Если тебе весело

      Библиотека дышит запахом дерева и старинной полиграфии.       Стеклянный потолок смыкается полукругом, как купол обсерватории. Над книжными стеллажами свисают вереницы светильников, а проходы между ними утыкаются в кресла-качалки, над каждым из которых — по голове хищников из разных частей света: лев, тигр, волк, кабан, медведь. Чучела нет только на одной доске в самом углу.       А центральный коридор завершается рабочим столом под портретом главного трофея.       — Привет, мам. Не знаешь, Платон перестал быть таким занудой?       Донателла Уна неустанно озаряет помещение своей улыбкой. Она сидит на качелях в тени цветущих деревьев, а её золотистая рубашка заправлена в коричневые кожаные брюки.       Слабо улыбнувшись в ответ, Триш отрывает взгляд от портрета и топает к секции древнегреческой литературы. Пересчитывает ногтями корешки в стройных рядах. Её бежевые палаццо шуршат в такт, а воздушный розовый свитер с широким горлом открывает вид на тонкие ключицы.       Едва не роняя ноутбук, она вытаскивает с полки увесистый томик «Диалогов».       Обложка, гулко ухнув, опускается на стол — шушукаются ветхие листы. На экране открывается файл: «Какой Платон видел эволюцию государства?»       Мелкие строчки сливаются в кашу, и Триш чуть ли не носом утыкается в страницы.       «Самые одарённые души при дурном воспитании становятся особенно плохими…» «Посредственность не может быть источником ни великих благ, ни больших зол…» «Кто не способен жить, того не нужно и лечить…»       Мысли ускользают, расплываются, путаются. Но она упорно всматривается в текст. Стучит пальцами по бумаге, оставляя вмятинки, которые тут же разглаживаются.       Раздражённо выдыхает.       Печатает в строке поиска: «эволюция государства по платону кратко».       Поджимает губы. Стирает запрос. Возвращается к книге.       На третьем часу документ обрастает набросками. Мудрость. Мужество. Рассудительность. Справедливость. Свойства идеального государства — проекция свойств человеческой души. Платон видел эволюцию социума как цикл. Вначале, как в мифе о Золотом веке — времени тех древних государств, которые воспевали Гомер и Гесиод, была аристократия, буквально «власть лучших». Тогда цари были мудры и справедливы, а их слово было законом. Следующую форму правления Платон называет «тимократия» — от древнегреческого «тюмос», что можно перевести как «честь». Это власть волевых и честолюбивых правителей. Таких уже меньше волнует благополучие подданных и мир в государстве, часто их цель — увековечить своё имя в подвигах. Затем наступает олигархия, «власть немногих», а точнее — узкой группы богачей. Теперь главной целью оказывается даже не доблесть и слава, а просто обогащение. Олигархи до предела заостряют классовое неравенство, сильно притесняют низшие сословия, вводят несправедливые законы и налоги. Общественные волнения приводят к кризису — установлению демократии. Платон показывает, что демократия только внешне похожа на свободу, а по сути, она является хаосом. Народ свергает олигархов, на какое-то время устанавливая свою власть, но никогда не бывает так, чтобы большинство оказалось разумным и справедливым. Демократия легко переходит в тиранию, потому что порождает слишком много споров. Люди устают, им хочется однозначных ответов и надёжного лидера. Среди демократических вождей выделяется самый сильный и авторитетный. Под лозунгами укрепления свободы он начинает свой путь к тирании. Вначале избавляется от врагов, потом от конкурентов, а потом и от своих соратников, которые помогли ему сесть на трон. Тиран может оказаться мудрым и просвещённым, тогда воцарится аристократия и круг замкнётся.       Её веки тяжелеют.       Страницы книги такие мягкие и тёплые. Такие… манящие. Пахнут знойным афинским днём. Каменными колоннами, высокими статуями. Синим-синим небом.       Вдо-о-ох. Вы-ы-ыдох.       Вокруг неё расцветают сады и наливаются синевой гроздья винограда. Льётся хрустальный смех женщин в гиматиях и мёдом тянутся беседы статных мужчин в хитонах. Беседы о совести. О власти.       Под щекой у неё — не листы бумаги, а кора раскидистого дерева, что прикрывает от зноя рыночную площадь. И сама Триш вовсе не девочка, а серая кошка. Она ловко спрыгивает с ветки на один из навесов тесного торгового ряда, скачет по прилавкам с душистыми фруктами. Продавцы кричат ей вслед на непонятном, рассыпчатом языке.       По нагретой солнцем мостовой топают сандалии, катятся колёса, шныряют редкие ящерки.       Звучит телефонная трель.       Древние Афины расползаются рябью.       — А… алло? Gioia mia! Не разбудил, нет-нет, всё хорошо. — Триш потягивается и кладёт голову на скрещенные руки. — Ну, кроме этого. Он меня вчера истеричкой какой-то выставил! При ребятах-то он адекватный. Даже не орал ни разу. Наранчу с Мистой так загазлайтил! Они вообще решили, что я всё надумала. И типа это реально была «забота», а не домашний арест.       Она сдувает с лица чёлку и закатывает глаза.       — Да-а, мне аж в «Подслушку» второй день заходить стрёмно. Я-то знаю, что он не нас защищал, а сам перед собой красовался. Что?! — Она резко выпрямляется, как от удара током. — Да ты гонишь… Блин, меня же нет в «Тиктоке». А скинь?       На ноутбуке открывается эдит.       «Ты хоть знаешь, кто мой папа?» — пищит девочка из мема. Экран темнеет. И тут же пульсирует под фонк.       Один за другим мелькают кадры с их школьного Хэллоуина. Вот её отец что-то говорит старшекласснику Брэду — смотря на него исподлобья и криво улыбаясь. Щелчок пальцев в перчатке — крупным планом перекошенное лицо рыжего.       А вот уже сцена с поединком. На каждом выпаде Кайла Уоллена картинку глитчит. А в конце соперник с трёх разных ракурсов подаёт ему руку, после чего всё потухает — только красным неоном остаётся мерцать засохшая кровь у него на лбу.       С протяжным стоном Триш закрывает ноутбук. Откидывается назад — и несколько секунд просто смотрит сквозь стеклянный купол на звёзды.       — Это… это кошмар! И много там такого? Ох-х-х…       Она сжимает телефон у уха до побеления костяшек.       — Ну почему! почему ему всё сходит с рук? Это же буквально статья! Я не знаю, но… должна же быть. Хоть какая-то…       Другой рукой она трёт виски, пока из трубки течёт умиротворяющий голос.       — Не-а, последнее время он… даже подозрительно нормальный. Это-то и страшно! Пусть лучше за оценки бы ругал. — Понизив тон, она озирается. — О, а на днях!.. Я такое услышала! Короче, Сара говорила Альфредо, что нашла у отца под кроватью ножницы — все в крови. Она тогда ещё утром заметила, что у него на шее царапины. Он отмахнулся, типа кошмар какой-то видел, проснулся — а они уже были. А Сара прикинь чё? Года три назад, говорит, в кабинет к нему прибраться зашла. А он там с ночи засиделся. Она ойкнула, вышла — и только потом поняла, что не так было. Он… господи… он себе в левую руку, короче, железный угольник воткнул! и сидел так! С открытыми глазами, да!..       Она подтягивает колени к груди и обнимает себя.       — Боже, как я устала от этого психа. А главное. У меня ведь его гены! Я даже таблами запаслась на всякий случай — сказала Альфредо купить, типа у отца кончились. Пока не пригодились, но… кх-х. Если честно, мне просто очень страшно.       Сверху понимающе взирает портрет матери. Подбородок дрожит, но Триш натягивает улыбку.       — Блин, да, прости. Я про себя да про себя всё. Как вы там съездили в Церматт?       Зажав телефон между ухом и плечом, она закрывает Платона и тащит его обратно на полку. Потом забирает со стола и ноутбук. Уже в дверях оглядывается — выключает свет и быстро шмыгает по тёмному мрачному коридору к своей комнате.       — Серьёзно? — хихикает Триш уже у себя. — А я на сноуборд и встала-то раза с пятого… Да не, он меня давно уж никуда не брал. Ой, помню, как в Провансе пахнет лавандой! А в Палермо изумительный хлеб! Там просто вода особая, такой больше во всей Италии не найти. И ещё там однажды танцевали фокстрот прямо на улице. А самый вкусный кофе — во Фьюмичино. О! А ты пробовал стейки в Тоскании? Ресторанчик «Ла Флорентина»…       Её взгляд падает на прикроватную тумбочку.       — Слу-ушай. Я недавно камеру отцовскую нашла. Там по-любому есть видосики с наших поездок. Могу показать! Только она древняя — в ней и карты памяти-то нет. Ну я на телефон сниму, если найду. Давай тогда, через полчасика напишу…       Плюхнувшись на кровать по-турецки, Триш подключает компактную, но увесистую камеру к зарядке и вертит её в руках. По нажатию кнопки пиксели на экранчике собираются в пухлые буквы Panasonic. Мигнув зелёным, камера с восьмибитным чириканьем фокусируется на складках розового покрывала. Триш припадает к окуляру — пробегается взглядом по косметичке на трюмо, креслу-качалке в углу, шкафу с зеркалом в пол и столу с разбросанными тетрадями.       Вглубь общей папки убегает цепочка файлов, начиная с record-2001-06-18.mp4.       Триш быстро листает вниз, но вдруг останавливается. Делает глубокий вдох — и поднимается обратно к первому видео. Её похолодевшие пальцы застывают на кнопке пуска.       — Ладно… только ради тебя, мам.       Крики чаек. Чистое июньское небо. Бухточка в окружении скал и очертания замка вдалеке.       Положив ладони на плечи, Донателла Уна в оранжевом топе и юбке в клетку облокачивается на колонну с надписью Costa Smeralda.       Триш затаивает дыхание. Начинает монотонно покусывать ногти.       Картинка плавно приближается — в голубых глазах Донателлы плещется море, а локоны прочёсывает бриз. Она стоит смирно, но с каждой секундой её полным губам всё сложнее не растянуться в улыбке.       Когда вместе с жужжанием зума раздаётся смешок, она тянет на итальянском:       «Ну ты сфоткал уже или не-ет?» — И перехватывает камеру.       Объектив на секунду ловит юношу в гавайской рубашке и шортах, а затем упирается куда-то в землю.       «Э-э… А ты и не фоткал!»       «Когда я покупал эту камеру, мне говорили, она не только видео снимает. Но кнопки для фото я так и не нашёл».       Он снова появляется в кадре — пожав плечами, подмигивает, и Триш впервые узнаёт в этом веснушчатом поджаром парне своего отца. Жмёт на паузу.       Его чёлку прижимает к вискам венок из мимоз, и помимо цвета чуть отросших волос ничто не напоминает о доне Дьяволо. Даже радужка у молодого Солидо Назо скорее жёлтая, чем зелёная.       «Купил, значит?.. — хмыкает откуда-то сзади Донателла. — А поговаривают, ты выиграл её в покер у какого-то туриста».       «Пусть говорят что хотят. Или ты мне не веришь?»       «Ладно-ладно. Ты купил её… чтобы я тебе снимала лягушек, пока ты на работе».       «Да брось».       «Факт! — Она поворачивает объектив на себя. Театральным шёпотом добавляет: — Он любит их больше, чем меня».       Картинка вдруг трясётся под удивлённый смех Донателлы. Ракурс становится выше. Обняв загорелые ноги девушки, Солидо кружит её в воздухе — в кадре лишь его макушка и песок.       «Не выдумывай! Лягушек? Да разве что на обед. Нет никого! слышишь, никого! кого я любил бы больше, чем тебя».       «Хорошо-хорошо, пусти!»       Камера устремляется на море. Экранчик от края до края заливает бирюза — и лишь сверкающая окантовка гребней да марево на горизонте разделяют воду и небо.       Щёки Триш как будто обдаёт солёным ветром. Каждой клеточкой кожи она вспоминает глухой шелест волн, вязкую густоту воздуха и йодистый запах водорослей.       «Ой, а это что?»       За шеренгой швартовых палов из островка травы растёт щербатое основание колонны. Его угол как-то странно сколот: в камень точно вдавлено чьё-то лицо и рука.       «Крепко же кого-то припечатало, — хмыкает за кадром Солидо, и камера внезапно поднимается на него. — Что-о?»       «По-моему, он похож на тебя…»       «Да ещё чего».       «Серьёзно! Можешь присесть — сравним».       Солидо косится то на объектив, то на скол, но всё же подходит. Помешкав, опускается на корточки, и его лицо оказывается почти вровень с углублением в камне.       «Да будто с тебя вытачивали…»       Он хмурится и прикладывает к нижней выемке ладонь. Длина пальцев совпадает идеально. Снова оглянувшись, Солидо выдувает из выемки песчинки. Затем, держась за верх колонны, медленно прислоняет лицо к полости.       «Серьёзно, мне не показалось? — хохочет Донателла. — Тебя что, в бетон макали?»       Фыркнув, он засучивает рукав до плеча:       «Пф! Видишь это? Да я сам кого хочешь в бетон закатаю».       Тонкие пальцы из-за кадра щупают его бицепс, но нисколько не прогибают. Он закусывает губу.       «М-м… то есть не зря говорят, что ты дерёшься за деньги?»       В ответ Солидо только цокает языком, и от его носа до уголка губ прорезается ещё не привычная морщинка. Картинка отдаляется — сунув руки в карманы, он пинает ближайший камень.       «В твоей лавке опять про меня судачат? Как уже достала эта провинция! И чего все ко мне прицепились?..»       «Ну ты же сын священника».       «Во-первых! То, что он меня когда-то приютил, не делает его моим отцом. А во-вторых — да в гробу я видал его и его церковь».       «Та-ак. Падре Пичотто снова выпорол тебя розгами?»       Солидо отворачивается. Шмыгает носом.       «Я опоздал всего на полчаса! А он меня и на паперть не пустил — сказал ночевать на улице».       Триш злорадно хихикает.       «Ничего-ничего. Я ему потом в чан со святой водой дохлую крысу закинул».       «О боже… Почему ты с ним просто не помиришься?»       «А почему этот старый пень со мной просто не помирится?» — всплёскивает он руками.       «Да ладно тебе. Ссоры заканчивает тот, кто мудрее. Падре Пичотто… сложный человек. Но пожалуйста, не рисуй на себе мишень. Особенно не задевай его прилюдно. Это… это разрушает его образ. Понимаешь? Ему нравится ощущать себя нужным. Незаменимым. Даже… всевластным? Наверно, поэтому он и подбирает беспризорников. Может, его часто отвергали… И тогда логично, что твоё бунтарство бьёт прямо в незажившую рану».        «Пошёл бы он к чёрту. Со всеми своими заповедями — и там их и читал бы по десять раз перед сном. А я скоро подкоплю денег и свалю на хрен из этой богадельни — пусть мелких терроризирует. И тебя с собой заберу!» — ухмыляется Солидо, пока ветер треплет воротник его пёстрой рубашки.       Экран резко темнеет, а затем открывается общая папка.       Триш расправляет плечи, сбрасывая оцепенение. Окидывает мутным взглядом комнату. Затем кутается в плед и валится на подушки в позе младенца. Постукав ноготками по кнопкам, всё-таки открывает record-2002-03-16.mp4.       Видео начинается с заливистого смеха Донателлы, куда-то бегущей по дому.       «Стой! Не… не выкидывай, ха-а-ха, я должна это снять!»       Скрипучие доски застилает длинный полосатый ковёр. Со стен цвета слоновой кости местами стёрлась краска, обнажив тёмные проталинки.       В конце коридора блестящим пятном маячат окна. Снаружи бушует зелень.       Камера фокусируется на светлом кухонном гарнитуре. В раковине гора посуды. Под одним из шкафчиков стоит Солидо в домашней футболке и шортах. Стоит спиной, опустив голову и уперев руки в края столешницы.       «Расскажи… — начинает Донателла, подскочив сбоку, но тут же снова прыскает со смеху. Его желваки напряжены, а губы сжаты до дрожи, — расскажи всё с самого начала!»       «Не вижу ничего смешного», — цедит он.       Триш невольно ёжится от этого тона. А Донателла как ни в чём не бывало продолжает:       «Чего надулся? Ничего страшного, со всеми бывает! Давай-давай, выкладывай. Это войдёт в историю».       Солидо закатывает глаза, но всё же поворачивается к камере, складывая руки на груди.       «Сегодня я встал в пять утра… горбатился здесь грёбаных два часа… чтобы тебе к завтраку приготовить, — сверкнув зубами, он резко машет ладонью в сторону столешницы, и Дона направляет объектив туда, — вот это!»       Триш вглядывается — и тоже не может сдержать смешок. Рядом с пиалой, полной свежих, сочных ягод, стоит противень. И на пергаменте стройными рядами пять на шесть лежат крупные завитки. Грязно-коричневого цвета.       «Ой, горе ты луковое. Я уж думала, у нас дом горит», — выдыхает Дона.       «Я не виноват, что кто-то не умеет понятно писать. — Солидо разворачивает зажатый в кулаке листок. — Сама читай!»       По смятой разлинованной бумаге бегут строчки убористого почерка.

Ricetta de sa meringa

      Спохватившись, он указывает пальцем в самый низ.

Temp.: 70–90, t.: 100–120. Non toghe de su fornu fintzas chi non est completamenti fridu.

      «Премного благодарен! твоей маме за рецепт, — отбрасывает он бумажку. — Я же говорил, она меня ненавидит!»       «Да ладно тебе. Всегда сначала температура, а потом время».       «Да где это видано, чтобы градусов меньше, чем минут было!»       «Всё-всё, не кипятись. Знаешь, как говорится? Профессионал — это тот, у кого не получилось больше раз, чем ты вообще пробовал. — Солидо снова закатывает глаза. Мелко мотает головой. — Ну-ка… может, на вкус это лучше, чем на вид. Заснимешь дегустацию?»       Он нехотя берёт камеру и разворачивает её. На фоне залитой золотом кухоньки возникает Донателла в голубой ночнушке. Её волосы немного спутаны, а на щеке отпечатались складки наволочки.       Всё ещё широко улыбаясь, она наклоняется над противнем и с трудом отлепляет одну завитушку от пергамента. Подставив ладонь, вертит в воздухе, оглядывая со всех сторон. Солидо подаёт ей тарелку:       «Не закроши пол».       «Зубами?..»       Он цокает языком, и Донателла наконец надкусывает безе. Раздаётся хруст. Изогнув брови, она осторожно жуёт.       «В целом… кх-х, — заключает она, покашляв и чуть прослезившись, — съедобно. Нет, серьёзно! Ты молодец! Давай только к приходу гостей вместе поготовим».       Она тянет ладонь куда-то за кадр. Надувает губы и склоняет голову к плечу.       «Ну-ну, любовь моя. Я всё равно оценила твой подарок».       «Так ты себе представляла свой двадцатый день рождения?»       «Шутишь? Да я о таком и мечтать не могла!»       Донателла отходит и с поднятыми руками крутится на цыпочках. Солнце играет в её волосах, перетекает по шёлку сорочки, гладит тонкие ноги. Запыхавшись, она улыбается в камеру:       «Я живу с лучшим в мире парнем! который купил нам дом! на лучшем в мире острове! — Помедлив, она лукаво заканчивает: — Вот уж не думала, что в библиотеке могут столько платить».       «Один историк высоко оценил моё знание латыни — хоть за что-то спасибо падре, — непринуждённо отвечает Солидо. — Сверхурочно перевожу для него научные издания».       Донателла прищуривается. Гнёт округлые брови.       «Неужели переводчиков с латыни так часто таскают в командировки?»       «Думаешь, я только на это способен? Ха! Хочешь жить — умей вертеться».       «Ну как знаешь. Не хочешь — не говори. Главное — не проснуться потом в тридцать пять с мыслью, что свернул куда-то не туда».       Экран гаснет. Триш невесело усмехается.       Следующее видео — от четвёртого октября того же года.       Камера, дёрнувшись, фокусируется на свинцовых тучах. Их почти вспарывают мачтами белые кораблики, что скачут по волнам на фоне призрачных горных хребтов.       Зум, жужжа, впускает в кадр каменистый пляж с дрожащими на ветру деревцами. Затем трещит микрофон: камера разворачивается — руки, обвешанные золотыми браслетами, ставят её на столик, примыкающий к стене дома.       Волосы Донателлы подобраны в небрежный пучок, открывая вид на крупные серьги-кольца, а ситцевое платье цветом сливается с небесами позади.       Она кладёт подбородок на запястья. Со слабой улыбкой всматривается в даль.       «Ну… привет, — наконец звучит приглушённый голос. Помедлив, она добавляет: — малыш. Сегодня я узнала, что ты у меня появишься».       Она встаёт со стула и поворачивается боком — обтягивает платье вокруг совсем ещё плоского живота. Покрутившись, садится обратно. Пожёвывает губы.       «А твой отец тем временем в очередной “командировке”… Непонятно где и с кем».       Триш непроизвольно зеркалит её тяжёлый взгляд.       «Теперь даже жалею, что со злости удалила столько видео. Боже, я так скучаю по нему! По нашим разговорам. По прогулкам до рассвета. По его голосу, по его улыбке, по его веснушкам…»       Донателла обнимает себя за плечи и склоняет голову.       «…по его крепким рукам, по его нежным губам! О сокровище моё, как страстно ты прижимался сзади, когда я готовила…»       — Мам! Фе-е!       «Кхм, да! Прости, малыш. Надеюсь, ты смотришь это не в семь лет, ха-ха! Что ж… если ты родишься мальчиком, то я хочу назвать тебя… Пеппе. Потому что я люблю пиццу с болгарским перцем! А если девочкой… м-м-м. О, знаю! Видела тут в журнале одну американскую модель… Триш Гофф! Хотя… странно я как-то имена подбираю, да?»       Она поднимает со стола кружку с сердечками и, отхлебнув кофе, смыкает на ней ладони. Сосредоточенно смотрит внутрь.       «Пф. Ладно, чем я занимаюсь? — тянется она к камере, но осекается. — Мне просто… как-то одиноко. Семья про меня и слышать не хочет! Окрестили невестой мафиози. Много они знают, ага! В лавке тоже все сразу шушукаются… Пришлось бросить работу — благо денег хватает. Вот и дружу теперь, блин, только с книжками. — Она помахивает томиком Данте. — Может… может, Солидо прав? Может, засиделись мы тут… пока нам ещё не все кости перемыли».       Звякнув браслетами, она соединяет ладони и смотрит в небо:       «Пресвятая Дева Мария! Молю тебя об одном только! Защити моего дорогого Солидо — где бы он ни был! Он ведь… не плохой человек. Судьба у него не из лёгких. Прошу, пошли нам просто тихую жизнь. Здесь. На родине. Нам и нашим будущим детям. Аминь».       Темнота.       Пилик!       record-2002-12-06.mp4       Объектив снова упирается в чьи-то ладони, на этот раз перемотанные бинтами. Но стоит камере встать ровно, как фокус выцепляет из знакомого пастельного интерьера фигуру в тёмном костюме в полоску.       Солидо Назо, смотрясь в экранчик, приглаживает зализанные назад волосы и одёргивает пиджак.       Поиграв желваками, он оборачивается на дверь.       «Ну где же ты, любовь моя… Знала бы ты, что я уже прилетел! И-и-и — что я собираюсь сделать…» — Одним ловким движением он подхватывает со стола бархатную коробочку и поднимает крышку перед объективом. Внутри — золотое кольцо с тремя бриллиантами.       Отойдя назад, Солидо прячется за напольным цветком у окна. На улице смеркается.       «Кхм! — доносится до микрофона совсем тихо. — Дубль один. Значит, Дона заходит… включает свет… и тут — сюрпри-из! Хотя нет, идиот, она же беременна… Хм-м».       Он начинает мерить шагами гостиную: от арки в кухню до столика с камерой и обратно.       Наконец, он хватает стул и приземляется на него нога на ногу сбоку кадра. Зажигает торшер. Свет лампочки истерично бликует от его лакированной туфли.       «Дубль два… Дорогая! — Солидо вскакивает с места, разводя руки. — Я только что из Нью-Йорка! — Делает вид, будто ловит Донателлу в объятия и кружится с ней по комнате. — И более того… Мы едем туда на Новый год!»       Снова заметавшись из стороны в сторону, он рассекает воздух широкими жестами:       «О милая, милая моя Донателла, тебе понравится Америка! Италия… Италия смотрит в прошлое. Больше никаких дурацких песенок в сиесту! Никаких трущоб с текущими крышами! Никаких дикарей, которым лишь бы помусолить, кто на ком женился, кто с кем развёлся! Америка — это… это возможности! это статус! это богатство!»       На ходу он открывает коробочку и впивается взглядом в кольцо.       «Мне наконец-то дали гринку. Теперь всего пять лет до гражданства. И у наших детей будет нормальная жизнь! Боже… храни Америку».       «Как же тебе промыли мозги», — раздаётся из-за входной двери.       На пороге возникает Донателла в тельняшке и красной юбке-клёш.       Солидо подпрыгивает к ней с раскрытыми объятиями — но лишь напарывается на ледяной взгляд.       «Не трогай меня!» — Она вжимается в стену. Скрещивает руки на груди.       «Что… что случилось? Дорогая…»       «О, а ты не слышал? — картинно хлопает она ресницами. — Странно. Весь город на ушах уж который день».       «Я только приехал…»       «Падре Пичотто убили».       «Ха-а! И кто же меня опере…»       Хлопок.       Солидо хватается за щёку — его аж разворачивает к камере. Волосы размётаны по лицу. Коробочка с тихим стуком падает на пол.       У Триш брови на лоб лезут.       Пару секунд её отец на видео стоит неподвижно. Пиксели слишком крупные, но Триш и так живо представляет, как у него в тот момент раздуваются ноздри и сжимаются зубы.       «Падре Пичотто, — дрожащим голосом кричит Донателла, — единственный! Кто не отвернулся от меня — на всём этом грёбаном острове! — Она надвигается на Солидо, с каждой фразой толкая его назад: — А теперь! он! мёртв! Мёртв! Из-за тебя!»       Через несколько шагов он вынужден рухнуть на стул.       Ресницы Донателлы индевеют в свете торшера.       «Ах, кто тебя опередил? А я скажу, кто тебя опередил. Те же люди, что на днях заявились прямо сюда! Да, прямо к нам домой! И сказали… что вырежут из меня ребёнка кухонным ножом — если ты!..»       Прикрыв перекошенный рот ладонью, она отворачивается. Её ссутуленные плечи мелко трясутся.       «Господи… — наклоняется вперёд Солидо, — если я — что?»       «Если ты не ляжешь во втором раунде с… — она вытаскивает край тельняшки из-под пояса и оголяет живот. Над пупком алеют процарапанные буквы ББ, — с Бульдогом Биллом!»       Триш вцепляется пятернёй себе в волосы — как и её отец на видео через секунду.       Вскочив с места, он поднимает дрожащие руки, но так и не решается коснуться Донателлы. Смотрит то на послание, то ей в лицо, пока она понемногу отдаляется.       «Нет… не может быть! Кх-х… Родная! почему? Почему ты не сказала сразу?»       «А ты бы взял трубку на этот раз?»       «Чёрт… чёрт! — Он шумно выдыхает и начинает ходить туда-сюда. — Бульдог Билл!!! — Его кулаки сжимаются так, что забинтованные костяшки кровоточат. — Я… Да я убью его! Разорву на ринге!»       «Не вздумай! Тебя же посадят!»       «Боже, да о чём я… Так! Милая, собирай вещи! Надо спрятать вас с малышом. Мы сейчас же едем на Корсику… Нет! На Искью! Тебе обеспечат лучшую охрану…»       Всхлипы Донателлы переходят в надрывный смех:       «Ты, кажется, так ничего и не понял».       Она подбирает с пола коробочку с кольцом.       «Нет! больше! никаких! нас! — Идёт ко входу в дом — и швыряет её куда-то за дверь. — Лучше мой ребёнок никогда тебя не узнает, чем узнает, какое ты чудовище! И не смотри так. Дружки Бульдога Билла мне всё-ё рассказали про твои “командировки”. Хотя ты клялся! что ты никак не связан с криминалом!»       Солидо падает перед ней на колени.       «Родная, нет! Пожалуйста, выслушай! Я просто… просто честный спортсмен! Я правда не знаю, кто мои покровители… Да и не моего это ума дело. Но они дадут нам защиту. Просто поверь мне!»       Обняв себя за плечи, Донателла пятится от него. Поматывает головой.       «Точно… теперь я убедилась. Ты часто моргаешь, когда врёшь».       «Пожалуйста! Позволь мне всё уладить! Меня пытаются запугать… чтобы я не явился на бой… Ну нет!»       «Да можешь ты думать хоть о чём-нибудь, кроме…»       Резкий звон.       Запнувшись о цветок, Донателла с грохотом падает на пол.       Горшок опрокидывается. Она сворачивается клубочком и тихо скулит, держась за затылок.       Прямо по рассыпанной земле Солидо бросается к ней. Притягивает к себе и гладит. По голове, по плечам, по спине. Целует в макушку:       «Прости… прости идиота… я всё исправлю… Слышишь, милая? Я… Только не уходи…»       С минуту они сидят вот так, в обнимку, и что-то тихо-тихо говорят друг другу. Пока Солидо не смотрит в объектив.       Взяв Дону на руки, он несёт её на кухню — оттуда раздаётся шум воды. Вскоре он возвращается в гостиную и тянется выключить камеру.       Последнее, что видно в кадре, — его побледневшее лицо с искусанными в кровь губами. Которые шепчут: «я всё исправлю».       У Триш что-то хрустит на зубах. Ноготь, который она всё это время кусала, наконец отламывается.       Она долго смотрит на свою кисть. Медленно сгибает и разгибает пальцы по одному — под кожей перекатываются сухожилия.       Часы-лягушка на тумбочке размеренно тикают. В трюмо отражаются двери на балкон — за стеклом спокойно дремлют сосны.       Триш набирает полную грудь воздуха и всё же переводит взгляд на экранчик. Остаётся пять видео.       record-2002-12-31.mp4       «То-олько посмотрите на неё! — воркует по-итальянски глубокий женский голос с акцентом. — Настоящая Золушка!»       В кожаном парикмахерском кресле спиной к камере сидит Донателла. Расклешённый подол её белого платья свисает до пола. Острые плечи открыты, а шею обвивает многоярусная золотая цепочка — в комплект к висячим серьгам.       Вокруг порхают две девушки: одна увенчивает шпильками с жемчугом её причёску — Вавилонскую башню, а вторая колдует кисточками и пудрой.       Зеркало отражает тёплый лофтовый интерьер. На фоне него с камерой в руках подбоченивается пышная дама в парящем леопардовом костюме с корсетом. Из-под широких полей шляпы выбиваются мелированные кудри, а на сгибе локтя висит коричневая сумка с треугольничком Prada.       Объектив приближается к Донателле сбоку. Уголки её карамельно-перламутровых губ чуть приподняты:       «Не устаю благодарить вас за помощь, синьора Торрегросса».       «Пустяки, милая, не стоит. Первая свадьба — это всегда так волнительно! Завидую тебе белой завистью прямо!»       Донателла опускает длинные ресницы. По контуру её бронзовых смоки бежит подводка.       «Молодец, кстати, что решила оставить свою фамилию. Уж не знаю, как у вас, а здесь, в Америке, тебе пришлось бы ку-учу бумажек менять».       «Не в этом дело. Солидо говорит, что так безопаснее… по крайней мере, пока».       «Точно! Ситуация с Бульдогом Биллом… Ну, милая, крепись. Малыш Дьяволо ему в пятницу так навалял…»       «Кто-кто?»       «Ах да! Это, так сказать, сценический псевдоним твоего женишка. Он уже и у нас в Филадельфии под ним прославился. Ну в смысле просто Дьяволо — малышом это я его от себя величаю, ха-ха. Короче, так он Биллу навалял, что рейтинги просто взлетели! Жаль, конечно, челюсть прямо перед свадьбой зашивать пришлось, ну да ладно. Ой, а мой племяшка Польпо-то на него полсотни тысяч поставил! Что ж, это явно не последний их бой. ББ — любимая лошадка нью-йоркских…»       «Синьора Торрегросса, — натягивает улыбку Донателла, — а расскажите мне лучше, как тут у вас принято медовый месяц справлять?..»       Картинка обрывается — но через мгновение экран вспыхивает белыми стенами церкви. Из динамика льётся «Свадебный марш» Мендельсона поверх гомона битком набитого зала.       Мазнув по головам сидящих, объектив выхватывает, как по дорожке между рядами скамеек идут двое детей: девочка разбрасывает лепестки роз, а мальчик торжественно несёт обручальные кольца.       У алтаря, то приглаживая залаченные волосы, то поправляя галстук-бабочку, стоит жених в розовом смокинге. Всё поглядывает на вход. Его челюсть с одной стороны исполосована пластырями.       И вот двери распахиваются — в оркестр вступает хор, — и камера ловит Донателлу. В вуали и с круглым букетом в руках.       «Бедняжка, — еле слышно квохчет знакомый голос, уже по-английски. — Родители даже не приехали на её свадьбу».       «Ничего-ничего, — вторят ей откуда-то справа. — Она всё равно через месяц обратно в Италию».       «Что? Почему?»       «Солидо сказал, ей совсем не понравилось в Америке. Тем более без языка-то. Он обещал ей подзаработать и вернуться».       «Ох и некстати же она залетела. М-м, как думаешь… они хотя бы полгода продержатся так?»       «О, не будьте так категоричны, тётя Джули! Даю им год».       И пока они пересмеиваются за кадром, новобрачные под степенное чтение молитвы обмениваются кольцами.       Зум ловит благоговейное лицо Солидо. Он ни на миг не сводит взгляда с Донателлы, когда осторожно поднимает её вуаль:       «Аn tu mater familias esse velis?»       «Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia», — чеканит она.       «Объявляю вас мужем и женой!» — соединяет ладони священник.       Оркестр ударяет по струнам, зал ропщет, а Солидо, смыкая пальцы за шеей Донателлы, закрывает глаза и тянется к её губам своими.       Снова склейка.       Крыльцо красно-кирпичного храма пестрит шляпами, шарфами и сумками. Арочные своды, узкие окошки и кресты на остриях запорошённой крыши тянутся вверх, к молочной пене, залившей соседние высотки. В оранжевом свете фонарей вальсируют снежные хлопья.       Объектив поворачивается — у тротуара припаркован кортеж из белых «мерседесов». Молодожёны стоят рядом: Солидо в расстёгнутом пальто придерживает жену за талию поверх меховой накидки. Та выслушивает поздравления от очередных гостей, лопоча что-то в ответ на ломаном английском.       Картинка трясётся — в разные стороны уплывают кукольные улыбки и огоньки сигарет, пока кадр не упирается в розовый пиджак.       «Держи, малыш, я всё сняла, как ты просил».       Развернувшись, камера смотрит на леопардовую юбку под распахнутой пушистой шубой.       «Molte grazie, синьора…»       «Просто Джули».       «Кхм… Да, хорошо. Так, господа! Никто не голоден, что ли? Нас уже ждут в ресторане», — перекрикивает толпу Солидо, открывая дверцу для Донателлы.       Спустя несколько секунд треска динамиков и эпилепсии на экране они наконец остаются вдвоём внутри бежевого кожаного салона.       Солидо берёт крупным планом руку жены и покручивает её — камни игриво сияют. Затем он снимает её по плечи — цепочка и серьги переливаются золотом.       За стеклом сзади начинают сменять друг друга деревья и дома.       «Ну что, любовь моя? Ты счастлива?»       Донателла застывает со сдержанной улыбкой. Отводит взгляд.       «Честно говоря, я не совсем так представляла нашу тихую свадьбу. Ты, конечно, говорил, что у тебя здесь много друзей, но…»       «Родная, да ты только подумай! Я… я местная знаменитость, ха!».       «А эта женщина…»       «Джули?»       «Синьора Торрегросса. Это её ты называл Графиней? — Донателла поворачивается в профиль и качает головой. — У неё же манеры как у наших рыбаков после третьей бутылки».       «Да уж, эта чета, признаться, умом не блещет. Зато они акционеры львиной доли всей Пенсильвании: от ферм до, мать его, кирпичного завода. И-и-и одни из самых крупных моих спонсоров».       «То-то ты при них какой-то… не такой. Здесь вообще всё не такое».       «Милая, да брось. — Он опускает камеру в пол и придвигается ближе. — У тебя просто культурный шок. Это пройдёт».       Слышно, как он нежно целует её.       «Всё. Давай не будем о грустном. Сегодня же Новый год! Что загадаешь?»       «Ха, и правда ведь. Загадаю… здоровья для нашего ребёнка, пожалуй. А ты?»       «Легко! Чтобы ты всегда была со мной».       Экранчик меркнет, на миг отражая лицо Триш. Всё в слезах.       — Мисс Уна? — раздаётся стук в дверь.       Она подрывается с места — выдирает из розетки зарядку и пихает камеру вместе с ней в ящик тумбочки.       — Да-да? — Садится на кровати, шмыгая носом и поспешно вытирая щёки.       — Ужин готов.       Хозяин дома, в серой рубашке и тёмно-зелёных брюках, уже ждёт во главе стола. Когда Сара расставляет тарелки с куриной грудкой в полумесяце из киноа с овощами, после чего ретируется, он бросает дежурное «приятного аппетита».       Триш вяло размазывает ложкой гарнир. Сжав на коленях кулак, украдкой косится на отца.       Его волосы собраны в слабую косу, лежащую на шее. Но даже так из-под воротника виден широкий край пластыря. Триш ёжится.       — Пап… — едва выдавливает она из пересохшего горла — и тут же осекается. Его взгляд давит к земле.       — Да, дочь моя?       — Если бы можно было изменить одну вещь в жизни — что бы ты изменил?       Ножом и вилкой он отделяет от мяса кусочек — в воздух устремляется струйка душистого пара.       — Даже не знаю. Вложился бы в биткоин, наверно.       — Серьёзно? А ты, ну… не скучаешь по Италии?       Он застывает со стаканом сока в руке. Откинувшись на спинку, набирает воздуха в грудь.       — Мы сейчас не можем туда съездить.       — Почему?       — А зачем тебе туда?       — А может, я присматриваюсь к университетам.       — Да-а? И на кого же ты хочешь пойти?       — На дизайнера. Или искусствоведа…       — Не смеши. С твоим умом распыляться на факультеты безработицы — преступление. У тебя все шансы попасть в Йель.       — Но мне не нравится политология. Сегодня читала Платона — и это… просто трэш.       — Это ты зря. Вся история философии — это комментарии к Платону, как считал Уайтхед. Просто до политологии ты не доросла. В платоновском идеальном государстве правители сначала изучали пифагорейские науки, а только потом — философию. Математика — качалка для мозга: она позволяет точно подбирать веса на вырост. Сначала — «дважды два», потом — уравнения, потом — производные. И только когда ты станешь щёлкать мудрёные абстракции как орешки, можно переходить к философии. Потому что философские концепции не дробятся.       — Пап. Если у тебя плотный график, я могу съездить и одна. Я уже взрослая.       — Чтобы я тебя по всей Италии потом искал?.. Нет уж. Вопрос с твоей учёбой закрыт. Мы не для того перебирались в Америку.       — А для чего?       Вопрос разбивается об остроту его желваков, напрягшихся под скулами.       — Пап… Будь у тебя шанс всё переиграть — ты бы переехал?       До этого нахмуренные, его брови приподнимаются. Рот приоткрыт, а к носу тянется морщинка. Пальцы в перчатке монотонно крутят стакан.       — Да какая разница. Уже ничего не исправить.       Триш утыкается в свою тарелку.       — Тебе дедушка тоже ничего не разрешал?       — Да. И что бы ты думала? Когда съехал, я стал, как упёртый баран, делать всё, что было нельзя. Но разве это свобода? Нет. Это слепое бунтарство. Если свобода ведёт к поражению, она иллюзорна. Ты лишь переворачиваешь карту родительского сценария, но всё ещё следуешь по ней. Тогда как настоящая свобода — это познанная необходимость.       — Ну а сейчас — ты свободен?       Интерьерные часы на мраморной стене бесшумно отсчитывают секунды. Сквознячок из приоткрытого окна колышет шёлковые портьеры и белоснежную скатерть, пробирается под рубашку хозяина дома, качая на волнах крохотный чёрный логотип с всадником.       Отведя глаза, он проводит языком по губам. И лишь криво усмехается.