Если тебе весело

      Короткие гудки. Пальцы в белой перчатке ещё пару секунд прижимают телефон к уху, прежде чем медленно опустить и положить в карман жилета. Выдох.       — Он будет после полуночи.       — Отлично.       — Мисс Уна, не поймите неправильно, но… вы уверены, что это хорошая идея?       Триш подпирает плечом косяк стеклянных дверей веранды. Свежий ветер приглаживает её завивку и треплет безразмерный белый пуловер, что спереди заправлен в розовую юбку из лакированной кожи.       — Аль-фре-до. — Она пощёлкивает языком. — А ты — уверен, что мой отец никогда не узнает, что это не Бамбино разбил урну с прахом маменьки?       Дворецкий, сжав челюсти, качает лысеющей головой.       Со стороны улицы пару раз сигналит клаксон.       — Что-то не так? — с непринуждённой улыбкой спрашивает Триш.       Альфредо бросает на неё последний взгляд и молча разворачивается к домику охраны. Показывает большой палец — парни в окошке настороженно переглядываются, но в итоге лишь кивают.       — Иди встреть их, и можешь быть свободен.       — Да, мисс. Хорошего вечера.       Кратко поклонившись на прощание, он накидывает куртку.       С пригорка дорога спускается к фонтану со скульптурой лошади в центре, огибает его по бокам и, воссоединившись, ведёт между пролесков прямо к воротам.       Плотные облака висят низко — почти касаются свинцовыми животами сосновых верхушек. Начинают мерцать фонарики.       Шорох — мимо Триш чинно проплывает чёрная тень.       — Какого… — Встрепенувшись, она хватает Бамбино за ошейник и оттаскивает от выхода. Спешно захлопывает створки. — Ты как дверь открыл?!       Сев поодаль, пантера как ни в чём не бывало смотрит на неё своими круглыми глазами. Триш шумно выдыхает.       — Марко сегодня нет — ты не гуляешь. Так сложно потерпеть денёк?       Она подходит ближе и, наклонившись, тянется погладить Бамбино по голове — но тот внезапно уворачивается и подпрыгивает к крыльцу.       — И не стыдно тебе! — всплёскивает она руками. — Я тут две недели терплю, а ты!..       Триш кое-как отволакивает брыкающегося кота в холл. Хватает с крючка на стене гардероба ключи и тут же юркает наружу — запирает дверь. Пантера, прижавшись мокрым носом к стеклу, обиженно смотрит сквозь кованую виноградную лозу. Кладёт передние лапы на ручку.       — Нет-нет-нет, дружище.       Из-за фонтана появляются несколько фигур в графитовой униформе «Стейков Далессандро». Из-под колпака парня пониже выбиваются чёрные прядки, у другого же — пшеничные локоны. На третьем просто шапка со стрелой. А у самого высокого волосы спрятаны — похоже, закручены в пучок.       Триш машет рукой. Завидев её, они уже почти вприпрыжку бегут к крыльцу и под приветственные возгласы ловят хозяйку дома в объятия.       Едва замок веранды щёлкает, как распахнутая дверь чуть не сбивает её с ног. О плитку кратко цокают когти, низко дребезжит стекло в раме. К выходу несётся чёрная комета — гости, выпучив глаза, по очереди шарахаются от неё в стороны.       — Ловите его, — опомнившись, кричит Триш, — скорее!       Миста тянется вслед пантере, но лишь касается кончика хвоста. Аббаккио спешно садится на корточки и раскидывает руки, преграждая путь к развилке между лестницами. Но Бамбино даже не тормозит — одним грациозным прыжком перемахивает и через него, и через балюстраду и скрывается под перилами. Мчится к ближайшей сосне. Шуршит густая хвоя, и на одной из толстых веток в дюжине футов от земли возникает тёмный кошачий силуэт.       — Вот так номер, — присвистывает Аббаккио, почёсывая в затылке. — Ну, я попытался. — Пожимает плечами и суёт ладони обратно в карманы форменных штанов. Миста, в свою очередь, оббегает его и храбрится:       — Сейчас-сейчас! Я в лагере все деревья облазил!       — Болтай больше, тормоз! — отталкивает его от лестницы Наранча, запрыгивая на широкие каменные перила, как на горку. И только он собирается скатиться, как его за край униформы тащат назад. — Ай, Фуго, ты чего?!       — Ты можешь не орать, кретин? Сейчас охрана услышит, и нам…       — Так, стоп! — растопыривает пальцы Триш. — Никто. На дерево. Не лезет! Это понятно?       Друзья переводят на неё растерянные взгляды.       — Сразу видно, никто из вас котов перед купанием не ловил… — Она с ухмылочкой разворачивается и бросает через плечо: — Сейчас покажу класс.       Все в ожидании смолкают — и тут из холла доносится дразнящий писк. Силуэт на сосне резко группируется. Секунда… две… Скрип ветки — Бамбино, спрыгнув, несётся в дом.       — Вот так-то, — отряхивает руки Триш, пока пантера терзает большую игрушечную мышь под четырёхъярусной когтеточкой. — Как говорил Стив Джобс, работать надо не двенадцать часов в сутки…       — …а неграм, — продолжает за неё Наранча.       — У меня так отец говорит. Э-эй, это не комплимент! Мой отец — расист, сексист, гомофоб…       — …но у него наверняка есть и минусы.       Парни вваливаются внутрь, восхищённо таращась по сторонам. Триш тем временем расспрашивает их про школу.       Поварские кители с колпаками небрежно облепляют вешалки в гостевом гардеробе. Вся компания остаётся в повседневной одежде.       Сухощавое тело Наранчи обтягивает чёрная майка и фиолетовые джинсы, а на талии у него завязана жёлтая толстовка в клетку. Миста щеголяет прессом из-под голубого кроп-топа в цвет шапки, а на его красных джинсах тигровый принт. На Фуго кофейные брюки и оливковый пуловер, из горла которого торчит воротничок рубашки, а на поясе — борсетка. Мускулистые ноги Аббаккио подчёркивают узкие штаны баклажанного оттенка — такого же, как его лак и помада, — а торс тонет в худи с тремя курящими ангелами и надписью Black Sabbath.       Бамбино же, к сожалению Мисты и Наранчи, теряется где-то в полумраке коридора, когда они пытаются погладить его по пути в столовую.       Пока все рассаживаются визави, оставляя хозяйке место во главе, та подкатывает тележку из кухни. Мальчики быстро расставляют блюда на белоснежной скатерти. Помещение наполняется пряным ароматом чего-то жареного.       — Ого, ты это сама приготовила? — принюхивается Миста.       — Почти. Сара перед уходом оставила всякого мне на выбор, а я просто подогрела. Налетай!       — Чур, мне стейк! — двигает к себе одну из тарелок Наранча.       — Тогда мне рыбу, — облизывается Миста. — А тебе, Фуго, сырную нарезку, а-а? — подмигивает он Наранче, сидящему напротив.       — Сейчас эта вилка окажется у тебя под ребром, — миролюбиво парирует Паннакотта, единственный из компании раскладывая на коленях салфетку.       — Аббаккио, а тебе что? — продолжает хлопотать Триш. Леоне вскидывает ладони:       — Без разницы. Я тут только для того, чтобы нас было не четверо. Да, Миста?!       — Ну и чтоб за рулём был кто-то с правами, — отзывается тот.       — Как будто у нас документы на машину есть, — хихикает Наранча.       — Тем не менее, — Леоне оглядывается на барную стойку, — я бы не отказался во-он от того винца…       — Э-э! — упирает руки в бока Триш. — Если мой отец обнаружит…       — Ладно, не настаиваю.       — Но про напитки я и правда забыла. Сейчас… — Триш упархивает на кухню. Оттуда раздаётся гудение блендера.       Но тут его разбавляет какой-то хруст.       Наранча, жадно набросившийся на стейк, застывает, едва сомкнув на нём зубы.       — Пхе-е! — плюётся он. — Да это мясо как подошва!       — Я тебе что сказал?! — Фуго отвешивает ему подзатыльник. — Не начинать, пока все не сядут!       — Это вообще невозможно есть! Но я не хочу расстраивать Триш. Ну-ка…       Он оборачивается — в нескольких ярдах сзади очень удачно расположилось окно. Вроде бы открытое наружу.       Фуго не успевает и пикнуть, как Наранча, взяв двумя пальцами подгорелый стейк, как диск, метко швыряет его… прямо в идеально чистое стекло. Точнее, бывшее идеально чистым. Стекло, по которому теперь разъезжаются трещины.       Миста, подняв глаза от тарелки, тут же прыскает со смеху. Аббаккио хватается за голову. А Фуго быстро подскакивает к окну — зависает на пару секунд и, не найдя ничего лучше, просто сильнее задёргивает штору. На место он опускается ровно в ту секунду, как из-за колонны показывается Триш.       — Кому смузи из манго? — демонстрирует она двухлитровый кувшин. Парни, неловко переглядываясь, по очереди подставляют стаканы.       — Ну, будем! — наконец чокаются все и принимаются за еду.       Вскоре стук вилок о тарелки становится размереннее, а чавканье Наранчи — ленивее. Сплетни про рыжую из десятого класса тоже постепенно кончаются. Рассказы про то, кто что выкрикнул на биологии, идут по второму кругу. И тогда Аббаккио откидывается на стуле и с ехидной улыбочкой предлагает:       — Так, мелюзга. А не сыграть ли нам в «Правду или действие»?       — Ты же не имеешь в виду «Правду, или действие, или выпивку»? — прищуривается Триш.       — Хо-о, а ведь я тебя за язык не тянул! — качает он пальцем. — Да брось. Там двадцать бутылок. Думаешь, кто-нибудь заметит, если мы откроем одну?       — Ну блин, Триш, давай! — вдруг подключается Миста. — Когда ещё будет шанс попробовать такое винище!       — Ну как минимум после двадцати одного… — пытается вставить слово Фуго, но неожиданно Миста, хлопнув по коленям, сам направляется к стойке:       — Давайте так: на каждого по одному глотку. И не больше раза за игру! А то Триш нас потом всех в ЧС кинет…       Разрываясь между друзьями, хозяйка в конце концов просто вздыхает и машет рукой.       — Итак, идём по часовой стрелке, — возвещает довольный Аббаккио. — Наранча! Правда или действие?       — А давай действие! — храбрится тот, упирая в стол кулак.       — Сам напросился. Ну, тогда… Лизни Фуго.       — Гирга, мать твою, да только попробуй!       — Что?! Фу-у-у!       — Уже пасуешь, цыплёночек?       Наранча недовольно урчит, косясь на соседа, который недвусмысленно грозит ему вилкой. Миста же, покатываясь от хохота, включает камеру на телефоне:       — Наранча, фас!       Будто действительно по команде, парень бросается на Фуго и заламывает ему руки.       — У меня какое-то странное дежавю, — выдыхает Триш, пока они продолжают бороться, уже почти лёжа на стульях. Наконец, Наранча размашисто проходится языком по чужой щеке.       — У меня тоже, — кивает Миста. — Как будто должен быть другой блондин и другой брюнет.       — А ты больше гейской порнухи смотри, — фыркает Фуго, наконец отпихнув друга и спешно вытираясь салфеткой.       — Итак, Наранча, теперь ты загадываешь для Фуго! — напоминает Аббаккио, поигрывая бокалом.       — Ну держись у меня! Правда или действие?       — Действие.       — Тогда… На Хэллоуин ты оденешься в костюм крысы!       — Да сколько можно мне это припоминать?!       — А-а, вот вы про какой случай рассказывали, — хихикает Триш.       — Ладно, идём дальше, — покашливает Фуго, и она тут же находится с ответом:       — Правда!       — Хм… О! Тогда… расскажешь нам про своего парня?       Все как-то резко смолкают. Наранча, еле сдерживая ухмылочку, закусывает губу. Четыре пары глаз не мигая следят за Триш.       Её рука под разочарованные вздохи тянется к бокалу. Но в последний момент отдёргивается, лишь звякнув по стеклу длинными ногтями.       — М-м… ну ладно. Он такой… правильный! И галантный! И понимает меня как никто другой. И нет, он не из нашей школы. Мы встретились несколько лет назад, в парке аттракционов. Кажется, наши отцы взяли нас туда просто как прикрытие. Не суть, короче. А недавно… он нашёл меня в «Снапчате». И вот, на мой ДР он предложил встречаться!       — Ну а кто, кто же это? — нервно теребит края своей шапки Миста.       — А всё! Это не входило в вопрос. Тем более, — между её бровей прорезается складка, — я же сейчас не могу с ним видеться. Наверно… наверно, он вообще скоро меня бросит…       — Э-эй, ну ты чего? Иди сюда. — Заметив, что Триш поджала губы, словно вот-вот расплачется, Миста подставляет свой стул ближе и крепко обнимает её.       — Вс-сё, всё, задуш-шишь, — кряхтит она, снова натягивая улыбку. — Твоя очередь, кстати.       — Окей! Действие. — Он выпускает хозяйку дома из тисков и садится ровно.       — Итак, Миста… Не пойми неправильно…       — В смысле?       — Миста, твоё задание… пойти помыться и постирать свою одежду.       — Э-э-э!!!       Наранча взрывается смехом:       — Давай-давай, мистер «я надевал этот свитер всего три раза»!       — Можешь воспользоваться правом выпить… — напоминает Аббаккио.       — Ладно! Я всё понял! — Миста обиженно вскакивает на ноги. — Но сначала, — бьёт он Леоне в плечо, — твой черёд: правда или действие?       — Ищи дурака! Правда.       — Тогда расскажи всем, почему взорвалась та машина!       Остальные заинтересованно пялятся на Аббаккио. Слегка поморщившись, он выдерживает театральную паузу — и в итоге лишь пожимает плечами.       — Ради вашего же блага… от ответа я воздержусь. — Его губ наконец касается терпкое бордо.       — А что за машина? — окидывает друзей взглядом Триш.       — Точно, тебя же с нами не было! — чешет в затылке Наранча. — Ну короче, Аббаккио сказал перегнать очередную тачку. Но оказалось, что к дверце багажника…       — Наранча! — Тот, мгновенно посерьёзнев, красноречиво качает головой. Однако инициативу перехватывает сам Миста:       — К дверце была привязана чека! Да-да, прям от гранаты!       — О боже! Никто не пострадал? — хмурится Триш.       — Тот мужик, что её купил… Не знаю, что с ним, мы уже были далеко.       Стакан Аббаккио с резким звоном приземляется на стол:       — Так, мелочь пузатая, я вам что говорил? Вы либо не задаёте таких вопросов, либо прощаетесь с работой!       — Так до этого мы просто перегоняли тачки, — взвивается Наранча, но тут ему на плечо падает ладонь Фуго:       — Ладно, парни, давайте не будем лезть в разборки больших дядь.       В воздухе виснет напряжённая тишина. Миста с Наранчей, застыв с открытыми ртами, тушуются под взглядом товарищей. В конце концов Миста фыркает:       — Ну и чёрт с ним. Ладно, Триш, где ванная? По крайней мере, я не пасую, как некоторые.       — Вот-вот. — Насупившись, Наранча смотрит на Леоне сквозь бокал. — А вино это ваше вообще воняет, как вокзальный туалет.       — Ну не знаю. Возьми в другую руку, — вдруг усмехается Триш.       От её невозмутимости на улыбку пробивает даже Фуго. С восхищённым «о-о-о!» Миста даёт ей пять, после чего они оба выходят в коридор и скрываются из виду в крыле прислуги.       — Ладно-ладно, — примирительно вскидывает ладони Аббаккио. — Хотите по-взрослому? Можем… сыграть в «Мафию», например.       — Кста-ати, а я ни разу не играл в неё. — Наранча достаёт телефон. — Надо хоть правила почитать.       — Надо хоть улики спрятать! — спохватывается Фуго и оглядывается в поисках Бамбино. — Кс-кс! Котик, хочешь стейк?..       — Да не суетись ты, ещё три часа впереди. Успеем прибраться тут, — тянет Аббаккио, подливая себе вина.       Наранча в это время увлечённо смотрит в экран:       — Ого, прикиньте! Тут сто-олько побочных персов… Вот вы знали, что можно быть Бессмертным? «Честный, ночью абсолютно неуязвим. Главное в этой роли — дать понять, что вы мирный, и не позволить себя убить днём». Или вот — Маньяк: «выступает сам за себя, каждую ночь убивая одного из жителей города. Может победить, только если останется один». «Любовница — из честных, проводит ночь с одним из жителей города, мешая ему выполнять свою функцию». «Свидетель — следит за одним из жителей и в случае его смерти видит убийцу». «Судья — может спасти приговоренного к заключению». А ещё Адвокат, Шериф, Оборотень, Комиссар… даже отдельный клан Якудза — со своим Камикадзе… А это что? «Зеркало. Отражает выстрел на выбранного игрока. Если Мафия останется один на один с Зеркалом, то Зеркало победит». Фигасе!       — Неплохо, но нас даже на стандартную «Мафию» не хватит. — Фуго раздражённо ковыряется в тарелке.       Из коридора доносятся торопливые шаги. Триш прыгает на место и скрещивает руки на груди:       — Так! А теперь вы мне расскажете, что у вас за работа такая.       — Тот же вопрос к твоему отцу, кстати, — хихикает Наранча. — Он что, блин, босс мафии?       — Что за стереотипы! Я же объясняла. У него несколько бизнесов. А у вас что?       — Да то же самое примерно, — пожимает плечами Аббаккио. — Помогаем с разными поручениями. Что-то продать, что-то доставить. Кому-то напомнить про долг. Непыльно, но на жизнь хватает.       У Наранчи загораются глаза.       — Я на пятую «плойку» коплю, кстати! Всего годик до релиза… А там скоро и «Киберпанк» выйдет.       — А мог бы копить на колледж, — надувает губы Триш. — И почему только Фуго собирается дальше учиться?       — Потому что мы не задроты, — хмыкает Наранча.       — Влезать в кредиты на обучение только чтобы потом сидеть в офисе пять на два? — подхватывает Аббаккио. — Нет уж, спасибо.       — А знаете, парни, я вам даже завидую, — вздыхает Фуго. — Вы без вышки не станете «позором семьи».       — Сын юриста делает вид, что у богатых тоже есть проблемы, — язвит Леоне. — Спешите видеть.       — Да, чёрт возьми, они есть! Я в гробу видал этот юрфак. А от вас не ждут, что вы, хах, продолжите династию. И вы можете спокойно стать синими воротничками. А не винтиками в системе — как его там… «менеджериального феодализма», во.       — О, ты прочитал Дэвида Гребера! — сияет Триш. — Что скажешь?       — Знаешь, грустно это всё. Грустно, что чем полезнее работа, тем меньше за неё платят и это даже считается нормой. Зато пачками плодятся должности всяких замов и менеджеров.       — Стоп-стоп, а при чём тут феодализм? — включается Наранча. — Мы его вроде в восьмом классе проходили.       — А при том, — Фуго закидывает ногу на ногу и начинает качать носком кроссовка в такт своим словам, — что современная экономика всё больше похожа на политику. То есть! на перераспределение того, что отнимают у рабочего класса. А чтобы он не взбунтовался, верхам нужно всё больше охраны. И вот этой свите приходится тоже отстёгивать часть прибыли. Прямо как средневековым вассалам выделяли землю и титулы в обмен на верность их людей. Корпорации делают то же самое: всё меньше занимаются производством и всё больше — бюрократией.       Он наконец выдыхает, победно наблюдая исподлобья за недоумением на лице собеседника.       — Я недавно по «Бредовой работе» писала эссе, — кивает Триш. — В пример приводила JPMorgan. Нашла, что в 2006-м году две трети прибыли они получили не от реальных финансовых услуг, а просто от штрафов и сборов. По сути, вся деятельность финансистов — это продажа чужих долгов. А банки при этом настолько влиятельны, что и законы лоббируют под себя. Короче, прав наш историк: государство — узаконенный бандитизм.        Наранча долго смотрит вверх с открытым ртом. Фуго тем временем продолжает:       — Мне, кстати, очень понравился тейк про безусловный базовый доход. Поувольнять бы всех бумагомарателей — и можно было бы обеспечить стабильными деньгами абсолютно всех. А бюрократии и так стало бы меньше, потому что люди работали бы за идею. Но… к сожалению, все слишком увязли в нынешней системе, чтобы решиться на такие реформы.       — Ну слушай, тут не согласна. Всё равно это огромные деньги. А откуда их возьмут? У тех, кто честно заработал? Нет уж, лично я не намерена делиться с какими-то оборванцами.       — Э-эй! — обиженно фыркает Наранча. — Вообще-то и нас можно отнести к оборванцам!       — Особенно на фоне твоих-то хором, — добавляет, скрестив руки, Аббаккио.       — Ну ладно-ладно. С вами бы я поделилась. Но не со всей страной уж точно!        Столовую накрывает тишина. Фуго сдувает со лба курчавую прядь.       — Вот поэтому из нас и не вышли бы студенты, — подытоживает Аббаккио.       — Но блин… — Брови Триш сходятся к переносице. — Я же… я же буду скучать без вас.       — Зато к тому времени кончится твой домашний арест, — снова оживляется Наранча. — Будем подвозить тебя с пар!       — Это вряд ли. Меня прочат в Йель или ещё куда.       — А твой браслет, что ли, вообще никак не снять? — Аббаккио отодвигается на стуле и осматривает ногу Триш.       — Не-а. На нём кодовый пароль. Я даже не знаю, где отец мог его записать. Есть ма-аленькая вероятность, что у себя в кабинете, но… От него у меня ключа тоже нет.       — Так что ж ты раньше не сказала! — сияет Наранча. — Это мой конёк. Где, говоришь, его кабинет?..       Спустя семь минут скрежета отмычки и с дюжину разнообразных чертыханий замок наконец глухо щёлкает. Дверь из белёного дуба плавно распахивается. Комнату обволакивает тёплый свет висячих ламп.       Два панорамных окна стройнят шоколадные портьеры и идеальные волны ламбрекенов. Между ними в стену из тёмно-серого мрамора вмонтирован огромный циферблат со стрелками. Покатым холмом возвышается такого же цвета деревянный стол. А боковые стены покрывают высокие стеллажи.       Затаив дыхание, компания вкрадывается внутрь, скрипя кроссовками о тёмный паркет.       — Так, ладно, время — деньги! — хлопает в ладоши Триш. — Разделимся: Аббаккио, Фуго — на вас правый шкаф, на мне левый. Наранча — попытайся отпереть ящик стола. Ищем всё, на чём указаны шесть цифр.       На полках кроме бесконечных папок с документами, безделушек из разных стран и нескольких греческих и римских бюстов ничего интересного. Триш всё с меньшим энтузиазмом осматривает каждый в надежде обнаружить снизу тайник, но всё тщетно. Аббаккио с Фуго тоже только плечами пожимают.       Но тут Наранча вскрикивает:       — Эврика!       Пока друзья подходят поближе, он потирает руки.       Канцелярия на столе выложена с нездоровой педантичностью. На мониторе — ни пылинки.       — Не думал, что ты знаешь такие слова, — присвистывает Фуго, тем не менее не сводя взгляда с ящика.       — Три… два… один… — Сверкая глазами, Наранча резко выдвигает его. — Э?!       На дне — кипа всё таких же безликих документов. И кое-что ещё.       Триш осторожно достаёт полусожжённую свечу в стеклянной баночке. На ней красуется надпись неровным квадратным почерком: «эмбирный прянник с корицей».       — Это… это же мой подарок. Я её на труде в началке делала!       Внимание парня приковано к тому, что лежало рядом.       — То есть вот это тебя не смутило?! Леоне! Это же этот, как его…       — Да. «Кольт» M1911.       Наранча со всех сторон разглядывает тяжёлый хромированный пистолет, после чего тщетно пытается крутануть его на пальце. Наигравшись, он передаёт пушку заинтересованному Фуго.       — А это что? — В дальнем углу обнаруживается увесистая видеокамера Panasonic. Триш ахает:       — Я её помню! Отец много снимал… Пока мама ещё… кхм.       — Ого! — Наранча вертит устройство в руках. — Посмотрим? Может, твой отец снимал и нечто другое, хе-хе… — поигрывает он бровями, собираясь нажать на кнопку включения, но Триш вдруг протестует:       — Нет! Дай сюда.       Она выхватывает камеру и, достав из ящика зарядку, захлопывает его. Обводит друзей гневным взглядом.       — Короче, ясно: подсказки нет. Уходим! Пока вы ещё не всё тут перевернули.       Первой подскочив к двери, она выпускает всех в коридор. Затем приглаживает волосы, выдыхает и уже спокойнее говорит:       — Так… Знаете, где ещё можно поискать ежедневник или типа того? В его спальне на втором этаже. Только она тоже заперта.       — Вас понял, мэм! — отдаёт честь снова повеселевший Наранча, устремляясь к закруглённым лестницам.       За ним, многозначительно поцокав языком, шагает Аббаккио. А замыкают процессию Триш и Фуго.       Под неровный топот по деревянным ступеням тот наклоняется к ней, придерживая за локоть:       — Эй. Ты чего? Всё нормально?       — Блин, просто… эта камера… А-а, короче, забудь. Я её сейчас к себе отнесу. Кстати, а ты принёс…       Парень поджимает губы. Озирается. Впереди маячат спины друзей, а за перилами в холл свисает спираль каскадной люстры.       Он тянется к своей борсетке и выуживает оттуда… томик Библии. Берёт двумя руками и, повернувшись к Триш, покачивает перед ней:       — Ты точно не пожалеешь об этом?       Фыркнув, она берёт книгу. Откидывает обложку, начиная нетерпеливо листать.       Под несколькими десятками страниц зияет аккуратно прорезанный прямоугольник. Доверху набитый сушёным зелёным месивом.       — Давай без нотаций, а?..       Она прячет томик за спину и догоняет поднявшихся. На стенах в ответ на движение загораются светильники.       — Спальня отца во-он там. Пока вскройте дверь и осмотритесь… а я скоро.       Однако в его комнате записки с кодом тоже нет. Ни в тумбочках. Ни в карманах костюмов в шкафу-купе. Ни под пушистым белым ковром.       Выдохшись, друзья расставляют всё как было и выходят наружу.       За панорамными окнами шелестит ночь: танцует фонтан, сверкает окнами домик охраны. Горизонт сплющивает городские огни в тонкую нить.       — Слушайте, — мурлычет Наранча, — а может, в прятки?       — М-м-м… — Триш смотрит на свои смарт-часы. — Разве что недолго. И аккуратно!       — Тогда водишь ты, — тыкает её в бок Миста и первым куда-то бежит.       Триш отходит на середину коридора, отворачивается к стеклу и затыкает уши наушниками. После этого закрывает ладонями глаза и начинает громко считать вслух.       Через полминуты она и сама не замечает, как начинает пританцовывать под «Spice Up Your Life».       — Девяносто восемь!.. Девяносто девять!.. Сто! Кто не спрятался — я не виновата!       Она перестаёт ковырять кроссовкой пол и, распахнув ресницы, выпрямляется. В окно робко заглядывает полумесяц.       Аккуратно ступая по плитке, хозяйка крадётся вглубь, кажется, совсем пустого дома. Минует лестницу в направлении резных дверей библиотеки — но краем глаза замечает что-то странное внизу на кухне.       С азартной ухмылочкой Триш спешит туда. Обогнув мраморную колонну, она на цыпочках приближается к створкам холодильника, встроенного в чёрный гарнитур. Берётся за ручки и резко тянет на себя.       — Наранча!..       Вместо полок над ящиком с овощами развалилась закутанная в плед туша.       — Что-о?! Как ты меня вообще нашла! — надувает губы тот и в попытках пошевелить затёкшими конечностями валится на пол.       — Так ты бы хоть еду спрятал!       Уперев кулаки в бока, Триш отходит подальше — на столе для готовки, под свисающей с вытяжки посудой, высится гора кастрюль, бутылок и всевозможных упаковок.       — Да-а, чё-т тупанул, — чешет в затылке Наранча, потирая поясницу.       Триш стягивает с него плед, цокая языком.       — Чего стоишь? Убирай всё обратно, — хмуро кивает она на продукты.       — Да забей на это пока, — машет рукой парень. — Пойдём скорей! Я, кажется, слышал, куда спрятался Фуго…       По бокам от выхода на веранду друг на друга смотрят две двери, что ведут в гардеробы. Триш с Наранчей разделяются, чтобы обследовать оба — для хозяев и для гостей.       Внутри тепло. От одежды веет сладковатым парфюмом, а от полок — хвоей. Каждую заливает мягким светом своя лампочка. Тихо стучат друг о друга вешалки.       Дойдя до большого зеркала, Триш останавливает взгляд на себе. Одёргивает юбку, подкрашивает губы, поправляет причёску-ракушку. И уже почти забывает, зачем вообще зашла, как из холла доносится смешок Наранчи.       Пространство под обеими лестницами симметрично зонировано кошачьими домиками. Помимо пуфов и когтеточек, на три яруса вверх петляет лабиринт. А со второго туда-сюда болтается длинный чёрный хвост.       Бамбино со своей лежанки внимательно смотрит в большую трубу.       Наранча подкрадывается к лазу. Быстро суёт туда руки — достаёт наружу пару кроссовок. А затем начинает со всей дури щекотать торчащие пятки.       Раздаётся вопль, от которого Бамбино срывается с места — когтеточка ходит ходуном под суматошный цокот его когтей, — и с другой стороны трубы выползает растрёпанный Фуго.       Аббаккио они вместе находят в гостиной, что расположена в глубине первого этажа параллельно входу.       Туда ведут две пары витражных дверей. Между ними внутри стоит кожаный диван со столиком. По бокам от него — большие массажные кресла. Аббаккио даже не прячется, а спокойно долёживает свой сеанс в правом. В левое тут же заваливается Наранча. А Триш с Фуго, неслышно ступая по серому ковру-шегги, идут к одному из выходов на террасу.       За стеклом, разлинованном шпросами, открывается вид на сад. Каменные тропинки отделяют вереницу клумб в центре от стройных рядов деревьев: над зигзагами кустов перемежаются багряные клёны, позолоченные ивы и рыжие каштаны. Под ними друг против друга на равном расстоянии стоят несколько пар деревянных качелей.       Триш никогда не видела, чтобы на них кто-нибудь качался. Лишь иногда по ночам одиноко поскрипывают цепи.       — А Мисту там смыло, что ли? — поднимает голову Аббаккио. — Его уже больше часа нет.       — Я ему сказала хорошенько отмокнуть в ванне.       — А как он потом в мокрой одежде домой пойдёт? — Наранча тоже еле ворочает языком, пока массажные ролики разгоняют по всему телу истому.       — У нас там в прачечной есть сушильный шкаф, — усмехается Триш. — Всего минут десять — и…       Улыбка внезапно сползает с её лица.       — Что такое? — хмурится Фуго, но она хватает его за плечо, резко шикая. Остальные тоже вскидываются.       — Вы это слышали? — одними губами спрашивает Триш. — Входная дверь! — Она жестом показывает поворот ручки.       Все четверо напряжённо переглядываются.       — Может, это Миста? — так же тихо спрашивает Наранча.       Как вдруг с кухни доносится грохот.       — Какого чёрта! — подпрыгивает на месте Триш. Аббаккио с Наранчей вскакивают с кресел и оборачиваются к дверям.       — Твой старик? — шепчет Фуго.       — Не может быть… ещё и одиннадцати нет!       Аббаккио достаёт телефон:       — Так. Я звоню Мисте. Пусть подгоняет сюда.       Друзья так затаивают дыхание, что гудки слышно даже без громкой связи.       Ответа нет.       Тогда Наранча на цыпочках подходит к ближайшей створке и медленно приоткрывает её. Но едва высунув нос в коридор, он тут же отпрядывает обратно:       — Там… там лужа крови на полу!       Остальные тоже подлетают посмотреть. Из-за колонны с кухни расплывается вязкая красная клякса. Больше в доме как будто ни души. Лишь отдаётся эхом марш секундной стрелки.       — Фух, всё ясно, — расслабленно опускает плечи Триш.       — Твой отец грохнул Мисту?! — пучит глаза Наранча.       — Бамбино грохнул бутылку табаско, — уже почти в полный голос говорит Триш, и вместе с ней потихоньку распрямляют плечи и мальчики. — А я тебе говорила, надо было всё убрать!       И тут из дальнего крыла доносится:       — Три-иш! Ты мне одежду-то дашь? Или мне весь вечер голым ходить?.. Ау-у! Триш, ребят! Вы все вообще где?!       Первым прыскает Наранча:       — Прикинь, если бы это батя твой услышал?       Под тихий смех они уже не стесняясь отправляются навстречу Мисте.       — Вот вы где! — щёлкает тот языком.       Он сидит перед своей тарелкой в одном полотенце. Его каштановые волосы, ещё влажные, топорщатся ёжиком.       — А мы тебя набирали, между прочим, — хмыкает Аббаккио, с размаху плюхаясь рядом. — Час в ванне торчать! Ты что, вздрочнул там заодно?       — О нет-нет-нет. Берегу силы для твоей матушки.       — В смысле чтоб выкопать её? — гогочет Наранча — и тут же получает пинок от Фуго. Тот кивает на Триш. Впрочем, она и бровью не ведёт.       Пока все снова рассаживаются, Аббаккио доливает себе последние миллилитры из бутылки.       — Ребятки! Предлагаю напоследок за встречу, — поднимает он бокал. Миста подхватывает:       — И за нашу великолепную синьорину!       Но Триш, кажется, даже не слышит. Её руки скрещены на груди, а пальцы нервно теребят складки пуловера.       Фуго осторожно касается плеча подруги, и она, встрепенувшись, осматривает парней, словно впервые видит.       — Всё хорошо?       Те настороженно застыли с вином наперевес.       Неожиданно её губы сжимаются в тонкую дрожащую полосу, а идеально ровные стрелки размывает потоком слёз.       — Триш! — подрывается с места Фуго, а за ним и остальные.       Она подтягивает к торсу колени и крепко обхватывает их, пряча лицо.       — Триш, что такое? — начинает гладить её по голове Миста. Наранча, сев на корточки, пытается поймать её взгляд.       Несколько секунд она сотрясается в немых рыданиях — и только после этого пытается что-то сказать. Дыхание то и дело перехватывает. Друзья подступают ближе и молча обнимают её.       — Я… я… — наконец шепчет Триш. По раскрасневшимся щекам размазалась подводка. Зато глаза как будто стали ещё зеленее. — Я не хочу тут остава-а-аться, — выдавливает она, прежде чем снова зайтись во всхлипах.       — Господи, Триш… — На скулах Фуго играют желваки.       — Я больше так не могу! Я ненавижу его! Ненавижу! Да лучше бы он умер, чем мама! Мальчики, ну заберите меня-я-я!..       — Чёрт, давай я сейчас просто расхерачу эту штуку чем-нибудь? — Аббаккио наклоняется к её щиколотке, пробуя на прочность электронный браслет. Устройство под его пальцами легонько трещит.       — П-правда? — вскидывает голову Триш. — А отцу уведомление не придёт?       — Да даже если придёт! Мы уже будем далеко.       — Господи! Так нельзя, нет… Он нас найдёт, он…       — Да пошёл он в…       — Куда-куда я должен пойти? — пронзает столовую баритон. Негромкий. Бесстрастный. Как эхо ядерного взрыва.       Триш больше не дрожит. Лишь таращит округлившиеся глаза куда-то за спины парней. И, кажется, даже не дышит.       Из-за чуть задёрнутой портьеры выплывает высокий точёный силуэт.       Пола чёрного тренча покачиваются в такт мягкой походке, что набатом отдаётся в ушах. Хозяин дома останавливается в паре ярдов от собравшихся и облокачивается о спинку одного из задвинутых стульев.       Его волосы шёлком струятся по плечам. Руки в тканевых перчатках сцеплены в замок. Из аккуратного образа выбивается лишь рассечённая скула с коркой крови.       — Прошу прощения за бестактность, господа. — На его губах играет лёгкая улыбка. — Я просто, знаете ли, совершенно не ждал гостей.       Мальчики, как по команде, встают в полный рост вокруг Триш, словно охрана. Тревожно переглядываются. Миста потуже затягивает полотенце.       Пространство затопляет тишина.       Она оседает на коже, пробегает холодком по позвоночнику, зудит в лёгких.       — Шутка про чью-то маму смешная была, кстати. Я посмеялся, — цедит мужчина. Затем косится на пустую бутылку. — О! А как вам бордо? — Его глаза сверкают холодными изумрудами. — Урожай девяносто девятого года, между прочим! В Сент-Эмильоне я за него добрых две тысячи выложил.       — Кхм, сэр… — первым подаёт голос Фуго, прикладывая ладонь к груди. Мельком оборачивается на Триш — та с пустым лицом пялится в пол. — Позвольте всё объяснить.       Но собеседник лишь вздыхает:       — Признаться, я разочарован… но явно не удивлён. Вот ведь как бывает: пашешь целыми днями как проклятый, исполняешь все хотелки любимой дочери, возишь её по миру, копишь ей на лучший колледж… а взамен получаешь постоянные вызовы в школу. Потому что она снова смыла чью-то сумку в унитаз, или поцапалась с кем-то в столовой, или просто не пришла на уроки. И это на фоне постоянных побегов из дома! — Он устало прикрывает лицо. Молчит пару секунд. — Зато какая у Триш теперь успеваемость! В этом году ведь уже экзамены в старшую школу. Впрочем… Если моя дочь считает, что ей будет лучше с чужими людьми… да пожалуйста. Видать, совсем я никудышный отец. Ну, вперёд, забирайте её! А мне ещё прибираться здесь.       С этими словами он начинает составлять грязные тарелки одну на другую.       — А у вас разве нет домрабо… — выпаливает Наранча, пока его рёбра не настигает локоть Фуго.       — Видите ли. Сара вместе с остальными вернётся к девяти. А я просыпаюсь к шести: бессонница, будь она неладна. И бардак — это последнее, что я хочу видеть с утра.       — Сэр, мы сейчас же всё уберём, — выступает вперёд Фуго, снимая посуду с предплечья мужчины и тут же пятясь обратно. Дон кратко морщится от прикосновения чужих пальцев к рукаву. — Можете идти отдыхать.       У Дьяволо едва не пробивается смешок, но кривой изгиб его рта замечает только Триш.       Шоу продолжается.       — О, если вас не затруднит. Буду премного благодарен. Средства для уборки — вон в том шкафу.       Фуго взваливает часть посуды на Наранчу и кивком посылает его к мойке. Тот отдаёт честь, чуть не роняя всё на пол, и спешно семенит за товарищем на кухню. Аббаккио идёт вслед, смерив напоследок хозяина дома подозрительным прищуром. Миста под шумок ретируется за своей одеждой.       Одна Триш продолжает сидеть неподвижно.       Дьяволо медленно подходит к ней сбоку — подтягивает колени на брюках и опускается на корточки. Снизу становится видно, что солёные ручейки на её щеках и не думают просыхать. По ним друг за дружкой стекают новые и новые капли — собираются под подбородком и пикируют грязными кляксами на пуловер.       Развернув салфетку, прихваченную со стола, дон осторожно подносит её к лицу Триш — но та отшатывается, как от огня.       — Дочь моя.       Она смыкает веки, лишь бы не смотреть на отца. И вдруг ощущает трение в районе щиколотки.       Щёлк — браслет для домашнего ареста выпускает её из своей клешни.       Брови Триш взлетают на лоб. Она долго ощупывает ногу, не веря глазам. Кожа с непривычки слегка зудит.       — И вот ещё что. Если ничего не выкинешь до конца месяца… то сможешь пойти на Хэллоуин. Если ты, конечно, не намерена сейчас уехать с друзьями.       Она наконец поднимает голову. Лицо её отца абсолютно расслабленно, будто он играет в покер. Несколько секунд гляделок текут бесконечно долго — и Триш всё-таки не выдерживает. Снова жмурится.       — Нет… пап. Не намерена. Я останусь дома, и мы всё уберём.       Напоследок она чувствует на плече его ладонь.       По дороге наверх у Дьяволо всё сильнее колотится сердце. Тело, к счастью, дорогу помнит и на автомате доставляет помутнённое сознание в спальню.       Раза с третьего дон тыкает нужную кнопку интеркома.       — Значит, так, идиоты, — потирая глаза, рычит он охранникам в микрофон. — Если через час всё это отребье ещё будет ошиваться в моём доме — клянусь, я воспользуюсь «доктриной крепости». Проследите, чтобы они убрались.       «Вас поняли, сэр».       — Это ещё не всё. За этот час прошвырнитесь-ка по району и найдите, на чём они приехали. А как найдёте их колымагу — прилепите к днищу трекер.       «Сэр, а это… законно?»       — Федерико. Дорогой мой. Я сейчас спущусь — и к чёртовой матери отстрелю тебе уши, раз они тебе не нужны.       «Кхм. Будет исполнено, сэр».       Дьяволо сбрасывает вызов и прижимается лбом к стене.       Жарко. Тесно. Не хватает воздуха. Хочется продрать ногтями грудную клетку и разлепить сплющенные лёгкие.       Перчатки, поддетые за края, съезжают со вспотевших ладоней и летят на пол. Руки дёргано сбрасывают тренч. Свёрнутый кое-как, он валится на спинку кресла — туда же вскоре приземляется и пиджак.       Одна рубашка не поддаётся: прилипает, стискивает, душит. Плотно, по линейке ровно пришитые пуговицы уворачиваются от дрожащих пальцев и ни в какую не желают вылезать из тугих прорезей.       Он падает на четвереньки. Опёршись на локти, пытается хоть немного оттянуть ворот, но чувствует, как кисти немеют. И тогда он, из последних сил вцепившись в борт, дёргает его в сторону. И вроде бы легонько. Однако… мимолётный треск — и все пуговицы враз отрываются, как одна.       С жалобным стуком они разлетаются по полу.       Шум в голове резко стихает. Не рябит больше в глазах. Не хрипит в горле.       Дьяволо садится на колени и осторожно стягивает с себя рубашку. В одной майке даже прохладно. Потирая плечи, он идёт к ванной.       По хлопку ладоней несколько потолочных плафонов оживают, и за пару мгновений комнату окутывает свет. Он заливает извилистые, то узкие, то широкие прожилки белого в серой плитке. Теплом от пола обдаёт с самого порога.       Напротив двери величаво покоится ванна-джакузи, справа от которой — зеркало от самого пола до потолка. Слева, в нише за стеклянной перегородкой, прячется душевая кабина.       Из стены выступает подвесной шкафчик. Вместо дверцы — зеркало с яркой подсветкой. Под ним стерильностью сверкает умывальник из белого мрамора.       Матовый квадратный кран, стоит поднести руки к сенсору, выпускает наружу поток воды.       Всё напряжение постепенно стекает с лица. Уплывает в слив по спирали. Но вдруг в эту спираль тянутся бурые струйки.       Кончики пальцев тоже немного краснеют — засохшая кровь на щеке наконец смывается. Царапину начинает по новой печь. Глубоко — аж, кажется, до кости.       Ватка, щедро смоченная пероксидом, прижимается к скуле. Жидкость шипит и пузырится, а рану ошпаривает. Затем к коже по бокам от неё липнет пластырь-стяжка.       Внезапно по спине прокатывается знакомый холодок. Положив упаковку на полку, дон замирает, не донеся руку до дверцы. Если он сейчас её закроет, то сразу увидит в зеркале то, чего там быть не должно.       — Явилась, значит, — цокает он языком. — Что ж… ты сама всё слышала. Это твоё воспитание. Ты её избаловала.       — Я-я?.. — кокетливо тянет голос сзади. Голос с шипящим акцентом.       Подскочив как от удара током, Дьяволо оборачивается. Приоткрывает рот и, не веря своим глазам, пятится — пока не упирается в край раковины.       — А ты кого ожидал, дон?       Цай Лин, будто бы живее всех живых, стоит в нескольких футах от него. Скрестив руки на груди и постукивая указательным пальцем по сгибу локтя. Ухмыляется.       Дьяволо лишь стискивает челюсти.       — Да ты словно призрак увидел!       Она запрокидывает голову и смеётся, и смех её с каждой секундой становится всё громче и пронзительнее.       Но вдруг резко смолкает. Цай Лин опять смотрит на него, опустив подбородок. Смотрит выжидающе. Не моргая. Как удав на кролика.       — Чего… — шипит он, но осекается. Нервно сглатывает, заставляя пересохшее горло сокращаться. — Чего тебе, ведьма?       Та расплывается в улыбке и умилённо соединяет ладони. Хлопает ресницами.       — Решила тебя проведать.       И соскальзывает с места. Это всё та же Цай Лин — тонкая, гибкая и чертовски — даже механически — точная в движениях. Только сейчас её лицо по-здоровому розовее… и целее.       Не успевает Дьяволо моргнуть, как она уже прямо перед ним. Раскрывает ладонь — в разные стороны устремляются пять наточенных стилетов — и тянется к его животу. Кладёт руку на проступившие из-под майки кубики и, закусив губу, довольно жмурится. Перебирая пальцами, бежит выше.       Но её прикосновения бесплотны. Даже не отмахнуться. Остаётся просто ждать, пока она наиграется.       Или же…       Дон мимолётно косится на открытую аптечку.       — И не смотри на «Риспердал». — Улыбка вмиг исчезает с её лица, а голос, внезапно такой клокочуще-скрипучий, пригвождает к месту. — Ты помнишь эти жуткие побочки. — Китаянка склоняет голову к плечу: — Да и… Неужто дашь ей умереть во второй раз?       Она снова хихикает и наконец отворачивается. Пышные юбки закручиваются в шёлковый канат — и, заложив руки за спину, она начинает мерить шагами помещение.       — Хотя после смерти она так изменилась, а? Ты же понимаешь, что сама её душа давно-о ушла на новое воплощение. А на тебе просто паразитирует какая-то сущность в её обличии. Таким возле тебя всегда есть чем поживиться. Страхом. Похотью. Гневом.       — Я не верю во всю эту чушь. Ничего после смерти нет.       — Да правда, что ли? А может, тебе просто страшно представить, что там ждёт тебя?..       Дойдя до джакузи, она с любопытством изучает баночки и флаконы на полках над ним.       — Хочешь — я прогоню её? — вновь оглядывается на него Цай Лин, непринуждённо улыбаясь. — Уж я-то могу. В этом мы с тобой похожи, дон. Мы оба не последние звенья в иерархии… каждый в своей.       Он безотрывно смотрит куда-то ей за спину.       — Что-то не так? А, ты про это…       Её отражение в большом зеркале поворачивает голову на сто восемьдесят градусов. Улыбается. Да так, что потёки крови со лба идут трещинами. Со спутанных волос на плечи падает горстка личинок. Они, извиваясь, рассыпаются по рваному, грязному платью, проваливаются в дыры и заползают в язвы на коже.       Настоящая… более настоящая Цай Лин лишь пожимает плечами.       — Да ладно тебе, дон. На себя в астрале посмотрел бы.       Она проводит рукой по бортику ванны и садится на край. Напевает себе под нос что-то мелодично-китайское.       — Ну так что? Только скажи — с радостью помогу. Вокруг тебя ой как много демонят. А так ты бы принадлежал только мне.       Дьяволо крепко жмурится.       — Уйди, — цедит он. — Просто уйди. Вы все у меня уже в печёнках сидите.       Переливчатый смех снова заполняет всё пространство, отголосками вспыхивая то тут, то там, и дон не успевает заметить, когда звенеть начинает над самым его ухом.       На ванне уже никого нет, зато на плечах у него, смыкаясь под шеей, лежат руки Цай Лин. Сбоку что-то шевелится — он непроизвольно переводит взгляд туда и тут же вздрагивает. В который раз радуется, что они неосязаемые.       Нечеловечески длинный, раздвоенный на конце язык с хлюпом втягивается обратно в рот Цай Лин, и она шепчет ему прямо в душу:       — Ошибаешься, дорогой. Я — не «все». С тобой мы повязаны на крови.       Она поднимает левую руку и помахивает пальцами. На кончике безымянного выступает алая бусинка. Сначала крохотная — но крупнеет на глазах. За секунду потяжелев, она срывается вниз и, оставляя густую дорожку, оборачивается вокруг основания пальца ровным кольцом.       Перед глазами всё краснеет. В такт пульсу чётче и чётче проявляется сетка сосудов. Дьяволо чувствует, что горло снова сдавливает. Как вдруг…       Открывается дверь. И все видения разом исчезают.       На пороге возникает Бамбино. Он опирается передними лапами на ручку и прокатывается по дуге внутрь — но быстро соскальзывает. Сев на задние, он как ни в чём не бывало принюхивается, водя туда-сюда большим носом.       — Кот? — неверяще выдыхает Дьяволо.       На онемевших ногах он шагает к пантере. За несколько футов садится на корточки и вытягивает руку.       Стоит приблизиться к чёрной мордашке, Бамбино поднимает лапу и бьёт хозяина по кисти. Подушечки у него твёрдые и шершавые — но такие тёплые.       — Кот. Котик.       Хватаясь за голову, дон тихо смеётся сквозь зубы.       — Эти придурки и тут, что ли, в прятки играли?..       Бамбино вскакивает и трусцой бежит к дверям спальни. Требовательно оборачивается.       — А-а, я тебя запер тут. Ну, так бы и сказал. А впрочем, знаешь, нет. Лучше молчи.       Дьяволо подходит и кладёт ладонь на ручку. Смотрит на пантеру в ответ.       — Но всё же… заходи ещё как-нибудь.       Стоит двери отвориться, Бамбино, переставляя мощные лапы, выплывает в коридор.       Проводив его, дон с полминуты потирает глаза. А затем устремляется обратно в ванную.       В самом углу аптечной полки, за антисептиком и лосьоном после бритья, ютится почти полная оранжевая таблетница. «Риспердал» — отпечатаны по этикетке буквы. Дьяволо берёт ёмкость, снимает крышку и высыпает себе в руку одну таблетку. Трясёт ещё — две, три. Четыре, пять.       Вздыхает. Вываливает назад все, кроме двух. Закрывает дверцу, чтобы наклониться к крану.       Но в зеркале он уже снова не один.       Контур его лица снизу вверх очерчивает женская ладонь. Глубоко вдохнув, он покорно поворачивается.       И сразу растворяется в синих-синих глазах.       — Я здесь, аморе мио, — шепчет Донателла Уна. Её полные губы трогает виноватая улыбка. — Прости, что так долго.       Она на голову ниже и, кажется, на вечность моложе его. Свежестью лучится весь её облик: копны каштановых волос, румяные щёки, острые плечи, которые открывает воздушное жёлтое платье.       Узор кружев на нём точь-в-точь повторяют татуировки на плечах Дьяволо. В этом платье она была, когда они последний раз гуляли по Венеции. Держась за руки и болтая обо всём на свете без устали. Когда перепробовали сладкую вату во всех ларьках и перегладили всех уличных кошек.       — Что случилось, дорогой? Что у тебя на душе?       Дьяволо медленно поднимает руку и смыкает пальцы вокруг её кисти, которая по-прежнему невесомо гладит его. Смыкает веки. Хочет прильнуть щекой к её ладони, но дотрагивается лишь до своей — сухой и холодной.       — Я просто очень устал.       — Поведай мне. Поведай мне всё. Ты знаешь, я всегда буду рядом. Всегда поддержу.       — Нет… нет. — Он вновь поворачивается к раковине. — Мне нужно побыть одному.       Он раскрывает кулак — таблетки насмешливо пялятся в ответ. Их накрывает чужая бесплотная рука. Донателла обеспокоенно заглядывает ему в лицо.       — Это разве необходимо? От рисперидона же так… так хочется спать. Так болит голова. Сердце посадишь — а я ведь… я очень боюсь за тебя.       — Мне скорее твоя дочь сердце посадит.       Вздохнув, Донателла качает головой. Обнимает себя за плечи. Бахрома её ресниц влажно поблёскивает.       — Она такая же твоя, как и моя. Так что не отталкивай её.       — Хах. Вам с Ризотто легко говорить! Вот отправлю её к нему на недельку — так он по-настоящему поседеет.       — Нет! Ты обещал не разлучать нас!       — Я знаю, чёрт возьми! — Дьяволо сжимает в кулаке таблетки, и они с хрустом крошатся в пыль.       Цокнув языком, он ополаскивает руку. Потом упирается запястьями в край умывальника, пока вода уносит порошок в слив.       — Я знаю. Просто, — вскидывает он ладонь. Протирает лицо — капли обжигают холодом, — я уже не выдерживаю. Понимаешь?       Донателла качает головой. Подходит ближе и гладит его по спине. С горькой усмешкой Дьяволо следит за этим, пытаясь представить тепло её прикосновений.       — Так дело же не в Триш. А в том, что ты подавляешь свою натуру. Тут никаких нервов не хватит.       — А что предлагаешь ты?       Она наклоняется ближе.       В зеркале предстаёт картина как на старом фото — где они сидят на мосту, ухо к уху, а сзади пламенеет закат. Дьяволо до сих пор помнит аромат её волос. Даже кажется, что кончики вот-вот защекочут кожу, — по плечу маршируют мурашки.       Точно мысли его прочитав, Донателла улыбается.       — Перестать косить под американца. — Её руки обвивают его торс. — У нас же с тобой у обоих… горячая кровь, все дела. Повздорим хорошенько — пару дней подуемся — и снова душа в душу.       — Значит, предлагаешь снова на неё ругаться?       — В воспитательных целях полезно! — смеётся Донателла. — Наверное, ты прав. Избаловала я её. Уж извини.       А вот с лица Дьяволо улыбка медленно сходит.       — Да-а. Ты изменилась.       — В смысле?       — Раньше ты бы так ни за что не сказала.       — Да брось. Я просто желаю счастья нашей семье. Но иногда худой мир не лучше доброй ссоры.       Он резко выпрямляется, разрывая иллюзорные объятия.       И тут по черепной коробке снова разливается многоголосый, демонический смех. Даже уши закладывает.       Дьяволо крепко жмурится.       — Ну, что я говорила? — шипит акцентом один голос из этой какофонии. — Это давно не твоя жёнушка. Ей просто нравится трепать тебе нервы. А что взамен? Её редкие появления на семейных ужинах? Не глупи. Давай я уже избавлюсь от неё.       — Нет.       — Да почему-у?       — Меня кое-чему научили годы с вами. Послушай, что советует мертвец… и сделай наоборот.       — Но ведь…       — Тихо! — Он сжимает кулак у плеча. — Ты здесь недавно, так что объясню на пальцах. Меня не достают — равно я не пью таблетки. Это понятно?       Цай Лин запрокидывает голову и ухмыляется во все тридцать два… клыка. Острых, как ножи.       — Ты такой забавный, дон. Думаешь, тебе можно кошмарить нас, простых смертных, а наоборот — нет?       — Не тебе взывать к моей совести. Исчезни уже побыстрей.       — А впрочем… да-а, — нарочито медленно кивает она, не отводя снисходительного прищура. — На твоём месте я бы тоже торопилась. Везде.       — Что?..       — Ну-у-у… Ты же так любишь быть судьёй: кому жить, кому умирать. Вот тебе самому такой суд скоро и предстоит.       — Что? Давай без экивоков, ведьма.       — Что ж… земными заветами я больше не скована. Уверен, что хочешь узнать запретное предсказание?       — Да, мать твою!       Цай Лин деловито рассматривает свои ногти. С каждой секундой нижнее веко хозяина дома дёргается всё заметнее.       — Ну-у… Умрёшь ты, дон, — хмыкает она наконец. — Раньше, чем думаешь.       — Нет… Не может быть! Как?!       — А это уже от тебя зависит. Умрёшь с честью, с улыбкой на устах, как дон! Как настоящий дон! за которого был бы горд Вито Корлеоне.       — Ты блефуешь…       — …или умрёшь как трус. Как последняя шавка — скуля и поджав хвост. Но в любом случае… Новый год ты уже не застанешь. А вот теперь я, пожалуй, пойду.       И пока Дьяволо силится выдавить из горла что-то кроме рваного эканья, она пожимает плечами — и растворяется в воздухе.