Если тебе весело

      Лесопарк окутан туманом. Холодные капельки облепляют ветви деревьев, серебрят ковёр жухлой травы и ряды могил. У одной из них шляпками грибов кучкуются чёрные зонтики.       Слёзы пасмурного неба оставляют тёмные пятна в яме. По гранитной плите струятся ручейки — очерчивают гравировку «Нил Киггерс. 1984–2019».       Шелест дождя разбавляет горестный шёпот и тоненький детский скулёж. Дьяволо взвешивает в ладони красную розу — в следующую секунду она пополняет ряд таких же на крышке гроба.       — Ну… Прощай, верный друг.       Фигуристая афроамериканка в чёрном платье и шляпе содрогается в немых рыданиях. Дьяволо перехватывает её взгляд — безотрывный и пронзающий насквозь. Её губы плотно сжаты, а нос сморщен. Как у хищника, готового растерзать жертву.       Темнокожий пастор в сутане с фиолетовым крестом начинает негромко петь:       — Вечный поко-ой дару-уй ему, Господи…       Мотив подхватывает хор мальчиков:       — И све-ет вечный да сия-яет ему…       Вдова отворачивается и ускользает к краю толпы, на ходу доставая из расстёгнутого пальто пачку «Мальборо». Невысокий старик по другую сторону от могилы предупредительно качает головой — впрочем, Дьяволо всё равно срывается с места и догоняет женщину под раскидистым кладбищенским ясенем.       Словно не замечая подошедшего, она раз за разом чиркает колёсиком зажигалки. Дьяволо тянется прикрыть искру от ветра.       — Аманда, — мягко выдыхает он, когда та отдёргивается, даже не посмотрев в его сторону.       Наконец, ей удаётся подкурить — прикрыв глаза, она глубоко затягивается, всё так же стоя вполоборота.       С кончиков ветвей падают невесомые капельки.       — Аманда, послушайте. Я понимаю, каково вам сейчас. Правда. У меня самого шесть лет назад погибла жена.       — Прискорбно, — всё-таки выплёвывают пухлые губы. — А теперь представьте, что тот, кто её убил, без приглашения заявился на её похороны.       Голос у миссис Киггерс негромкий, но глубокий.       — Вообще-то… — привычно усмехается Дьяволо, как тут же осекается и лишь кратко покашливает. — Вообще-то почти так и было.       — Занятно. А он тоже называл себя «другом» вашей жены?       — Даже чаще, чем стоило бы.       Аманда наконец смеряет его взглядом. Морщится.       — О, так может быть, он тоже подсадил её на препараты, от которых у неё остановилось сердце? Нет?! Тогда ни черта вы не понимаете, каково мне.       — Я всего лишь хотел предложить свою помощь, если ваша семья впредь будет в чём-либо нуждаться.       Ладонь женщины вдруг со всего размаху летит в щёку Дьяволо — но её резко перехватывает рука в перчатке.       — Кхм… Простите, рефлекс. — Он поспешно отпускает её и встаёт по стойке смирно. — Теперь давайте. Я заслужил.       Аманда лишь встряхивает головой. Затем отшагивает назад — приваливается к дереву боком и, обняв себя за плечи, пожевывает нижнюю губу.       И только Дьяволо снова открывает рот, как его хватают за локоть сзади и тащат прочь от безутешной вдовы.       — Ты что устроил?! — шипит пожилой мужчина в плаще, крепче и крепче сжимая пальцы. Ветер ерошит его редеющие седые волосы.       — Сенсей, ну зачем вы так? Я всего лишь…       — Всего лишь сделал Аманде ещё хуже! На кой чёрт ты вообще припёрся?       — Ну раз уж на то пошло, — вырывает руку Дьяволо и одёргивает пальто: — я приехал убедиться, что этот… этот инцидент никак не повлияет на боевой дух ребят. И посмотреть, как вы их тренируете.       — Совсем ополоумел, цыган? В день похорон…       — В день, когда до турнира остаётся меньше семи недель! Мы не можем себе позволить отклоняться от графика. Слава богу, Нил нас покинул сейчас, а не на ринге, и я ещё успею подыскать замену.       Ярдов за двадцать до толпы сенсей резко разворачивается и толчком в грудь вынуждает Дьяволо остановиться напротив. Тот, цокнув языком, задирает голову.       — Ты что, хочешь ещё кого-нибудь загонять, придурок? Мои ребята на это не соглашались!       — Не помню, чтобы они отказывались. Всё-таки деньги — неплохая мотивация, а? И кстати, сенсей, не забывайте, — ухмыляется он, — на чьи деньги существует ваша школа.       Помрачнев, старик тыкает пальцем ему в грудь в такт своим словам:       — А может, это ты кое-что забыл? Кто! тебя! подобрал в Нью-Йорке? Кто! отправил! тебя! служить! Чтоб боссы не продали твою тушку на органы!       — О да! И на ком вы сколотили целое состояние в начале десятых!       — Как был цыганом, так и остался. Тебя вообще хоть что-нибудь заботит, кроме денег?       — Конечно. Слава.       — Тьфу!.. Надо было тебя оставить в твоей провинции. Таким, как ты, в цивилизации не место.       — Думаете, я сам не жалею, что покинул Сардинию?! — взвивается Дьяволо. Его голос, надломившись, звучит чуть громче, чем следует. Пара человек оборачивается.       Старик лишь смеётся:       — Судьба никогда не отворяет одной двери, не захлопнув прежде другой. У тебя было всё. Всё. Но ты хотел больше, больше, больше! А остался вообще ни с чем. Променял рай на Олимп. Упал в бездну, а теперь смотришь на небо и сетуешь: вот ведь где я был!       — Ошибаетесь. В этой проклятой богом стране у меня появилось кое-что другое. Власть. Так что лучше не злите меня, сенсей, а собирайте ребяток и выдвигайтесь-ка на тренировку. Буду ждать вас в зале через час.       Сенсей проводит ладонями по лицу и закатывает глаза.       — Нет худших тиранов, чем вчерашние рабы.       Уж было уходивший, Дьяволо разворачивается. Надвигается на тренера с поднятым пальцем.       — Ещё одно оскорбление в мой адрес, сенсей, и…       Его плечо сжимают чьи-то пальцы и тянут обратно. Он оглядывается — сзади стоит отец Пуччи. С абсолютно бесстрастным видом говорит:       — Оскорбить можно честного человека. А указать убийце на то, что он убийца, это констатация факта.       Поморщившись, дон стряхивает чужую руку.       — Мистер Назо, — продолжает священник, — я вынужден просить вас уйти. Уйти одному. Позвольте этим людям прожить их скорбь.       — Скорбь? Не смешите. Как говорится, ille dolet vere, qui sine teste dolet.       — Quidquid Latine dictum sit, altum sonatum. Но если уж вы так любите латынь, то должны знать ещё и такую фразу: fac fideli sis fidelis. «Будь верен тому, кто верен». Не наживайте себе лишних врагов.       — Я наживаю себе врагов каждый день. Это называется бизнес.       — Зачем же делать их ещё и из друзей?       — Не смешите, падре! Друг — это тот же враг, просто он на тебя пока не напал.       На лице Энрико Пуччи не дрожит ни один мускул. И тем не менее он настойчиво берёт Дьяволо за локоть — тот снова вырывается. Цедит сквозь зубы, смотря на тренера:       — Я серьёзно, сенсей. Мне не нужна команда, которая не готова идти per aspera ad astra. Терпеть не могу лузеров. Или вы собираете всех, или я…       — Ладно, цыган, — невесело усмехается в усы старик. Засовывает ладони в карманы плаща. — Будь по-твоему. Через час так через час.       Суженные глаза Дьяволо смотрят то на него, то на священника.       — Знаете, в чём ваш главный грех, мистер Назо? — наконец покачивает головой падре.       — М-м… Даже не задумывался. Обожаю все семь.       — Ваш главный грех в том, что ваша совесть вас ни в чём не обвиняет. Как будто бог просто не верит, что вы способны на раскаяние.       — Тогда ваш бог в кои-то веки прав.       С этими словами он, взмахнув полами пальто, идёт к кладбищенской дорожке. Под туфлями хлюпают лужицы. Из толпы на него оборачиваются зеваки, но тут же опускают глаза, стоит их взглядам пересечься.       Грибной дождь покрывает машины у бетонного тротуара тысячами бриллиантов. Красный «роллс-ройс» сверкает в свете разбуженных фонарей.       Захлопнув за собой дверцу, дон через интерком велит Ленни ехать в Чайнатаун. После чего тыкает в кнопку на перегородке — стекло между передними и задними сиденьями становится матовым. Он откидывается на спинку.       — Цай Лин, — зовёт сквозь зубы. Негромко, но требовательно.       Однако в пассажирской части салона он по-прежнему один. «Роллс-ройс» минует каменные ворота с табличкой «Кладбище Нортвуд» и берёт курс на юг. Слева тянется забор из рабицы, а справа — кирпичные двухэтажки.       — Цай Лин!       По стеклу начинает барабанить дождь. Капли растекаются косыми полосами.       — Вот же ведьма…       — Чего разорался, дон? — холодно звучит над самым ухом.       На кожаном кресле, закинув ногу на ногу, расположилась китаянка в шёлковых одеждах. В полумраке, на фоне фарфоровой кожи открытых плеч, ткань кажется цвета крови.       — Сам прогнал меня, значит…       — Мне сегодня звонил Ризотто, — перебивает Дьяволо. — С ним связался человек из «Триады». Того деда из твоего салона поймали и допросили. И теперь ваши требуют аудиенции с нашим «высшим эшелоном».       — Мог бы и не объяснять. Я же слышу твои мысли, забыл?       — Тогда ты знаешь и чего я хочу.       — Знаю, — скучающим тоном отвечает Цай Лин, рассматривая свой маникюр. — Слишком многого.       — В каких ты отношениях со своим руководством? В смысле была.       — Ну-у… не в самых тёплых.       — Конкретнее?       — Тебе это ни к чему, дон.       — Тогда просто скажи… стоит ли мне вмешиваться? Или ничего серьёзного и Ризотто справится сам?       — Ты ведь на самом деле хочешь спросить, — усмехается она, — насколько безопасно тебе ехать с ним?       Под скулами собеседника напрягаются желваки, и она умилённо тянет руку, чтобы погладить его по щеке. Но Дьяволо уворачивается от призрачных коготков и резко опускает подлокотник между креслами. Вцепившись в обивку до скрипа перчаток, не отпускает перегородку ещё какое-то время.       — Бо-оже, дон… — прижмурившись, Цай Лин ёжится от удовольствия, — как же сладок твой страх за собственную шкуру… — От одного края её рта до другого скользит кончик змеиного языка. — Слушай. К неизбежному несчётное количество путей. Но уж поверь: умирать — совсем не страшно. Зато тот, кто только и делает, что бегает от смерти, рискует так и не начать жить. Вот это уже куда страшнее.       — Отставить демагогию. Отвечай на вопрос или убирайся.       — У меня другая идея, — расплывается она в улыбке. — Я могу тебя сопроводить. Навещу старых друзей, так сказать… и предупрежу, если возникнет опасность.       Дьяволо поджимает губы и медленно кивает.       — Звучит… резонно. Цена вопроса? Моя душа или типа того?       — Сочтёмся позже. Но вот тебе первая подсказка: не забудь включить диктофон.       Хрустальные переливы её смеха растворяются в шуме дождя.       «Роллс-ройс» проезжает по лабиринту эклектичных муравейников и останавливается на углу узенького переулка. Снаружи в компании какого-то азиата ждут Серджо и Чезаре — стоит боссу открыть дверь машины, как над его головой появляется зонт. Поклонившись, сопровождающий ведёт всех троих по битому тротуару к заднему входу комедийного клуба, под розовой вывеской которого с обратной стороны уже толпятся первые зрители.       Внутри царит полумрак. Между гримёрками снуют ассистенты, лающие друг на друга по-китайски.       Зал для выступлений подсвечен прожекторами. На фоне красного занавеса туда-сюда шагает юноша в персиковой рубашке и кофейных брюках — что-то артикулирует вполголоса, периодически подглядывая в планшет. Перед сценой несколькими полумесяцами стоят столики. За одним из них виден знакомый силуэт в кожанке — Ризотто негромко переговаривается с сидящим напротив китайцем в деловом костюме. Чёрные волосы с проплешинами седины примяты дужками очков.       — Ижвиниче, сэл, — шепелявит акцентом сопровождающий, останавливаясь в дверях. Указывает ладонью на свиту Дьяволо, — им туда нельзя.        — Это с какой ещё стати?       — Мистел Ван там один. Вы тоже должны быть один.       — Справедливо. Ладно, парни, ждите здесь.       «Не бойся, дон, — патокой тянется откуда-то женский голос, — ты не один. Но разговор будет долгим, раз до тебя снизошёл сам Ван Цзюньчэн…»       — Как-как? — одними губами шепчет он, передавая Чезаре своё пальто. — Цзюнь-чэн… Про мать лишнее было, по-моему.       «Это наш Да Ло — “старший брат”. Посланник из Фуцзяня, стоит над всеми баронами. — Брови Дьяволо подпрыгивают на лоб. — Будь с ним хладнокровен, как змея».       Тут же, впрочем, расслабив лицо, он идёт к собеседникам — рывком отодвигает стул между ними и, расстегнув пуговицу на чёрном пиджаке, усаживается нога на ногу.       — Мистер Ван Цзюньчэн, значит, — ухмыляется он, пока Ризотто пытается пихнуть его коленом под столом. — Рад встрече. Никогда не бывал в таких… м-м, общенародных заведениях.       Китаец смеряет его невозмутимым прищуром. Помедлив, отвечает на чистом английском:       — Взаимно, Мистер Назо. Прошу простить, если это показалось неуважением. Просто дело срочное, а я обещал своему младшему сыну Ван Айфэню присутствовать на его первом сольном концерте. Он у меня хочет стать стендапером…       — Оу. Сочувст…       — Кхм-кхм-кхм, — звонко соединяет ладони Ризотто. — И до концерта осталось не так много времени. Поэтому, мистер Ван, если вы не против, давайте я вкратце изложу всё, что мы обговорили.       Тот с улыбкой кивает, и Дьяволо поворачивает голову.       — В общем, расклад такой. Мистер Ван хотел бы… отблагодарить нас. Внутри «Триады» давно зрел заговор — и нашими стараниями вскрылось, между кем и кем.       — Всегда рады помочь, — выписывая в воздухе круги кистью в перчатке, картинно кланяется дон. — Правда, нам сейчас единственное, что нужно, так это некоторые, м-м, препараты для спортсменов…       — Боюсь, мистер Назо, у нас не реализован другой товар. Вместе с мистером Сунем на корабле «Ян Мин» приплыла партия боеприпасов. Хвала богам, что они не попали в руки мятежников, но… вы также сожгли деньги, которыми предательница собиралась рассчитаться. Причём немалые деньги.       «Да-а, дон. Твой консильери сейчас наверняка думает, мол, ну я же говорил».       Дьяволо присвистывает. Откидывается на спинку стула. Обмахивается полами пиджака.       — Я объяснил мистеру Вану, — подаёт голос Ризотто, — что мы никаких денег и в глаза не видели. Просто заметали следы. Но…       — Но незнание не освобождает от ответственности, да-да-да, — всплёскивает руками Дьяволо. Потирает виски. — Надо же… Как неловко получилось.       — Заметьте, мистер Назо, всё честно. За эти деньги мы предлагаем товар.       — И сколько же там в итоге вышло?       — Пять миллионов.       — Юаней?..       — Долларов, босс, — выдыхает Ризотто. — Мистер Ван ещё великодушно простил нам один миллион за помощь в раскрытии заговора. И в связи с нынешней обстановкой оружие нам и правда не помешает…       — Две тысячи первоклассных стволов с комплектами патронов, — вздёргивает нос Ван Цзюньчэн, — от пистолетов до дробовиков и снайперских винтовок.       Дьяволо медленно кивает. Переводит взгляд с одного собеседника на другого.       — Что по срокам, господа?       — Наше, кхм, центральное руководство, — понижает тон китаец, — согласно дать отсрочку максимум в две недели.       — Мистер Ван, такие суммы за две недели не собираются. Вам ли не знать.       Тот с улыбкой поднимает бровь.       — Вы, американцы, слишком привыкли…       — Sono italiano!       — Ha capito il punto, — внезапно почти без акцента чеканит он. — Поверьте, если бы в Америке все работали как в Китае, такие суммы собирались бы куда быстрее. Тем более, насколько мне известно, как минимум полмиллиона у вас в наличии — раз предателю Суню они не достались. — Дьяволо открывает рот, но Ван Цзюньчэн прерывает его взмахом ладони. — Также, насколько мне известно, ещё полмиллиона у вас отложено на обучение дочери…       — Откуда?! — Дьяволо резко поворачивается к Ризотто, но на его лице читается не меньшее недоумение. Китаец достаёт из кармана телефон и с улыбкой помахивает им в воздухе.       — Нет ничего более публичного, чем личные данные в Америке. Не беспокойтесь, господа, ваши «анти-шпионы» не барахлят. Но вот дети ведь… не так осторожны, как взрослые. Знали бы вы, какие секреты выбалтывает ваша дочь своему бойфренду по «вотсапу».       — Что? — округляет глаза Ризотто. — У Триш всё-таки есть парень?! Надо же… Даже я не знал.       — Даже я не знал, — цедит Дьяволо, скрещивая руки на груди.       — О! Тогда не буду портить интригу. В общем, зря стараетесь, мистер Назо. Малышка Триш категорически не хочет в Йель. И иногда, знаете, стоит уважить выбор ребёнка, а не посочувствовать. Итого — уже миллион лишних денег. И уж не сомневаюсь, что если потрясти ваши офшоры, то…       — Хвалю вашу осведомлённость, мистер Ван. Но — при всём уважении — почему бы нам не послать к чёрту и вас, и ваше центральное руководство? Думаете, у нас самих не хватит пушек?       — Что ж… это, безусловно, вопрос, достойный такого благоразумного человека, каким вас представил мистер Неро. Потому что, мистер Назо, в таком случае вся партия нашего оружия уйдёт «Звёздной пыли», причём вдвое дешевле. «Триада» никогда не участвовала в ваших разборках — просто потому, что не была заинтересована. Но представляете, что начнётся, если на вас ополчатся одновременно и пыляне, и китайцы?..       «Он не блефует, дон. Поверь, ты не хочешь связываться с Фуцзянем. Змее не проглотить дракона. Попытайся хотя бы выиграть время».       От крыла носа Дьяволо тянется презрительная морщинка. Отведя глаза, он долго смотрит на репетирующего Ван Айфэня. И когда тот, наконец выдохшись, соскакивает со сцены и бежит в гримёрку, дон резко кладёт ладони на стол.       — Что ж, вот моё последнее слово. Полмиллиона вы получите уже завтра. Ещё полтора мы всё же наскребём за две недели. А дальше сделаем так: под Новый год в Нью-Йорке будет турнир. Ставки…       — Нет, мистер Назо. Две недели значит две недели. Мне абсолютно всё равно как, но за это время вы добудете всю сумму. Хоть кредит возьмёте — а выигрышем со ставок сами его и закроете. Вы не в том положении, чтоб торговаться. Достаточно уже того, что я поверил, будто вы не знали о деньгах Цай Лин, когда петушились перед подчинёнными.       — Да что вы себе…       — Ну, две недели так две недели, — хлопает босса по плечу Ризотто, поднимаясь со стула и за локоть подтаскивая его за собой. — На связи, мистер Ван.       «Прошу, не горячись. Он прав. Хотя бы не устраивай сцену при всех…»       Раздувая ноздри, Дьяволо первым устремляется прочь из зала. Сопровождавший их китаец куда-то делся, так что в мягком свете коридора остались только Чезаре и Серджо. Дон вырывает своё пальто из рук секьюрити и накидывает его на ходу.       — Ну что, Ризотто, — шипит он сквозь зубы, когда тот равняется с ним. — Сегодня же поздравишь всех с повышением налога до тридцати процентов.       — Тридцати? Это репутационное самоубийство. Давайте хотя бы до двадцати пяти.       — Ты плохо слышишь?! Тридцать значит тридцать. Показывать зубы нужно было минуту назад.       — А может, десять дней назад нужно было думать прежде, чем делать?       Дьяволо разворачивается и, схватив Ризотто за грудки, впечатывает спиной в стену — но ему самому под челюсть утыкается холодное дуло «магнума». Серджо направляет пистолет на Ризотто, но дон взглядом велит ему не лезть.       Под скулами у Ризотто играют желваки.       — Простые солдаты, — выплёвывает он, — не должны платить за ваши капризы.       — А ты не должен открывать рот, когда тебя не спрашивают.       Пальцы дона впиваются в предплечье Ризотто — туда, где под рукавом куртки перебинтована ещё не зажившая рана от пули. Ризотто дёргается, но не опускает револьвер.       — Злиться вам только на себя. Выше двадцати пяти процентов налог я поднимать не буду. Через десять дней бал — одолжите денег у Графини. Помнится, вы давно обещали ей танец.       — Графиня звала меня на танец фунтов тридцать назад. А позвоночник у меня один.       — И всё же, видимо, это единственный выход пока. С турнира вернёте ей.       Дьяволо набирает воздуха в грудь. Смотрит в сторону. И наконец, встряхнув головой, отступает назад. Бросает вполоборота:       — Тридцать процентов, Ризотто. Трид…       И налетает всем телом на распахнувшуюся дверь.       Выходивший из гримёрки Ван Айфэнь, столкнувшись с ним, роняет раскрытую борсетку. По полу разлетается всякая мелочь: гигиеничка, зарядка, наушники, кошелёк и ключи.       «Ничего не замечаешь?» — чирикает Цай Лин, пока Дьяволо потирает ушибленный висок, а сын главы «Триады» спешно подбирает вещи.       — Секундочку, молодой человек. — Носок чёрного оксфорда со звоном приземляется на что-то. — Серджо… помнишь, что ты взял у того дедка? Амулет.       Телохранитель сначала недоуменно прищуривается, а затем с кратким «а!» лезет за пазуху и извлекает оттуда брелок в виде ловца снов. Точно такой же, какой пристёгнут к ключам Ван Айфэня.       — Ну-ка… на пару слов, щеночек. — Одним ловким движением подхватив их с пола, Дьяволо вталкивает испуганного юношу обратно в гримёрку.       «Бинго. Теперь не дай ему отвертеться».       — Ва-ан А-ай-фэ-энь. Значит, младшенький сын… Сколько вас всего, напомни?       — П-пять, сэр. — Тот пятится, вцепляясь в сумочку. — А что?       — Не повезло, не повезло. Наверняка всё приличное наследство достанется старшим… Ты же поэтому сговорился с Цай Лин, а? Хотел остаться в доле, когда свергнут папеньку?       Кадык парня подрагивает. Под воротник катится капелька пота.       — Опа-а, занервничал. Как видишь, у меня тоже есть птички.       — Я не понимаю, о чём вы. Это просто безделушка из сувенирной лавки.       «Врёт. Я плела их сама. В центре моих кругов — шриватса, бесконечный узел».       Держа оба ловца снов на весу, Дьяволо сквозь них смотрит на китайчонка исподлобья.       — М-м… Тогда ведь… ничего страшного не случится, если я вернусь в зал и покажу эти игрушки твоему отцу?       Ван Айфэнь застывает на месте. Вскидывает голову.       — Это ничего не докажет.       — Согласен! Но вот фото Цай Лин у тебя в кошельке…       — Я… я любил эту женщину. Что правда, то правда. Но про сговор я ничего не знал.       — Да-а? Так вот кого она упоминала перед смертью. Вот кто её «бао-бей»…       — Она так сказала? — внезапно краснеет юноша. Дон лишь усмехается. — Ну хватит! Ладно, чего вы хотите?!       — Мы на одной стороне, щеночек. Я от твоего папаши тоже не в восторге — так давай поможем друг другу. Ты ещё на связи с Сунем?       Бегло оглянувшись, Ван Айфэнь понижает тон:       — Я знаю, к чему вы клоните. Но оружием у нас заведую не я.       — Так, может, пора уже проявить субъектность? Баланс сил пошатнулся. Проворонишь шанс подняться в иерархии — так и останешься на всю жизнь паяцем.       Ван Айфэнь хмурит свои треугольные брови. Глубоко вдыхает.       — Половина. Нам потребуется половина оружия. Но выкуп нужно будет согласовать с мистером Сунем.       — Вот и займись этим. У тебя неделя.       Дьяволо протягивает ему ключи с брелоком, а заодно и чёрную матовую визитку, на которой золотом выгравирован его номер.       Пожав руки, они выходят в коридор — каждый в свою сторону.        В машине уже поджидает Цай Лин, снова ставшая видимой.       — Отыграла тебе два с половиной ляма — неплохо, а? Скажи же, из нас отличная команда.       — Молчи. Ничего этого вообще бы не было, если бы не вы… вы все! Почему вам так нравится, когда я что-то жгу? Чёртовы пироманы…       — Ну да, конечно, виноваты все, кроме тебя. Признай уже, что ты и сам не прочь повеселиться.       Он вскидывает ладонь и жмурится.       — Так, милая. У меня задёргались оба глаза — это плохая примета. Обычно к дождю. Так что, ради всего святого, исчезни.       — Да пожалуйста. Всё равно мы ещё свидимся ночью.       — Э? Зачем?       — По-твоему, можно что-то получить, ничего не отдав? Моя помощь не бесплатна.       — Почему сразу не сказала?!       — Думала, ты и сам понимаешь. Мы же с тобой оба деловые люди. Но не беспокойся… тебе точно понравится. — Она облизывает губы своим змеиным языком, прежде чем раствориться в воздухе. — Этот сон ты запомнишь надолго.       Поёжившись, Дьяволо отворачивается к окну. Нажимает кнопку на дверце — под бежевой обивкой сиденья оживают массажные ролики. Прокатываются вдоль позвоночника, разминают плечи, мягкими тычками разгоняют по телу истому.       Снаружи мелькают зонтики прохожих, деревья и витрины в оранжевом свете фонарей. Через несколько минут «роллс-ройс» причаливает на задворки Браун-стрит, и Дьяволо спускается в подвал трёхэтажного кирпичного дома.       От голых обшарпанных стен веет сыростью. Низкий потолок перешнурован трубами и проводкой — лампы плюются мерцающим, слабым светом. Стук подошв о бетонные ступеньки разносится эхом по всему просторному залу с рингом в центре. На ржавых цепях за ним болтаются давно обмякшие груши. Пол выстелен матами, пропитанными потом.       На скамье у двери в раздевалку сидят крепкие цветные парни: афроамериканец Джо Пич, турок Салим Одракир, грек Део Кабос, алжирец Мамут Рахал и вьетнамец Хюн О Заг. Вот только на всех, за исключением старика, не спортивная форма, а по-прежнему траурные костюмы. Бойцы поднимают на вошедшего хмурые лица.       — Не понял. Чего расселись? Вы уже минут десять как тренить должны.       С места встаёт сенсей. На нём одни лишь шорты и защита для голеностопов. Под кожей перекатываются стальные мышцы.       — Так больше нельзя, цыган. — Он упирает в бока обмотанные бинтами кулаки и хрустит шеей. — Как и сказал, травить ребят я больше не позволю. Мне уже восьмой десяток пошёл — а я и без всяких стероидов могу надрать тебе зад. И если! если раунд будет за мной! ты больше не станешь вмешиваться в мою программу тренировок. Ни-ког-да.       У Дьяволо отвисает челюсть. Но уже в следующую секунду его губы искривляются в усмешке. Задрав голову, он обводит собравшихся взглядом сверху вниз. Расстёгивает пальто.       — Что ж. Будь по-вашему, сенсей. Вы даже не представляете, как у меня чешутся руки.       Спустя пару минут он возвращается из раздевалки в запасном комплекте экипировки. Заколка держит тугую гульку на затылке.       Чтобы разогреться, он описывает круги кистями и предплечьями, затем несколько раз сгибается пополам и скручивается — гребнями волн проступают косые мышцы живота. Прыгает на месте, отбивая «двоечку» в воздухе. И наконец идёт к рингу, поигрывая накачанной грудью.       Судить вызвался Салим — он оттягивает канат, и Дьяволо пролезает на поле боя. Встаёт в стойку лицом к лицу с тренером. Ухмыляется.       Как только рефери взмахивает рукой и отпрядывает назад, зрители за верёвками каменеют. Зал за пределами четырёх углов перестаёт существовать. Люминесцентное моргание сверху электризует воздух до предела.       Дьяволо не торопится сближаться. Он движется вокруг сенсея мягкой, пружинистой походкой — пятки не касаются пола, корпус чуть наклонён вперёд, плечи расслаблены. Руки он держит низко.       Старик стоит на месте. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, левая ладонь раскрыта на уровне подбородка, правый кулак прижат к груди. Он провожает противника лишь поворотом головы.       Первый выпад Дьяволо делает без замаха — резко шагает внутрь. Правая нога скользит по настилу, и левый прямой вылетает из мёртвой зоны. Сенсей встречает удар раскрытой ладонью: глухой хлопок — и кулак уходит в сторону, не долетев до скулы.       — Медленно, — выдыхает он.       Дьяволо скалится. Корпусом уходит вниз и вбок — дугой выбрасывает ногу для удара в бедро. Но старик переносит вес назад за мгновение до контакта, и голень лишь скользит по напряжённой мышце, не находя опоры.       Дон отшатывается, на секунду теряя равновесие. Фыркает. Меняет стойку. Теперь вес на передней ноге, а плечи расправлены. Правая рука вытянута, левая прикрывает корпус — муай-тай, но с ладонью вместо кулака. Короткое скольжение — и колено летит в солнечное сплетение сенсея.       Он разворачивает торс, пропуская удар в дюйме от тела, и в ту же секунду цепляется за бедро Дьяволо, направляя инерцию дальше. Чтобы не упасть, тот утыкает пальцы в настил.       И сразу меняет тактику — его пятка летит вверх, целя в чужой подбородок. Удар, который десять лет назад ломал челюсти, встречает пустоту: старик просто отступает на полшага, не разрывая зрительного контакта.       Сгруппировавшись, Дьяволо отскакивает.       — Жалкое зрелище. Вы не двигаетесь. Сноровка уже не та, а?       — Двигаюсь. Просто не туда, куда ты ждёшь.       Они опять схлёстываются. Теперь Дьяволо работает сериями: двойка с правой — нырок, апперкот с левой — снова уход, колено — разворот — локоть. Атаки сыплются градом. Бойцы за канатами приоткрывают рты.       Старик не блокирует. Не перехватывает, не пытается гасить силу силой. Он скользит — чуть назад, чуть вбок, чуть внутрь, — и все удары проходят мимо. Энергии тратится минимум: смещение на полстопы, наклон головы на полдюйма, поворот корпуса на градус. Такой экономии не учат годы на арене — только годы в клетке. С теми, кто выносливее, ловче и моложе.       Дыхание Дьяволо сбивается. Не от усталости — от злости, что закипает где-то внутри и поднимается к горлу. Он бьёт снова — хук с левой, короткий, резкий.       Тренер не уходит от удара — ныряет под него, вниз и внутрь, оказываясь вплотную к чужой груди, и его правое плечо врезается в солнечное сплетение дона. Тот сипит, отшатываясь, и тут же получает кулаком в челюсть. В спину впиваются канаты.       Секунда замешательства. Веки Дьяволо широко распахнуты, а ноздри дрожат.       Соперники должны или принимать его удары, или уклоняться. Морщиться от боли. Падать на ринг, стучать о настил, молить о пощаде. Но не знать его технику ещё до того, как он начнёт замах.       — Откуда…       — Этому удару учил тебя я. Пятнадцать лет назад. Ты делаешь всё так же, как тогда. Тот же наклон, та же точка опоры. И тот же провальный гонор.       Дьяволо процеживает воздух сквозь зубы. Канаты за его спиной ещё вибрируют.       Он отталкивается от них с яростью, которую уже не пытается скрыть. Летит вперёд — удары сыплются хаотично, без системы, но с чудовищной силой.       Старик отступает. Впервые за вечер он не контролирует шаг — его словно тащит назад лавина. Он закрывается, но всё равно пропускает удары: по рукам, по плечам, по корпусу, — и вся команда слышит, как тяжелеет его дыхание.       Дьяволо разрывает дистанцию мощным пинком в бедро — тренера относит в сторону, но он не падает. Сдвигает брови к переносице.       — Стареете, сенсей. — Дон облизывает разбитую губу. Кровь красной нитью тянется по подбородку. — Похоже, ученик всё же превзошёл учителя.       Старик выпрямляется, опуская руки. Стоит прямо, смотря спокойным, цепким взглядом серых глаз на бывшего подопечного.       И тот совершает ошибку.       Он бьёт тем же ударом, которым открыл бой, — левым прямым с шагом внутрь. Но теперь тренер не встречает его. Он уходит вниз, скользит под рукой — и его правая ладонь ложится на шею противника сзади, а левая перехватывает его запястье.       Инерция делает всё сама: Дьяволо перелетает через бедро старика и шлёпается спиной на ринг. Тело будто парализует, а из груди вырывается сдавленный хрип.       Сенсей нависает над ним, накрывая своей тенью.       — Итак. Раунд за мной, цыган.       Рефери, присев, выпрямляет один палец — два, три…       Старик готовится нанести последний, нокаутирующий удар. Стопа уже отрывается от настила, вес — на опорной ноге, взгляд — на «цели Броутона», точке между чужими рёбрами.       И тут в пояснице что-то хрустит. Сухо. Отчётливо. Как хворост под сапогом.       Сенсей хватается за спину. Его глаза расширяются, а на лбу проступает испарина, которой не было и под градом ударов.       Бойцы у канатов молчат. Никто не двигается и, кажется, даже не дышит. Сам воздух будто застыл вместе с мускулистой ногой в защите для голеностопа.       Дьяволо резко поднимается на локтях и врезается прессом в чужую пятку — потеряв равновесие, тренер валится на пол, корчась.       Салим, сглотнув, переводит взгляд с одного противника на другого и объявляет:       — Победа за мистером Назо.       Вся команда спешит в раздевалку.       Отряхнув ладони, Дьяволо с кривой ухмылкой протягивает руку сенсею, но тот лишь отмахивается, вставая самостоятельно, хоть и с трудом.       — И всё же… моё почтение вам. Браво. Лучше достойно проиграть, чем сдаться.       — Я проиграл не тебе. Я проиграл времени.       — Послушайте… Я понимаю ваше беспокойство за ребят. Но сейчас, скажем так, обстоятельства… не дают мне выбора.       — Выбор есть всегда. Просто остатки совести винят тебя за тот, который ты сделал. Когда выбора реально нет, то и оправдываться не к чему. Впрочем… хах. Тебе не впервой посылать своих на смерть.       — К чему это вы клоните? — Уголки губ дона опускаются, а между бровей появляется складка.       — Кандахарский коридор. Рекогносцировка в Гильменде. Девятая разведгруппа — «Ястребы».       — Нет… — Он начинает пятиться. Трясёт в воздухе пальцем. — Неправда! Это была случайность!       Сенсей аккуратно потягивается.       — Да что ты говоришь, сержант Назо? И это точно не потому, что лейтенант Бенсон накануне грозил тебе дисциплинарным взысканием? В смысле очередным дисциплинарным взысканием. Которое поставило бы под вопрос твоё гражданство.       Дьяволо упирается спиной в канаты и хватает их дрожащими руками, как спасательный круг. Смотрит в пол. С его слипшейся чёлки падает солёная капля.       — Я не… я не знал, что там засада. Было темно, лил дождь — я просто…       — И тем не менее из всего отряда выжил только ты. Как-то подозрительно, не думаешь?       Старик подходит ближе.       — Нет. Нет! Всё было не так… я побежал за подмогой. Это было не…       — Дезертирство. — Он тыкает бывшего ученика пальцем в грудь. — Это было дезертирство. Перед полковником ты выгородился, но я-то тебя как облупленного знаю. — Он понижает тон. — Ты трус. И предатель.       Открывается дверь — слышатся голоса. Дьяволо вскидывает голову и шипит:       — Не позорьте меня перед командой!       Тренер лишь хмыкает.       — Не беспокойся: я своих не выдаю. Даже таких, как ты. Но и не мне с этим жить. Так, парни, — он хлопает ладонями, разворачиваясь, — бежим десять кругов, а потом по местам!       На еле гнущихся ногах дон молча идёт в раздевалку. В душе, смыв с себя пот и кровь, ещё несколько минут стоит под струями воды, прислонившись лбом к холодному кафелю.       Перед глазами всё плывёт, и к машине он поднимается держась за стенку. Шум улицы резонирует со звоном в ушах. Кажется, будто в этой какофонии гремят далёкие автоматные очереди.       Частный квартал — ворота — особняк. В холле хозяин дома позволяет Альфредо стянуть с него пальто и отнести в гардероб, после чего тот вместе с хлопотавшей на кухне Сарой ретируется в крыло для прислуги. В столовой остаётся недоеденная порция ужина — рядом лежит телефон Триш, а отодвинутый стул смотрит в сторону коридора.       По дороге наверх дон шёпотом нумерует ступени. Всего их двадцать. Девятая — десятая — одиннадцатая… осечка. Оступившись, он падает на лестницу — зубы клацают, а колени гулко отсчитывают пару-тройку углов, пока не удаётся схватиться за перила.       Усадив немеющее тело на середину лестницы, он роняет локти на бёдра и вцепляется в волосы — они волнами спадают с плеч, закрывая обзор. Места ударов ноют и пульсируют ещё сильнее, чем после поединка.       И вдруг сквозь гудение в голове пробивается шорох снизу.       — Дочь.       На мгновение всё замирает.       — Да, пап?       Он наконец поворачивается. Из-за арки видно, как Триш застыла на цыпочках в нескольких футах от стола — ладонь тянется к телефону.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       Она быстро встаёт лицом к отцу и закладывает руки за спину. Ковыряет кроссовкой плитку.       — М-м… Я сегодня сдала задачи по физике, таблицу по истории, эссе по литературе…       — Я не об этом. Кто он?       — Ты о ком?       Телефон на столе пиликает уведомлением, и Триш вздрагивает.       — Ладно, спрошу по-другому. Ризотто знает, кто это?       Она упирает взгляд в пол. Кратко мотает головой.       — Что ж, и то хорошо. И вот ещё… Посмотри на меня. Просто напоминаю: если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь обратиться с этим ко мне. Не к Ризотто, не к твоему бойфренду, кем бы он ни был, а к своему отцу. Ты поняла? — Осторожный кивок. — И вот ещё что. Давненько я тебя не баловал. На днях приедет твой новый телефон.       Выдавив тихое «спасибо», Триш стоит неподвижно ещё несколько секунд, а потом быстро забирает свой прошлогодний айфон со стола и так же на цыпочках семенит к боковой лестнице.       Хозяин дома провожает её глазами. Ждёт, пока на втором этаже хлопнет дверь, и только после этого поднимается к себе.       — Да пошло всё к чёрту, — открывает он аптечку за зеркалом и берёт вместе с доксиламином флакончик «Риспердала». — Я заслужил хотя бы выспаться. Без вас всех.       Однако стоит ему лечь в постель, вытянуться во весь рост на шёлковых простынях, подложив под затылок ладонь, и начать проваливаться в дрёму, как всё тело словно пронзает током. Становится адски жарко, одеяло липнет к моментально взмокшей коже и камнем давит на грудь, не давая дышать глубоко. Дьяволо пытается сбросить его — но рука вдруг… не сдвигается ни на дюйм.       Шелестят шторы. На закрытые веки падают какие-то тени. Сердце заходится в ритм с маршем мурашек по спине.       «Кто здесь?!» — хочется заорать во всю глотку, но губы даже не шевелятся.       — А то ты не знаешь, — шепчут в самое ухо, и он наконец распахивает ресницы.       Но лучше бы он этого не делал.       Сбоку лежит, подушечками обводя его ключицы, Цай Лин. А вокруг кровати толпится в составе двенадцати человек девятая разведгруппа — «Ястребы». В окно заглядывает луна, и в её бледном свете на мультикаме расцветают алые кляксы. Лица солдат обожжены и покрыты коркой из грязи, пороха и копоти.       — Бе-едненький… Думал, всё так просто, да? Две таблетки — и можно не отрабатывать два с половиной миллиона?       Ногти китаянки впиваются дону в шею и неторопливо, с едва слышным потрескиванием процарапывают две глубокие борозды, которые тут же начинает печь, как наяву. Из его горла вырывается кряхтение.       — Сначала я хотела поиграть с тобой ночью… — Пальцы Цай Лин юркают под одеяло, холодные и склизкие, как пиявки. Оглаживают рвано вздымающуюся грудь, щекочут кубики пресса и сползают ниже, под резинку боксеров. Внутри всё сжимается от томительного зуда — и тут кончики ногтей-стилетов втыкаются вертикально. С каждым словом сильнее и сильнее: — Но пото-ом… ты! решил! меня! кинуть!       Она вытаскивает руку и, подложив другую под подбородок, наблюдает, как плотные капли отливают рубинами на свету. Болтает носочками в воздухе.       — Сенсей оказался прав: ты трус, — пресно бросает китаянка, и «Ястребы» эхом подхватывают последнее слово. — Впрочем, гаввах есть гаввах. Энергия похоти, конечно, послаще, но энергия страданий тоже сойдёт.       Дьяволо жмурится — и сразу получает укол в щёку.       — Где твои манеры? Смотри на меня, когда я с тобой говорю. — Она обнажает клыки. — Разве не этому ты всегда учил дочь? Ну в смысле… когда вообще обращал на неё внимание. Ты ведь… по правде так боишься близости. Боишься, что кто-нибудь узнает, какой ты на самом деле жалкий и ничтожный. Боишься, что Триш переймёт твои негативные черты. Боишься взять ответственность — но даже не подозреваешь, что своей холодностью тоже формируешь её. А самое весёлое — скорее всего, её парень… похож на тебя. О, какой это избитый сценарий! Девочка выходит за копию отца, потому что таким образом пытается изменить отца! Ха-ха-ха! Да уж… Как видишь, отсутствие действия — тоже выбор, дон. Или ты забыл? Забыл, к чему привело твоё бездействие однажды? Когда ты не принял угрозу всерьёз — и малышка Триш навсегда расхотела ходить на ипподром…       Солдаты расступаются, и из-за их спин, цокая по ковролину, вышагивает гнедая лошадь. Когда она спотыкается об изножье кровати, её голова с сочным хлюпом отлетает от мощной шеи и катится вперёд, разбрызгивая фонтанами кровь. Тормозит лишь у самых подушек — пялится на дона большими белёсыми глазами.       — Ну-ну, чего кричишь на меня мысленно? — надувает губы Цай Лин. — Ты же любишь «Крёстного отца». По-моему, неплохая отсылка. Впрочем… жалко всё-таки, что ты так и не пришёл на первые скачки Триш. Она ждала тебя. Очень. Наверно, в последний раз она тебя так ждала — именно тогда что-то и перемкнуло в её сердечке. Зато! за неё приходил поболеть Ризотто. Как повезло, что на ипподроме он встретил Бьянку, да? Был шанс, что он наконец прекратит сохнуть по твоей жёнушке.       Его дыхание становится прерывистым. Цай Лин как ни в чём не бывало продолжает:       — Но ведь… помнишь, что ты почувствовал, когда впервые заметил эту химию между ними? Облегчение. Это было облегчение. Донателла больше не была идеальной женой — и ты получил хоть какое-то моральное оправдание за то, что изменял ей с каждой первой фанаткой после боёв. Пока Донателла вынашивала твоего ребёнка и умирала от одиночества в Италии. Боже, дон, да ты хоть кого-нибудь в жизни любил? Кроме своих отражений в чужих глазах?..       Он снова жмурится — и снова получает укол. Но на этот раз даже не размыкает веки. Из-под дрожащих ресниц выкатываются слёзы.       — Ты поэтому ревновал её к каждому столбу, а? В психологии это называется проекция — когда судишь кого-то по себе. О! знаю ещё одно подходящее слово. То, что ты испытывал тогда, да и сейчас испытываешь к Ризотто. Ре-сен-ти-мент. Ты же… в школе был изгоем, верно? Поэтому теперь храбришься по поводу и без. А Ризотто… Ризотто не строит из себя крутого. Он и есть крутой. Он не нуждается в бравадах, чтобы лишний раз доказать это самому себе же. Забавно получается, да? Друзья и есть наши главные враги. Это соперники, которых судьба поставила совсем близко, чтоб мы всё время пытались хоть в чём-то да превзойти их и сверяли успехи и провалы друг по другу. Никто ведь всерьёз не хочет, чтобы удача улыбнулась его другу шире, чем ему самому. Мы ревнуем наших друзей, а они ревнуют нас. И эта чёрная зависть и служит топливом в гонке нашей жизни. А уж если вам с другом нравятся одни и те же женщины — у-у-у… Хотя нет! Пожалуй, самое обидное, когда вы с другом нравитесь одним и тем же женщинам… и они продолжают выбирать не тебя. Ты же поэтому всегда нападаешь первым? Повадка вечно отверженных: оттолкнуть, пока не оттолкнули тебя. Поступая намеренно плохо, можно сослаться на это, когда тебя бросят, вместо того чтобы признать реальную и более глубинную проблему. Ты строишь стены, а не мосты. Причём не вокруг своего сердца, а прямо перед носом у того, кто проявляет к тебе интерес. Чтобы заранее разрушить взаимоотношения и не дать себе и шанса быть счастливым — что в любви, что в дружбе. Нет-нет, тебе слишком нравится страдать. О-о, это даже не страх близости или обязательств. Это страх, что ты недостаточно хорош. Что тебя однажды разоблачат и в итоге опять бросят. Доверять ведь… так опасно? Любая привязанность обернётся болью. И чтобы не пережить снова большую боль, лучше выбрать меньшее из зол. Маленькую боль — от твоей отстранённости. От конфликтов, которые ты подсознательно заводишь на пустом месте. Лучше контролируемый крах, чем неконтролируемое счастье, согласен?       «Ястребы» уже вовсю ухмыляются своими разорванными и щербатыми ртами, смотря на бывшего сослуживца сверху вниз. Кто-то сплёвывает на пол.       Шорох сбоку — на постель запрыгивает большой зверь.       — О-о, кто пришёл! Кс-кс-кс… Помнишь её?       Грациозно переставляя лапы, животное подходит ближе и тыкается головой с круглыми ушами в руку Цай Лин. Помахивает длинным пятнистым хвостом. Басовито мурчит.       — Это же мама Бамбино, — умилённо смеётся китаянка, прочёсывая густой мех. Под рёбрами у леопарда зияет окровавленная дыра от крупного калибра. — Твоё последнее сафари! Но… ты почему-то передумал везти домой голову этой кошки… пустая доска для чучела так и висит в библиотеке. Помнишь, как из кустов тогда выбежал чёрный котёнок? Как он жалобно мяукал? Так у Триш и появился Бамбино — эх, сколько лет, сколько зим… Всё-таки не зря говорят, что питомцы похожи на своих хозяев.       Она вдруг застывает. Медленно оборачивается с кривой улыбкой.       — Постой-ка… ты что… ты реально раньше не задумывался? Не задумывался, почему Донателла до сих пор приходит к тебе — хотя это делают лишь те, кто… Какая ирония! Да-а, дон… многого же ты ещё не знаешь.