Во имя отца

— Отец Михаил! — в кабинет зашёл архиепископ, рыщущий по всем приходам саксонской епархии в поисках того, за что его длинный крючковатый нос с радостью зацепился бы. Михаил вскочил со своего места и резким движением захлопнул книгу, которую читал до этого. Он уже привык к постоянному и пристальному контролю, но его всё ещё коробило, когда его жизнь рассматривали тщательно, как будто он самый жирный и быстрый на муравьиной ферме, которую вредные школьники встряхивают для своего садистского удовольствия. — Ваше Превосходительство, — Михаил нервно сглотнул, — не ожидал вашего визита так поздно. Епископ Георг, не дожидаясь приглашений, прошёл в глубину кабинета и уселся прямо за стол Михаила, разглядывая того, как нашкодившего мальчишку. — Отец, вы знаете, что происходит во вверенном вам приходе? — он причмокнул, поправил рукав облачения. — Не торопитесь отвечать, Михаил, подумайте хорошенько. — Я... — Михаил прокашлялся. — Боюсь, что не понимаю вашего вопроса. — Вот как? — Конечно же я поддерживаю добрую связь с прихожанами и стараюсь активно участвовать в жизни города, но, осмелюсь предположить, вы говорите о чём-то конкретном. — Я говорю о бандах, святой отец. О многочисленных преступлениях, на которые, как будто, закрываются глаза. — Ваше Превосходительство, не думаю, что мы игнорируем этот... — О, я не спрашивал, — епископ выждал, чтобы до Михаила дошёл посыл. — Я утверждал это. Либо вы начинаете влиять на ситуацию, либо делаете так, чтобы эта ситуация была нам на руку. — Вы имеете в виду, что либо я должен с Божьей милостью покончить с преступностью, либо, не понимаю, как обернуть это в пользу Римско-католической церкви. — Деньги, отец Михаил. Только став рукоположенным, Михель понял, что католицизм — такой же бизнес, как отели, клубы и магазины. Покупай индульгенцию, роскошный мерч Папы Римского, бронируй место в раю, заплати за своё крещение, причащение, свадьбу, рождение ребёнка и свои похороны. И епископ прекрасно понимал: Михаилу, как и всем отцам Ганновера, не побороть преступность, тем более в городе, где католиков всё меньше и меньше. Значит, он хочет, чтобы Михаил, как лучший менеджер по продажам в организации, заключил выгодную сделку. — Но это ведь противоречит нашим принципам. — не сдержавшись, выдаёт Михаил и тут же жалеет о своих словах, потому что знает, что за этим последует. — Бросьте, я прекрасно осведомлён о ваших юношеских связях, Михель. Это колет куда-то в желудок, Михаил морщится и одёргивает пояс сутаны. Вот это вот «юношеские связи» вечно звучит в спину, а чаще всего прямо в лицо, и никак не сбросить и не ответить. Потому что каждый знает, и смысла отрицать нет. Потому что до сих пор шушукаются о том, что боксёр с криминальными наклонностями забирался в окно общежития семинаристов, похищал друга с уроков и учил курить где-то в злачных местах. — Я вас понял, — тихо говорит Михаил. — Ваше Превосходительство. Нет, Михаил не понимал, не понимал ничего. Он только знал, что совершенно потерялся и запутался во всём происходящем вокруг. — Святой отец. — выдыхает Уилл, стоя перед ним на коленях во время причастия. Вставать на колени совсем не обязательно, но он делает это каждый раз, чтобы напомнить Михаилу: он не спорит, он уважает его и почитает. Он всегда, вообще-то, так к нему относился, даже когда они были младше. Только однажды он сделал что-то против его воли и до сих пор говорил о том, что это его самое большое сожаление. Тогда им было по двадцать, и они уже совершенно потеряли старые ценности и ориентиры. — Если тебя арестуют, что мне делать? — кричал Михель, толкая друга в плечо. — Что мне делать, если тебя посадят? — О, да тебе ведь плевать на меня! Уйдёшь в монастырь, — он противно ухмыляется, перехватывает руку Михеля и тянет на себя, — будешь дрочить старому настоятелю и всё тут. — А твой отец? — продолжал кричать Михель, игнорируя слова Уилла. — Что будет с ним, а? — Тебе не плевать? — уже жёстче и грубее. — Тебе не плевать? Ты уже ведь сделал выбор, да? Он дергает Михеля, и тот почти падает к нему, быстро дышит и крепко сжимает челюсти, как будто так может удержать опасные слова, после которых нельзя уже будет ничего изменить. Уилл сильный, и если он не захочет выпускать, он не выпустит никогда, и теперь все руки будут в синяках. — Ну же, скажи мне, Михель, скажи мне, что ты решил? — Ты преступник. — сквозь зубы шипит Михель, пытаясь вырваться. — Да, а что ещё? — в глазах Уилла уже не просто сталь, а расплавленный металл, который вот-вот брызнет и выжжет к чертям всё. — Я жду! — А ещё ты грязный содомит, Вильгельм. — ядовито цедит Михель, и тут же Уилл хватает его за подбородок и с силой целует, больно ударяясь зубами. Всего секунда, и он отстраняется, а Михаил так и стоит ошарашенный, всё ещё чувствуя дыхание и тепло на своей щеке. А потом, когда оцепенение проходит, Михель сам не понимает, как с размаху отвешивает пощёчину Уиллу. Но легче не становится, потому что Уилл морщится, но продолжает испытующе смотреть, его губы дёргаются в подобии улыбки, и подходит ближе, так близко, что может видеть крохотные веснушки на лице Михеля, и, наклонившись, говорит, почти касаясь уха: — Так ведь и ты тоже. А сейчас он смотрит на Михаила снизу вверх и открывает рот, чтобы принять хлеб. — Тело, — голос позорно совершает кульбит, — Христово. — Аминь. — почти неслышно отвечает Уилл.