Услышь мою боль.

Он лежал на сером асфальте. Прямо передо мной, в запачканном бархатном платьице лежала Вик, лежала без чувств, её тело осыпали ранки, а по лицу вились тонкие царапины. От алкоголя разум всё ещё больно сводило, в голове пульсировала каждая жилка, всё тело дрожало, к горлу подтупала тошнота. Он приподнялся, пытаясь привести мысли в порядок, но боль, словно змея, пульсировала в каждой живой клеточке и опускала его тело обратно на асфальт. В мыслях всплыла та самая бутылка виски, после которой маленькую, подвластную движениям пьяного водителя машинку начало качать из стороны в стороны. Стал беспомощности смотреть на Вик, не решаясь даже протянуть к ней руку. Был недостоен её теперь. Мерзкие глазеющие лица людей выглядывали из каждого угла, как паразиты. Они смешивали свои голоса с воем сирен, и в этой какофонии звуков уши постепенно отказывали. Самые наглые из прохожих протягивали руки к Виктории, ему хотелось вырвать им их, убить и не позволять прикасаться. Неприметный, казавшийся маленьким мужчина в белом халате взял Викторию на руки. Всё вмиг разделилось. Весь мир - и он сам - были такими слабыми, беспомощными, а оттого ещё более противными. Он видит смутные образы и бредит, бредит, будто находится уже в могиле, но раздирает ногтями землю. Фигура в белом халате подходит к нему и переворачивает, наклоняясь к самому лицу. - Давай... Поднимайся, - процедил он сквозь зубы и взял его под бёдра. Завел за белёсые двери. Он даже не пытался вырываться. Что дальше - уже было всё равно, а потому он лишь обмяк в мозолистых руках. Машина двинулась. За запыленным окном менялись пейзажи. На скромной кушетке напротив него - Виктория, в порванном бархатном платьице. Которого ещё какой-то час назад он касался, задирал, ткань которого он готов был целовать вечно, пока она не позволит сделать большего. Она позволила. И зря полагалась на него. Его ресницы жжёт, одна за другой, слеза. А больно ли Виктории? Я истерзал, истерзал твою честную любовь.