидер, не боится взять на себя ответственность. Не боится пройти вместе с командой тот путь, который, возможно, и сам не знает. — Чинно вышагивая перед стушевавшейся троицей, Ризотто стучит каждому по груди дулом «магнума» в такт своим словам: — Он готов на собственном примере демонстрировать, какого пота и какой крови стоит успех. И если кто-то здесь не понимает, что за! ошибки! нужно! платить! то дон всегда рад лично раздать… мудрых советов.       Переглянувшись, солдаты покорно склоняют головы. Ризотто сплёвывает на землю и, спрятав револьвер, возвращается к машине.       «Вольво» грациозно трогается с места, и отражение разноцветных, но однотипных двухэтажных домиков в тонированных окнах сливается в бесконечную ленту.       Спустя несколько минут Ризотто ловит себя на том, что начинает клевать носом. Живот крутит, а в глазах рябит, но он упорно продолжает сворачивать с одной безликой улочки на другую, почти на автомате.       Мысль о том, что до дома он так не доедет, всплывает в сознании одновременно с воем чьего-то клаксона на перекрёстке и лавиной ругательств вслед. Ризотто резко возвращает руки на руль и перестраивается на нужную полосу. Хлопает себя по щеке, мотает головой.       Понимает, что заблудился.       Однако за очередным углом весьма кстати показывается открытое пространство, огороженное редкими колышками. «Муниципальная парковка», — гласит табличка.       Пристроившись в конце ряда, он просто откидывает спинку кресла и наконец безбоязненно закрывает глаза.       Через какое-то время зыбкий туман сна рассеивает вибрация звонка.       Еле разомкнув зудящие веки, Ризотто, не вставая, шарит рукой по пассажирскому месту. На дисплее, встроенном в приборную панель, горят цифры 7:39.       — Да вы издеваетесь.       Он подносит к лицу телефон, фокусируется на экране — и внезапно садится.       «Мистер Ризотто Неро?»       — Смотря кто спрашивает.       «Полиция Филадельфии. Капитан Нэйт Хиггерс».       Ризотто гнёт брови.       «Вы должны незамедлительно явиться по адресу: Вест-Жирар-авеню, 199».       — Понял. Выезжаю.       Убедившись, что вызов завершён, он громко чертыхается.       Его пальцы касаются сенсорной панели, запуская навигатор и вбивая адрес. Банк «Гиперион». Откроется через полтора часа. Ризотто возвращает спинку кресла в нормальное положение и переводит взгляд на дорогу.       Опять заставленные машинами улицы, опять позолоченные деревья вдоль них и дома, дома, дома. Административные здания, длинные и плоские, и футуристичные офисные центры с их стеклянным минимализмом.       Картину немного разбавляет вид нужного банка: от красного кирпича и полукруглых окон с белым орнаментом веет стариной. Через глухой дворик Ризотто подъезжает ближе к боковому входу.       Предрассветный воздух настолько чистый и свежий, что кажется сладким — как розовый зефир облаков.       Но не успевает Ризотто захлопнуть дверцу, как в поле зрения появляется темнокожий человек в деловом костюме и быстрыми шагами направляется в его сторону.       — Эй там, ни с места! — грозно окликает он. — Ризотто Неро, вы арестованы!       Тот упирает кулаки в бока и закатывает глаза.       — Да что ж за день. А так? — Выхватывает из-за пояса револьвер.       Мужчина, затормозив в нескольких футах от него, вскидывает ладони и раскрывает рот в нарочитом испуге. После чего они оба смеются и с размаху пожимают руки. Бросив револьвер на сиденье, Ризотто ставит машину на сигнализацию.       — А ловко это я, да?.. — поигрывает кустистыми бровями Нэйт Хиггерс. — Ты небось уже завещание написал с перепугу.       — Как будто я наизусть не знаю это ваше, — Ризотто зажимает двумя пальцами нос и гнусавит: — «вам поступает звонок из департамента полиции Филадельфии. В целях безопасности разговор будет записан…» и бла-бла-бла.       Собеседник с досадой бьёт себя по бедру:       — Ну я так не играю… — но уже через пару секунд мрачнеет. Его красноватые глаза бегают из стороны в сторону.       — Нэйт, а почему мы… в банке?       — Потому что мы — маринованные огурцы.       — В смысле?       — В смысле нам крышка! У меня с утра весь участок на ушах стоит, мне далеко отъезжать нельзя. Так что мой брат, храни его господь, любезно предоставил нам переговорную.       — А, так он и этим банком владеет?       — Ага. Охрана предупреждена, а записи подотрут, заходи спокойно. Правда, с меня теперь билеты на…       — Так, стоп-стоп-стоп, ты что, за билетами сейчас и идёшь?       — Да вот не совсем… Ладно, я мигом, — хлопая Ризотто по спине, устремляется к дороге Нэйт Хиггерс. — Подожди меня в кабинете. Сто двадцать первый — это прямо, прямо и направо.       Несмотря на ранний час, между колоннами с табло и вереницами окон уже начинает кипеть жизнь. Шелестит бумага, щёлкают ручки. Стучат каблуки. В коридорах стоит запах кофе, но свет за матовыми стёклами почти нигде ещё не горит.       Дверь с табличкой «121» плавно поддаётся и открывает вид на просторное помещение. Стеллажи с разнообразными папками высятся до потолка. Под деревянным столом мерно гудит блок питания. От сквознячка шуршат жалюзи.       Большое компьютерное кресло отвёрнуто к окну, и Ризотто не сразу замечает, что в подлокотник упирается рука, а с другой стороны в воздухе покачивается лакированная коричневая туфля. Лодыжку облегает штанина охровых брюк, что сочетаются с клеткой на тёмно-синем пиджаке.       Сидящий не спеша разворачивается, и Ризотто вытягивается по стойке смирно.       — Здравствуй, Ризотто.       — Босс… — Но собеседник подносит к губам палец. Затем возвращает руку на своё колено, пока другой продолжает подпирать подбородок.       Его перчатки одного цвета с обувью и ремнём, а белизна водолазки режет глаза. Волосы собраны в высокий хвост.       Смотря куда-то вдаль, Дьяволо задумчиво произносит:       — Скажи-ка мне вот что. Как по-твоему — в чём главная задача лидера?       Ризотто делает глубокий вдох.       — Привести коллектив к успеху?       — Как мило. Но, к сожалению, всегда останутся обделённые.       — Тогда… может, уметь чем-то жертвовать?       — Глубоко копаешь.       Перехватив чужой прищур, он пожимает плечами.       — Ну-ну, мысли шире, — улыбается Дьяволо, но тут же, не давая и слова вставить, резко понижает тон: — Быть. Верным. Быть верным, Ризотто. Быть за своих. Несмотря ни на что. И в горе — хах… И в радости.       Тот открывает рот, но босс снова шикает — наклоняется к столу и начинает стучать пальцем в такт собственным словам.       — Это не так сложно, поверь. Просто занимаешь одну сторону… и придерживаешься её — победите вы или проиграете.       — Да послушайте же!..       — А теперь скажи мне вот что. Что ты устроил сегодня ради своей девки?..       — Я бы не советовал вам верить Сольоле, — фыркает Ризотто. Дон наигранно гнёт брови. — Во-первых… она не «моя». А во-вторых — разницы быть не должно. Я всего лишь преподал дикарям урок хороших манер.       — Нет, Ризотто, — вздыхает он. — Тебе дали по лицу, а ты не растерялся и добил себя ножом. Давно стал подстилкой Дио?       — Босс. Представьте, если то же самое произошло бы с Доной.       Дьяволо замирает. Медленно расправляет плечи. До скрипа перчаток сжимает кулаки.       — Не смей… — приподнимается он с сиденья.       — Я имею в виду…       — Не смей! сравнивать! Донателлу Уну! и эту бродяжку!       Силуэт, что возник было за дверью, тянет к ручке ладонь, но пару секунд мешкает — и уплывает обратно вглубь коридора.       — Ладно, — склоняет голову Ризотто, — плохой пример. Но суть, думаю, ясна.       — У пылян в семье полно всякого сброду. И что теперь, всем поблажки делать?       — Вы там не были, босс. Вы не видели, что с ней сделали.       — Пусть скажет спасибо, что ноги унесла.       — Вы предлагаете бить женщин?       — Я предлагаю исполнять приказы.       — Наши люди перешли черту.       — О боже, Ризотто, да ты сексист. Будь там мужик — ты бы и бровью не повёл.       — Но как же кодекс чести?..       — По кодексу чести — в воскресенье мне надо было позволить той бешеной азиатке продырявить тебе башку? А, Ризотто?       Тот глубоко выдыхает. Проводит языком по пересохшим губам. Дьяволо соединяет пальцы.       — Эта помойная кошка с отрядом положила трёх наших.       Ризотто лишь хмыкает:       — Я предупреждал, что это дело того не стоит.       — Всё это дело нам запорола твоя пылянка! Не понимаю, почему тебе самому не захотелось её добить.       — Может, у меня была слишком хорошая мать, чтобы я так обращался с женщинами.       Чуть не поперхнувшись, дон округляет глаза.       — Ты на что это намекаешь?       Ризотто непонимающе ведёт головой.       — Ладно-ладно, — продолжает Дьяволо. — Но чёрт возьми… «Кодекс чести»? Пф-ф! Женщины неприкасаемы, пока не лезут в наши дела. А дальше — как и со всеми: око за око. Это мы и пытались сделать, если ты не заметил: ответить ударом на удар. Но на меня работают и-ди-о-ты! — Он всплёскивает руками. — И в итоге, вместо того чтоб подтереться, мы только размазали дерьмо по заднице.       Прикрыв ладонями лицо, Дьяволо медленно выпускает воздух через почти сомкнутые губы.       — Однако, — вскидывает он наконец голову. — Это мои идиоты. И я обещал им покровительство. Так что ты!.. — он трясёт указательным пальцем, — такие решения принимать не смеешь. Повторяю: ты — никто. Да и я — никто. Есть только семья. И её воля.       У Ризотто вырывается смешок.       — И кто же диктует эту волю?       — Большинство, друг мой. Добро пожаловать в демократию.       — А если большинство однажды ополчится на вас?       — Значит, в чём-то провинился я сам. — Дон пожимает плечами. Упирается щекой в кулак, мерно покачиваясь в кресле. — Макиавелли, например, видел легитимацию правителя не в прошлом, а в будущем. Оправданием никогда не служит та власть, которой кто-то пользуется, будь то знатные предки или благословение Папы, но лишь та, которой он наделяет своих подданных. Хоть даже банальной возможностью досыта есть. Я лидер, а не тиран. Я должен служить интересам тех, кто пошёл за мной. Как и, — в его голосе проскальзывают стальные нотки, — ты. И на твоё место — знаешь, сколько кандидатов?..       — Наверное, ну-у-у… — Ризотто поднимает голову к потолку — пару секунд что-то картинно считает в уме, после чего цедит: — чуть меньше, чем на ваше, босс.       Дьяволо перехватывает его взгляд. Долго, пристально смотрит из-под сведённых бровей. Ризотто, задрав подбородок, смотрит в ответ сверху вниз.       Наконец, дон откидывается на спинку и устало трёт глаза.       — Послушай… я не хочу с тобой ссориться. Ibi victoria, ubi concordia est. Мы семь лет рука об руку вели нашу семью к процветанию. Мы сбросили гнёт Нью-Йорка. Избавились от всех конкурентов. Ладно, почти. Мы, в конце концов, навели порядок на улицах этого города. Я просто не хочу, чтобы нашу крепкую дружбу разрушила страсть к какой-то пылянке.       — Согласен. Только у меня к ней нет абсолютно никакой страсти.       — Да правда, что ли? Хочешь сказать, она даже не симпатичная?       — Ну-у…       — Чего уж там, выкладывай. — По его губам пробегает лукавая улыбка.       Ризотто косится в сторону.       — В ней просто… есть какой-то магнетизм. Не более.       — Ага. Ага, я по-онял, — неожиданно весело отзывается дон. Мелко кивает. — Рационализация.       — Что?       — То, что ты делаешь. Один из защитных механизмов психики. Мы всегда стремимся к позитивной «Я-концепции». Это в нашей природе. И мозг любезно ограждает нас от любого намёка на наше несовершенство — иначе собственный стыд свёл бы нас с ума. Вместо того чтобы признать ошибку, ты цепляешься за побочную — или вообще выдуманную, но, главное, рациональную — причину и убеждаешь себя, что она была основной.       — Это не так…       Дьяволо мимолётно усмехается и поматывает головой:       — Ты часто моргаешь, когда врёшь.       — Э… правда?       — Нет. Но ты напрягся. Хах… Ладно, я пошутил. Особенность рационализации в том, что человек даже сам не понимает, что врёт. Признайся: ты просто пожалел эту бродяжку. Не мне признайся, так хоть самому себе.       У Ризотто под скулами начинают играть желваки.       — Кого я и пожалел, так это нас. Вам мало было Бриджит Мэддокс? Сейчас надо быть крайне осторожными со всем, что касается пылян.       — Хочешь сказать, это было прямо-таки первое, о чём ты думал?       — Ладно, возможно… возможно, нет.       — Хвалю за честность, — расплывается в улыбке собеседник. И тут же ледяным тоном чеканит: — Но чтоб это был первый и последний раз. Слабость команды равно слабость лидера.       — Вы не дали мне закончить. В первую очередь, пожалуй, я хотел позлить Сольолу.       — Серьёзно? Старая шарманка?       — Слышали бы вы, какими словами его отрядец вас поминает.       — Ненависть — это месть трусов за испытанный страх. Ничего нового.       — На кой чёрт вообще вы доверили это задание им?!       — Боже, Ризотто… Эти имбецилы и так свято уверены, что я им недоплачиваю. Вот о чём я, кстати, и говорил, про «обделённых». Как будто я тут сам в деньгах купаюсь. Да даже дом мой семейке Польпо принадлежит, будь она неладна!.. Кхм. Послушай. Если б можно было всю жизнь работать только с теми, кто нам нравится, я бы повесил шавок Сольолы на их же кишках. Но старина Лопес — хитрый чёрт: у него свои люди в каждой подворотне этого проклятого города, так что мы вынуждены с ним считаться. Междоусобицы сейчас ой как невыгодны… Нельзя убирать Сольолу, даже если всё подстроить чисто: кто-нибудь да пустит слушок — поставщики поймут, что мы не уверены даже в своих людях. А с такими контрагентами кому захочется сотрудничать?       — Боюсь, междоусобицы сейчас были бы меньшим из зол. Отряд Сольолы не единственный, кто в последнее время недоволен вашей политикой. А вы, кажется, сами говорили, что подавлять восстания — пустое дело…       — Да-да-да, «достаточно лишь убедить людей с вилами, что люди с факелами хотят отобрать у них вилы». Вот только ни одной из этих переменных не должно выступать руководство. Друг на друга пусть ополчаются сколько угодно, пока это не мешает исполнять приказы! Но сегодня ты как раз подставил под удар мой авторитет. Лидерство — это тяжкое бремя, Ризотто. Думаешь, я не знаю, что меня ненавидят? Считают тщеславным ублюдком, что заботится лишь о собственной шкуре?       — При всём уважении, а они в чём-то не правы?       — Только в том, что это якобы плохо. Тогда как это всего-навсего закономерно: тщеславие вызывает отвращение лишь по той простой причине, что оно свойственно абсолютно всем. Наша семья такая большая! И в ней столько проблем! Если бы я не заботился о себе, я бы не мог вести дела эффективно — смотря на картину целиком, а не пытаясь угодить всем и сразу. Но главное при этом — я остаюсь верным семье… как себе самому. И моя задача, как завещал Муссолини, в том, чтобы мои подданные видели в моих действиях реализацию их собственных намерений. А это ну никак невозможно, когда четверть, четверть! их законной добычи…       — Ну-ну. Ладно… я понял. Это не повторится.       — Рад слышать! — Дьяволо хлопает ладонями и пересаживается поперёк кресла, свешивая ноги с подлокотника. — Что-то мы заболтались. Нэйт!..       Спохватившись, Ризотто запускает руку в карман.       — Кстати. Это нашли у неё.       Босс забирает баллончик и пристально изучает его — и тут открывается дверь.       — Мистер Назо… — демонстративно кашлянув, входит Нэйт Хиггерс, уже не такой жизнерадостный, как несколько минут назад. — Я принёс что вы просили. — Приблизившись, он пододвигает к дону какую-то флешку.       — Отличная работа. И постарайся, чтобы журналюги не разнюхали ни о чём из этого раньше, чем понадобится.       — О-о, поверьте, им сейчас будет чем заняться!       — Тем лучше. Ризотто, — Дьяволо метким броском передаёт флешку, — это тебе.       — Что на ней?       — Ты сам всё поймёшь. По крайней мере, я на тебя рассчитываю. Жду подвижек до вечера, а пока оно подождёт. Нэйт, ты говорил, дело срочное?       Обмахнувшись полами пиджака, кэп нервно посмеивается и опускается на гостевой стул. Ризотто присаживается на край стола.       — У нас перед шестым участком четыре трупа, причём один — офицера. На чёрном входе пальчики ваших ребят. И это на фоне пропажи вещдоков!       — Ты что, не знаешь, как это делается? — фыркает Дьяволо. — Бракуются протоколы, теряются улики, глючат компьютеры, ну…       — Проблема в другом. Инспектор меня заживо сожрёт, если я кого-нибудь не посажу. И затягивать не вариант. Нас пресса и так давно подозревает…       — А от нас-то что требуется? — подаёт голос Ризотто.       Нэйт поджимает губы и делает глубокий вдох, раздувая ноздри.       — Вы должны мне кого-нибудь выдать.       — Нэйт…       — Чисто формально! Посидят парни немного, а как шум уляжется — пуф! отсутствие оснований — и всё, гуляйте!       — Исключено, — качает головой дон. — Ты то же самое говорил про одного из моих капо — и где он теперь?       — Но пару солдат-то отмазать куда проще!..       — Нэйт.       Кэп хлопает по столу и вскакивает с места.       — У нас был уговор, дон! Не трогают нас — не трогают и вас!       Ему на плечо падает ладонь Ризотто, и под её давлением Хиггерс усаживается обратно. Прочищает горло.       — Дон, прошу. Я правда не смогу замять это дело.       Дьяволо, сузив глаза, несколько раз соединяет и разъединяет кончики пальцев.       — Есть идея получше, — наконец изрекает он. — Кое-чья самодеятельность даже пригодилась.       Ризотто уже открывает рот, но босс одним взглядом исподлобья заталкивает ему слова обратно в глотку.       — Я своих не выдаю. Но… — Перед капитаном полиции приземляется баллончик усыпляющего газа. — Поздравляю! Вы только что напали на след пылян.