Во имя отца

В жизни, которая велась в стенах храма, всё было чётко и понятно. В какое время отбой, когда нужно есть — у всего есть чёткое предписание. Нельзя оставаться наедине с монахиней-учительницей, только в обществе второй женщины; никогда нельзя прилюдно критиковать своих «подчинённых», но их критику нужно учитывать. Уилл всегда говорил, что на самом деле они с Михелем делают одно и то же, только он может с чистой совестью сказать, что преступник. — Вот признайся, тебе не противно? — спрашивал Уилл. — Не понимаю, о чём ты. — Да брось, эти уроды покрывают друг друга, а ты делаешь вид, что всё отлично? Михаил старался не реагировать на такие высказывания друга, потому что отчасти он понимал, насколько разложилась система. Но ведь он-то ещё не прогнил. Общественная деятельность занимала действительно много времени, и это приносило в жизнь смысл. Михаил мог с головой погружаться в дело, не думая о себе, и не думая о разговоре с епископом, и о постоянных упрёках со стороны высших чиновников. Особую радость доставляла работа с детьми, которые, с живостью познавая мир, могли подвергать критике всё, что встречалось им на пути, и под этот каток попадала церковь. Отец Михаил руководил детским отделением волонтёров, которые помогали ему по четвергам учить стариков пользоваться компьютером, собирал пожертвования для клиники Айлендрид, был настоятелем приходской школы, а ещё организовал дискуссионные вечера для подростков, которые могли говорить о чём угодно в стенах церкви. — Смертные казни были отменены из-за этого же! — не унималась блондинка в синей футболке с Спанч Бобом. — Эвтаназия — не наказание, тут ошибки быть не может. — парировал парень с коротко стриженными рыжими волосами. — Святой отец, что вы думаете об этом? — Без понятия. И да, Михаилу нравилось принимать участие в этих спорах, быть нейтральной стороной всех этих уморaссуждений, но сегодня он был очень далёк от этого кабинета, где сам же собрал детей, которые с такой наивной простотой обсуждают эвтаназию, или аборты, или можно ли спать с кем-то до свадьбы. Он всё думал о словах архиепископа. Неужели это было требование всего аппарата или всё же лично его мнение? Потому что в таком случае Михаил может просто закрыть глаза на ситуацию, но если же это воля епархии, то у него серьёзные проблемы. — Святой отец, — после окончания дискуссии к Михаилу подошла Анна-Лиза, добродушная девочка четырнадцати лет. — Я могу поговорить с вами? Михаил кивнул девочке и попросил подождать, пока уйдут остальные ребята. Всё время, пока он прощался с детьми и благодарил их за вечер, Анна-Лиза, ссутулившись, сидела в углу комнаты и боязливо поглядывала на телефон в своих руках. Наконец в кабинете стало тихо, и Михаил подошёл к девочке. Она вздрогнула, когда он сел рядом, но тут же натянуто улыбнулась, как будто так он не заметит её состояние. — Что случилось, Нали? О чём ты хотела поговорить? — Отче, вы можете сказать, — девочка смотрит на носки своих кроссовок и срывает заусенку на большом пальце, — грех засчитывается в любом случае? — Не понял вопрос, Нали. — вежливо откликнулся Михаил, а внутри уже появилось гадкое предчувствие. — Ну, грех всё равно считается, если ты делаешь что-то против своей воли? Вот он, тот самый вопрос, который должен его насторожить, напугать. — Что случилось, Анна-Лиза? — как можно мягче спросил Михаил, но девочка вскочила со стула и начала отступать к двери, как ужаленная. — Нет, святой отец, всё хорошо, простите, мне пора идти. Михаил хотел было её остановить, но девочка стремительно выбежала, а он, взволнованный, просидел в кабинете какое-то время, но потом решил, что лучше расспросить девочку в другой день, когда она немного успокоится. Но на следующее утро Анна-Лиза забежала в храм белая, в школьной форме и с рюкзаком на перевес. Она говорила быстро и просила срочно позвать святого отца Михаила, отказывалась говорить с кем-то другим. А когда он спустился к ней, сразу пошла в исповедальню, села и стала дожидаться Михаила. Как только он закрыл за собой шторку, она тут же затараторила: — Отец, если я скажу вам что-то, вы ведь не можете обещать, что не скажете никому в школе? Святой отец? — Да, да, конечно, Нали. — Михаил поёжился. — Отче, если мужчина... — она всхлипнула, и от этого звука стало плохо. — Если мужчина занимается с женщиной вещами, которые она не хочет, грешит ли женщина? Перед глазами поплыло. Он должен был догадаться, должен! Должен был не отпускать её и выяснить всё вне исповедальни, чтобы помочь, сообщить полиции, просто пойти и уничтожить ублюдка. А теперь он может только сидеть, как истукан, и тяжело дышать. — Девочка, эта женщина ничем не виновата. Не перед Богом, не перед собой. — голос дрогнул, а в носу защипало — это было слишком тяжело. — Анна-Лиза, ты знаешь женщину, с которой это случилось? Послышался очередной всхлип, и Михаил отодвинул разделяющую их загородку. — Анна-Лиза, это кто-то из твоей семьи или это твои подруги? — девочка покачала головой. — Это случилось с тобой? — Да. — девочка уже рыдала, и больше всего хотелось обнять её, прижать к себе и отвести в отделение полиции, но он не мог даже выйти из исповедальни. — Простите меня. — О, Нали, ты ни в чём не виновата. — в горле пересохло, слова выходили с жутким скрежетом. — Нали, кто бы это ни был, ты должна сейчас же сообщить об этом родителям, понимаешь? Вы должны сообщить в полицию. — Нет, я не могу. Не могу, святой отец! — Я могу сказать, хочешь? — девочка протестующе замычала. — Нали, скажи мне, кто это. Прошу, скажи. — Я не могу! — Разреши мне поговорить с твоим отцом, Нали, пожалуйста. — Нет, только не с ним! — с испугом прошептала девочка. — Это он? — ответа не было. — Он сделал это? Мы должны срочно пойти в полицию. — Не говорите никому, пожалуйста. И она ушла, а Михаил с ужасной головной болью и красными глазами отправился прямиком к епископу. Ему необходимо было получить его разрешение: ведь тайну исповеди нельзя нарушать, что бы ни происходило. Но Михаил был уверен — епископ поймёт его, точно поймёт, и тогда они остановят злодея и спасут девочку. — Нет, Михаил, — монотонно, словно даже открывать рот было слишком утомительно, пробубнил епископ. — И думать не смей. — Но, Ваше... — Не вздумай подрывать авторитет церкви нарушением тайны исповеди. — он поднял на Михаила заплывшие глаза, пустого цвета персиковой косточки, и хлопнул ладонью по столу. — Разбирайся с этим как хочешь, но не смей никому говорить об этом. — Он насилует свою дочь! — закричал Михаил, автоматически касаясь креста на чётках, висящих на поясе. — Ей четырнадцать лет, Ваше Превосходительство. Я умоляю вас, подумайте: разве не за этим мы стали служить Богу? Не для того, чтобы останавливать такое? — Мы, — с издевкой начал епископ, — служим церкви и Папе. — он сделал рукой пренебрежительный жест, показывая, что Михаилу нужно уйти. — Не тратьте моё время. И это стало началом конца. Всё, что до этого Михаил мог с лёгкостью сносить и глотать, в один миг обрушилось на него огромной каменной плитой. Всё потеряло смысл и обесценилось, и хотелось завыть от беспомощности, снять с себя сутану и пойти в полицию, а потом отказаться от прихода, церкви и веры вообще. Но, стоя в своей комнате перед зеркалом, Михаила осенило. Идея, которая пришла ему в голову, буквально поразила его, и он быстро достал телефон и набрал один из немногих номеров в записной книге. — Отец Михаил? — удивлённо раздалось в динамике дешёвого телефона. — Добрый день, Вильгельм. — От чего такая честь, отче? — Мне, — Михаил огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает, — мне хочется кое-что сделать. — Не пугай меня, — слышался усталый смех. — Что ты хочешь? — Мы можем увидеться? — Да, мне заехать за тобой? — Нет, я могу прийти к тебе?