Последнее танго в Париже

В прошлый раз, когда Маринетт проходила мимо Латинского квартала, шел дождь и тучи плотным слоем застилали небо. Тем ноябрьским днем погода веяла ранней весной: солнце заливало покрытые опавшей листвой лужайки, и даже голые деревья под его лучами выглядели не так одиноко и печально. Она стояла посреди длинного проспекта, увенчанного аккуратными тротуарами по обе стороны, стройными белыми домами и крохой растительности, настолько незначительной, что тонкие древесные стволы ощущались резкими мазками серой акриловой краски на белом холсте. Тем утром Маринетт забыла позавтракать — или не позавтракала специально, как делала все чаще и чаще с приближением зимы, — а потому желудок неприятно тянуло, и она боялась, как бы нестройное урчание не подвело ее в самый неподходящий момент. Было четыре часа дня, и Маринетт совсем недавно вышла с последней пары — улица, где находилось кафе, в котором они условились встретиться, было в пешей доступности, а потому она пришла немного раньше назначенного времени и из-за чего сильнее нервничала в ожидании встречи. Неловко теребя ремешок сумки, Маринетт пролистывала ленту в социальных сетях, выходила и вновь заходила во все подручные приложения и всячески коротала время, изредка боязненно оглядываясь по сторонам. Ей хотелось закурить, чего не случалось очень давно, и она почти что потянулась к сумке откопать спрятанную в недрах неоткрытую пачку «Честерфилд», когда из-за угла вывернула фигура, знакомая и чужая в одно и то же время. Феликс как всегда шагал стройной и гордой походкой, полы пальто вздымались на ходу, что придавало его образу неясной загадочности. Она заметила его первой и не успела отвести взгляда до того, как он и сам увидел ее. Зрительный контакт продлился всего пару мгновений, но Маринетт тут же стало не по себе. — Привет, давно ждешь? — спросил Феликс, приблизившись к ней на расстояние вытянутой руки. — Только пришла, — соврала она. — Холодно, должно быть, — он оглянул ее с головы до ног, задержав взгляд на полах распахнутого плаща. — Зайдем внутрь? Маринетт кивнула, и они вошли в тепло кофейни на углу, светлой и праздничной — пестро украшенной в преддверии сочельника. — Люблю эти рождественские хлопоты, — сказал Феликс, усаживаясь за заранее забронированный столик. — Всегда ощущаешь себя радостно, когда на носу Рождество, даже если жизнь к тому не особо располагает. Маринетт не поняла, пытался ли он так пошутить или говорил всерьез, а потому буркнула согласное «угу» и вперила взгляд в принесенное официантом меню. Когда Феликс протянул к ней руку, она не сразу догадалась, что тот просит верхнюю одежду, а потому в растерянности сняла плащ с плеч и молча вручила Феликсу, не успев и подумать о том, что могла бы повесить его и сама. Она не знала, о чем им следовало говорить в первую очередь, пришли ли они просто провести время вместе — поразительно! — или обсудить то, о чем она спросила его накануне — видимо, в помутненном сознании, думала теперь Маринетт, — а потому тупо продолжала молчать даже тогда, когда Феликс вернулся и снова сел напротив нее в как всегда идеально облегающей торс водолазке и ровно выглаженных твидовых брюках. — Я закажу нам кофе, если ты не против, — сказал он и жестом руки подозвал к себе официанта, что все то время любезно дожидался в стороне. — Капучино? Она кивнула, не успев поинтересоваться, откуда Феликс знал, какой кофе она пьет, когда тот огласил заказ и официант размеренным шагом двинулся в сторону кухни. — Почему-то я думал, что ты не согласишься, — будто усмехнулся Феликс, когда они остались одни. — Твое предложение и вправду было довольно… внезапным, — сказала Маринетт, словно даже не догадывалась, что еще можно на это ответить. — В любом случае я рад, что нам удалось встретиться. Она разгладила складки брюк под столом и спросила, вглядываясь украдкой: — Почему ты позвал меня? — Подумал, что лучше обсудить все с глазу на глаз. Маринетт молчала. — Обсудить что? Феликс вынул из кармана брюк свой телефон, пару секунд порылся в нем и показал Маринетт их недавнюю переписку. — Сперва я подумал, что ты ошиблась адресатом, — сказал он, отложив телефон в сторону — свидетельство всех ее преступлений. — Но, видимо, ошибся все же я, раз ты согласилась прийти. Он смолк и поднял взгляд, так что мог видеть всю ее, нагой и незащищенной. Под его внимательным взглядом становилось дурно: казалось, от Феликса не ускользало ни одного невольного движения, малейшего подергивания зрачков. Слова комом застревали в горле — она просто не имела сил отвести глаз, хотя так боялась глубины его зрачков и замирала, как запуганный зверек, стоило ей погрузиться в первозданный ужас их бездны. И бездна смотрела в нее. — Маринет, — продолжил Феликс, когда молчание заговорило громче слов, — я очень тобой восхищаюсь. Мои слова прозвучат глупо и безумно, но я также тобой дорожу. И мои чувства не позволяют мне воспринять твои слова всерьез, — он снова замолчал, продолжая смерять ее взглядом. — Когда ты отправила мне то сообщение… Ты действительно имела в виду то, чего хотела на самом деле? Маринетт замерла. Слова Феликса казались ей чужими, адресованными не ей и произнесенными не живым, ровным голосом, а странным металлическим скрипом автоответчика. Она нервно сглотнула слюну, и этот звук, что словно выпячивал ее внутренний стыд напоказ, показался ей слишком громким, слишком громким для них двоих. — Почему ты спрашиваешь об этом? — сказала она. Горло страшно пересохло, и нервные глотки не помогали его смочить. — Я отправила тебе то сообщение и отвечаю за свои слова. Феликс смотрел на нее со странной долей сочувствия, и ей было ненавистно, какую дурочку приходилось строить перед ним. Но Маринетт ощущала, что если в ту же секунду не воздвигнет невидимые стены, пусть это и будут стены позора и унижения, он препарирует ее, как подопытную лягушку на лабораторном столе. Но Феликс уже все знал и все понимал, она это видела. Препарация началась еще до того, как они сели напротив друг друга. Феликс оглянул просторное помещение кофейни — тут и там пестрели мохнатые гирлянды, рождественское меню украшали искусственные веточки омелы, за столами сидели счастливые парочки, улыбавшиеся в ответ на каждую брошенную фразу, и его взгляд омрачился. Он словно чувствовал, что своими словами готовился разрушить царившую в воздухе атмосферу чуда — такую наигранную и пластиковую, но все же до необъяснимого теплую, располагающую к ответному теплу их тел, — а потому произнес без промедлений, отрезав любую надежду на приятный вечер: — Ты хотела, чтобы сейчас за этим столом сидел Адриан, а не я. Она ощутила абсолютную беспомощность, путаную с давящим, бесконтрольным гневом, который Маринетт так стремительно подавляла в себе долгие годы и который так мешал здраво мыслить. В то же мгновение ей захотелось ответить едкой колкостью, вылизанным сарказмом, уколоть в ответ, показать, что она тоже умеет смотреть глубже. Но Феликс говорил так уверенно и точно — констатировал факт, а не спрашивал ее мнения. И еще более сотрясало то, что, кажется, сам он ничуть не сомневался в том, что его слова окажутся правдой. — Ты говоришь вместо меня, — промолвила она с напускной уверенностью. — Что мы можем обсуждать, если тебе, кажется, все и так известно? Феликс сделал глубокий вдох и впервые отвел взгляд, отчего она ощутила неприятное облегчение. — Ты права. Извини, — сказал он, и Маринетт вздрогнула. — Тогда, Маринетт, ответь мне ты. Зачем ты отправила то сообщение? Она до боли сжала челюсти, чтобы не обронить рвущийся наружу стон. Ей было чудовищно тяжело поддерживать их диалог, и путающиеся в голове мысли подсказывали один верный выход. — Я правда не вижу смысла в нашем диалоге, — сказала Маринетт. — Прости, но, похоже, мне стоит уйти. Она поднялась из-за стола, когда Феликс схватил ее за руку. Он встал, резким движением отодвинув стул, и пронзительный скрип деревянного паркета привлек пару любопытных взглядов. — Прошу, Мари, останься, — просил он, сжимая в пальцах рукав ее свитера. — Я хочу тебе помочь. Маринетт замерла. Поза, в которой они оба застыли, словно на быстро сменяющей ход киноленте, была до абсурдного лирична — вот он тянется к ее руке через весь стол, а она оцепенела, не в силах пошевелить и кончиком пальца, и смотрит на него виновато-вопрошающим взглядом — ждет, когда отпустит или сильнее притянет к себе, утешающе сожмет в объятиях и вытрет рукавом слезы. Наконец, не выдержав пристальных взглядов зевак, Маринетт вернулась на место, вновь принявшись разглаживать и без того идеально прямые брюки. — Чего ты от меня хочешь? — спросила она, когда Феликс разжал хватку. — Я же сказал — помочь. — Помочь с чем, Феликс? С чего ты вообще взял, что мне нужна твоя помощь? Она шипела озлобленным шепотом, но даже так не могла сдержать дрожи в голосе. — Выслушай меня, Маринетт, — взмолился Феликс. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал. И знаешь, что я имел под этим ввиду, — он сделал паузу, словно размышляя над последующими словами. — Почему ты не написала Адриану? Ведь это ему, а не мне, предназначалось твое приглашение. Так почему, Мари? — Я… не знаю. Просто не знаю. Доволен? — Хочешь, чтобы я с ним поговорил? — Что? Нет! Глухой звук шагов заставил обернуться — на стол перед ними опустились две чашки свежесваренного кофе. — На самом деле, я не знаю, что и думать, — скованно проронила Маринетт, когда официант отдалился от их стола. Она не чувствовала больше сил себя сдерживать — ей стало до того невыносимо терпеть крутящийся в голове водоворот страхов, что еще немного, и она сорвется и выплеснет его наружу. — Все произошло так сумбурно… Не знаю, почему написала тебе. Не знаю, с какой целью. То был глупый порыв, который я должна была усмирить до того, как ты оказался вовлеченным. Феликс молчал, выжидая. Кофе испускал манящие клубы ароматного пара. — Думаю, я и вправду написала тебе в надежде, что ты сможешь на него… повлиять, — слова давались с трудом, и Маринетт ощущала, какое упорство она прилагала, чтобы их произнести. — Но теперь понимаю, что просто пыталась переложить на тебя всю ответственность. Извини, я не должна была… Это было глупо с моей стороны. — Прошу, не извиняйся, — мягко обронил Феликс. — Ведь, признаться, я был приятно польщен твоим вниманием. Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Стало легче дышать, и Маринетт потянулась к чашке, ощущая ладонями приятный жар. — Ты, должно быть, голодна. Закажем чего-нибудь поесть? Она кивнула, и спустя пару минут к их столу принесли рождественский пудинг. — Расскажешь, почему не смогла ему написать? — спросил Феликс, поднося чашку к губам. — Мне казалось, вы довольно близки. — Я и сама не до конца понимаю. Наверное, мне просто стало стыдно. — Стыдно за что? — За себя? За свою глупую настойчивость, за глупые слова и мысли. Феликс утешающе покачал головой. — Ты явно переоцениваешь глубину своих опасений. Неужели все стало так плохо? — Не знаю, как это объяснить, но, наверное, и вправду стало, — ответила Маринетт спустя какое-то время: хотя атмосфера определенно сгладилась, слова по-прежнему давались нелегко. — По крайней мере в моей голове. Я просто больше не чувствую себя способной на какой-либо контакт… Меня словно отрезали от общества, понимаешь? И я понятия не имею, в чем причина. Но точно не хочу, чтобы Адриан видел меня… такой. — Ты правда хочешь пойти на тот концерт? Маринетт невольно улыбнулась, как бывало всегда, когда она думала о близких ей людях. — Там будет играть мой очень хороший друг, поэтому да, хочу. И, не поверишь, когда он предложил позвать друзей, моей первой мыслью были вы. Смешно, правда? Но тогда это казалось так легко. Как было всегда, впрочем. — Думаю, Адриан будет рад твоему приглашению. Маринетт непроизвольно вздрогнула: так просто и непринужденно прозвучала та истина, вокруг которой она истаптывала терновник все то время. — Наверное… — неуверенно произнесла она. — Ведь мы друзья, правда? Но я не могу. Пыталась, и не раз. Но пальцы словно немеют, когда порываюсь набрать его номер. Ее измученный вид вызывал жалость. Феликс смотрел и видел маленького зверька, бьющегося от одной стены клетки к другой, и продолжавшего биться как по инерции даже тогда, когда клетка исчезла. Он потянулся через весь стол, поймав себя на том, что хочет коснуться ее руки, но вовремя перехватил этот импульс и перевел пальцы к кусочку шоколадного пудинга. — Я предложу ему сам. — Что? — Ведь я задолжал Адриану совместный вечер, — он усмехнулся куда-то в сторону, и Маринетт в очередной раз усомнилась, тот ли Феликс, которого она знала, сидел перед ней. — Считай, моя личная инициатива по сближению с кузеном. — Я… даже не знаю. Будет ли это правильным? — По-моему, с тебя хватит переживаний. Оставь это на мне. Маринетт замялась, неуверенная в том, как следовало на это ответить. — Спасибо, — невнятно произнесла она, и Феликс кивнул. Он поднес ложку с пудингом к губам и ощутил, как приятно тот растаял на языке. Прикрыв глаза от удовольствия, Феликс впервые задумался о том, как давно не баловал себя сладким. — Ох, прошу, попробуй пудинг, — экстатически взмолился он. — Это потрясающе. Маринетт усмехнулась: — Ты и вправду любишь сладкое. На мгновение Феликс перестал жевать и застыл, поймав на себе ее осветляющийся с каждой секундой взгляд. Маринетт улыбалась одними глазами, и было невыносимо тепло, когда она смотрела на него вот так, не отрываясь. — Пудинг ниже, — опомнился он, и Маринетт смущенно вздрогнула. — Он на столе. — Ох, извини, — она отломила кусочек бисквита и тоже попробовала на вкус. — Знаешь, ты прав. Это очень вкусно. Прямо как в детстве. Феликс внимательно наблюдал за тем, как Маринетт кусочек за кусочком смаковала десерт, и невольно умилялся тому, как забавно она смахивала со рта крошки. Почему-то в то мгновение ему причудилось, как они могли бы встретить Рождество вместе. И не в какой-то безвкусной кофейне, а в их квартире, возле потрескивающих в камине полен и скромно украшенной елки. А наутро открывать подарки — безжалостно рвать упаковочную бумагу, потому что в жизни нет большего удовольствия, чем слышать ее хруст в преддверии неизвестного. В его сознании все казалось таким живым — протяни руку, и вот она, Маринетт, из плоти и крови, ее спадающие до плеч волосы, прикосновение до которых он помнил с той ночи, когда она в полусне разлеглась где-то между полом и его коленями, и он незаметно поглаживал ее голову, потому что рука сама непроизвольно тянулась к темным прядям; а где-то на диване сидит Адриан, и на его голове надет смешной ободок с оленьими рожками, и всем им так безмятежно и весело при взгляде на него, его смешной головной убор — почти что единственный атрибут праздника в обычно безлюдной комнате. И Феликсу тепло, потому что он дома. — Знаешь, я давно хотела кое-что тебе отдать, — внезапно сказала Маринетт, выдернув его из пелены собственных мыслей. Феликс вопросительно поднял бровь, дожидаясь, пока она закончит копошиться в своей сумке в поисках чего-то. Спустя пару мгновений Маринетт опустила на стол нераскрытую пачку «Честерфилд». — Это что же, мой подарок на сочельник? — Что? Нет! — смущенно возмутилась она. — Подарки не принято дарить заранее. К тому же я бы точно потрудилась упаковать его поприличнее. — Не видел ничего более праздничного, чем целлофановая пленка, — продолжил поддразнивать Феликс, на что Маринетт шутливо насупилась. — Я купила их в тот день, когда возвращалась от вас. Не знаю, зачем. «Честерфилд» совсем не в моем вкусе. — Уж точно не «Вог Бланш». — Перестань! Я, кстати, считай что бросила курить. — Ты в этом уверена? Знаешь, недавно я слышал нечто подобное от заядлого алкоголика. — По крайней мере, я точно на верном пути, — она горделиво вздернула подбородок, на что Феликс снисходительно фыркнул. — Поэтому вот, прими их, пожалуйста. Мне они больше ни к чему. — Если ты настаиваешь. Феликс принял пачку и тут же спрятал ее в карман почтальонки. — Ох, смотри! — внезапно воскликнула Маринетт, вглядываясь куда-то в сторону. Они сидели у высокого окна — как в большом аквариуме, созерцали мир через бесшовное стекло, — и за ним падал снег. В воздухе кружились первые одинокие снежинки, и одна за одной медленно падали на землю, волшебно и грустно в одно и то же время. Маринетт завороженно наблюдала, и Феликс замер где-то между сном и реальностью, потому что рядом снова плескалось море, а с неба падали осколки мела. — Маринетт, не хочешь прогуляться? — спросил он в возникшей тишине. — М? — Мне прямо не терпится опробовать свой долгожданный подарок. Они вышли на пустынный берег Сены с разбросанным тут и там дрожащим мерцанием фонарей. К шести уже совсем стемнело, что ощущалось так непривычно после быстро сменившегося сентябрем лета, и в том обласканном лунным светом мраке все казалось таинственным. Призрачный ветер покачивал волны, и в воздухе пахло снегом. Размеренно ступая вдоль набережной, они ловили шаг друг друга и шли вровень. Феликс закурил сигарету — Маринетт не была уверена, из подаренной ли ею пачки, но то точно были «Честерфилд», ни что иное, — а она выпускала в воздух горячий пар дыхания, ни разу не покосившись в сторону его сигареты, за что была собою горда. Внезапно она остановилась. — Ты чего? — спросил Феликс, оборачиваясь. — Ты придешь? — Что? — Когда ты сказал, что сам пригласишь Адриана… Ты придешь вместе с ним? Феликс, казалось, несколько опешил. — А ты хотела бы, чтобы я пришел? Уставившись на носки собственных ботинок, Маринетт пыталась найтись со словами. — Хоть я и отправила то сообщение, не до конца его обдумав… Я бы по-прежнему не стала приглашать тебя, если бы не хотела, чтобы ты приходил. — Что же, тогда у меня нет другого выхода. Он отвернулся и продолжил прогулку, неспешно ступая вдоль берега. Снег продолжал падать с неба. Маринетт вперила взгляд в его спину, большую, прямую, будто в нее был вставлен штырь, и молча смотрела, как он отдалялся от нее. У Феликса тоже была история. История, которую он прожил, которая оставила на нем след, заставлявший никогда не сжимать плечи, не опускать глаз и всегда смотреть прямо. Она не понимала Феликса, его поступков, мотивов, не могла прочитать так же просто, как он делал это с другими людьми. Но ей было интересно, как он мыслил. О чем Феликс думал, пока мерно шагал вдоль набережной? Что сделало его таким, какой он есть сейчас, перед ней? И почему ей так хочется находиться рядом, даже когда он отдаляется от нее, несмотря на страх, на холод, что словно испускает его кожа? — Не стой там. Замерзнешь, — окликнул он. Маринетт ускорила шаг, и они вновь поравнялись. Некоторое время они шли молча. — Думал, как будешь отмечать Рождество? — неуклюже спросила она в надежде разбавить застоявшееся молчание. Феликс смотрел куда-то вдаль, прямо перед собой, и произнес, не оборачиваясь: — Снег так медленно падает. Как в замедленной съемке. — Пожалуй. Они дошли до аустерлицкого моста, молча ступая рядом. Феликс продолжал смотреть прямо перед собой, а Маринетт смотрела на него, и ни одного из них не смущало подобное обстоятельство.

***

— Эй, дружище! Садись-ка к нам! — окликнул Ренар приближавшегося к столам Адриана. День выдался крайне удачным. Погода была безветренной, и солнце палило с самого утра, так что Адриану даже пришлось снять куртку, чтобы не упреть. Он подошел к обеденному столу, за которым уже сидели Ренар с Тео и Виктором, и приземлился на свободное место, опустив поднос с едой на стол. В тот день они обедали во внутреннем дворе: Виктор не переносил шума и душного смрада университетской столовой, а Ренар обожал есть на свежем воздухе, так что в любой недождливый день они собирались у уличных столов, где в конце ноября кроме них почти что никто не обедал. — А где Эмиль? — спросил Адриан, оглядевшись. — Этот идиот как обычно забыл конспекты и фурией помчался домой, — ответил Ренар, ковыряя вилкой в собственной тарелке. — Сомневаюсь, что он успеет к началу лекции. Адриан понимающе кивнул и принялся за еду, стараясь не выдать собственного облегчения: ему по-прежнему было нелегко, когда все «шахматисты» собирались вместе, а потому, узнав, что Дениз приболела, а Анри уехала с отцом из города — куда, не знал никто из них, — он облегченно выдохнул, предвкушая спокойные и тихие будни на первом ряду. — Это что? Фасоль? — спросил Тео сидящего рядом Ренара. — Дай-ка мне немного. Он потянулся к чужой тарелке и, ловким движением подцепив пару фасолинок, отправил их к себе в рот. — А ты вообще-то не заразный? — съежился Ренар, рукой прикрывая от Тео тарелку. — С чего это? — Ангина редко передается воздушно-капельным путем, — вмешался Виктор, все то время мертвенно хранивший молчание. Он не спеша поедал вареные брокколи и как всегда был темнее тучи. Ренар злорадно хмыкнул: — Откуда я знаю. Мало ли, чем они там с Ден развлекаются, пока никого нет. — Заткнись, — огрызнулся Тео. — Ладно-ладно, дружище, не злись, — Ренар примирительно хлопнул его по плечу. — Вот, возьми еще кусочек. Тео залез к тому в тарелку и с удовольствием ухватил еще пару фасолинок. — Вы готовились к праву? — спросил Адриан. — Черт побери, нет! — воскликнул Ренар, вскинув руками в воздух. — Я в эти пылесборники даже не заглядывал, — он провел пальцем по обложке учебника, лежавшего на столе в стопке таких же толстых и невзрачных книг. — Кому это вообще надо? Вот скажи, ты что, не знаешь своих прав? Пособие для чайников, ей богу. — Ты вылетишь после первой же сессии, — безразлично отозвался Виктор. — Ну и вылечу! А может и нет. В любом случае есть дела поважнее, — Ренар вальяжно откинулся назад, мечтательно задрав голову к небу. — Я вот жду не дождусь, когда смогу надраться. — Кто бы сомневался, — буркнул Тео. — А ты нет? Зуб даю, считаешь дни до воскресенья! — Ренар ехидно покосился на Тео. — Кстати говоря, ты же придешь на посвящение, друг? — обратился он к Адриану. — Ты обещал, помнишь? — Ничего он тебе не обещал, — вмешался Виктор. — Адриан сразу сказал, что вряд ли пойдет. — Так когда это было! Мы тогда, считай, почти что не знакомы были. Сейчас то другое дело, правда, дружище? Адриан замялся. Все то время, что он проводил с «шахматистами», он упорно избегал темы «вступительной» вечеринки. Ренар то и дело будто невзначай упомянал о предстоящем торжестве, рассуждал, какой алкоголь лучше прикупить про запас («Ликер или сразу «Монблан»?») и какие будут закуски на праздничном столе. По его собственным убеждениям, все это несомненно должно было соблазнить Адриана и склонить-таки к «греху» — как шутливо выражался сам Ренар, — но в действительности все его разговоры лишь усиливали адриановы опасения на этот счет и сильнее обостряли врожденную тревожность, из-за чего из раза в раз сказать заветное «нет» становилось все сложнее. — Признаться, пьяные вечеринки не совсем по мне, — как можно мягче произнес Адриан. — К тому же экзамены на носу. — Да брось! Будет весело, обещаю, — беззаботно ответил Ренар. — Ты вообще слышал, у кого мы собираемся? У Клариссы Ришар! — он развел руками, словно его слова наверняка уж должны были всех потрясти. — У нее жутко богатый папаша, весь из себя. Не как у Анри, конечно, но все же. Один раз я был у нее на квартире, так это дворец, говорю тебе. Там окна выше, чем ваши колонны. — Кто такая эта Кларисса? — недоуменно спросил Адриан. — Девчонка из третьей группы, — ответил Тео. Ренар пренебрежительно фыркнул. — Девчонка, еще какая. Если ты хоть раз ее встретишь — не сможешь развидеть, — он отвел ладони от груди, обхватывая воображаемый бюст. — И все же я не смогу. Правда. — Ох, Адриан, хотя бы один разок позволь себе расслабиться, — взмолился Ренар. — Мы же знаем, как ты ночами горбишься над своими книжками. Всего один раз, и я отстану. — Прекрати. Ты действуешь на нервы, — гневно одернул его Виктор. — Тебя и так придется терпеть весь вечер. — Ты пойдешь? — удивленно спросил Адриан, оборачиваясь к нему. — Придется, — без особого энтузиазма ответил Виктор. — Кто еще будет выносить этого двухметрового болвана, когда он так налакается, что не сможет перебирать ступнями. — А вот и неправда. Я всегда отлично себя чувствую, особенно после выпивки, — горделиво сказал Ренар и снова обернулся к Адриану. — Адриан, дорогой, ради меня. Мы отлично проведем время. Адриан устало вздохнул. Ему искренне не хотелось расстраивать Ренара. Он знал, что тот с нетерпением ждал посвящения и давно распланировал, как проведет заветный вечер. И Адриан был обязательным пунктом в сюжете его идеального торжества. Но Адриан на дух не переносил шумные компании, шарахался от буйной толпы и на всех званых вечерах его отца, что нередко проходили в особняке Агрестов, держался как можно ближе к стене, пока отец встречал почетных гостей и взглядом окидывал комнату в поисках сына, чтобы представить его очередным звездным модельерам, редакторам модных журналов, состоятельным инфлюенсерам, что как цунами вваливались в их дом. «В этих людях твое будущее», — твердил отец, и Адриан подчинялся, смиренно пожимая руки, целуя запястья, улыбаясь и смеясь, а внутри хотел разлететься на атомы, взорваться прямо посреди моря гостей, так, чтобы его плоть, отделившись от скелета, свисала с хрустальных люстр и кровью измазывала белоснежные стены. Единственным условием, при котором Адриан мог почувствовать себя в безопасности, когда вокруг кипели толпы незнакомых тел, были его друзья. Он помнил, как однажды Алья по глупости затащила их всех на сомнительную вечеринку, что устраивали ее приятели из киноклуба, которая в действительности оказалась безудержной пьянкой синефилов-энтузиастов и их нарко-друзей, где всем им было до страшного неловко в их окружении. Но каким бы провальным не оказался тот вечер, Адриан не испытывал страха — ему было смешно от творившегося вокруг них абсурда, от одной мысли о том, как прилежных студентов престижного коллежа могло занести в такую помойку, и они хохотали все вместе, как дети, когда очередного чудака под кайфом крючило на танцполе, и он даже пригласил Маринетт на танец, когда заиграла знакомая песня, и они вдвоем подражали странным движениям людей вокруг, не переставая хихикать. Тем не менее, Алья и Нино любили подобные сборища, в тайне обожали оглушающий рев колонок и новые лица, и Маринетт с Адрианом приходилось их тоже любить. Потому что когда они были в компании друзей, все становилось приятным. За это он и любил «Франсуа Дюпон» — за ощущение близости, кровного родства, что он испытывал рядом с друзьями. И Адриан невыносимо скучал по тем эмоциям, по их прошлым посиделкам, шумным встречам, в особенности тогда, когда сидел в одиночестве под тусклым светом настольной лампы, склонившись над книгой, и в голове его проносились айсберги. — В это воскресенье? — спросил он, и Ренар тут же воспрял. — Я знал, что ты не подведешь! — воскликнул он и потянулся через весь стол, чтобы потрепать Адриана по голове. — Он еще не согласился, дубина, — проворчал Виктор. — Да брось ты! Лучше дай закурить.

***

Когда Адриана не бывает дома, Феликс все чаще выбирается на прогулки. Обычно он поднимается по Монж, огибает сквер Поля-Ланжевена и доходит вплоть до перекрестка де л’Одеон, а оттуда начинает собственное исследование — бродит по неизвестным улочкам, огибает целые кварталы, пока ноги не заноют или пока окончательно не стемнеет. Но даже тогда он не направляется домой — Феликс сворачивает на любой знакомый проспект, оттуда чуть ниже, чуть дальше, и он оказывается у Сорбонны. Почему любую прогулку, вне зависимости от того, куда он свернет и где окажется по итогу, он оканчивает у величественных стен богословского коллежа, не знал и он сам. Но так выходило из раза в раз, и со временем сам Феликс перестал удивляться подобному стечению обстоятельств. Он видел в том определенный фатализм, словно сами предначертания судьбы заводят его туда. И Феликс садится на борт бьющего из земли фонтана, что встречает стройный фасад, — остывший камень, чей холод ощущается даже через подкладку пальто — и наслаждается видом. В такие моменты он неизбежно думает об Адриане, о том, как проходят его студенческие дни. А еще размышляет о прошлом: порой ему кажется, что в Лондон его занесло совершенно случайно. Обучаться он должен был здесь, в этих белокаменных стенах, овеянных стариной. Где, если не там, должна была пройти его юность? Возможно, учись он в Сорбонне, жизнь обернулась бы совсем по-другому. Он думал о том, как его занесло в это место. И под местом он подразумевал не только квартиру на Монж, Латинский квартал, пресловутый Париж. Местом было все, что его окружало, и что окутывало внутри. Дни тянулись невыносимо медленно, когда он был один, и это одиночество его поглощало. С каких пор он начал бояться одиночества? Начал думать о старости, о том, что когда-то станет дряхлым уродливым стариком, о котором никто и не вздумает позаботиться? Виноваты ли в том его отец, его мать, его детство? Виноваты ли годы студенчества, его карьера, опыт? Виноват ли Роланд Вэйн? Он долгие годы отучивал себя винить его в произошедшем. Наверное, он не умел любить и до встречи с ним. Встреча с Роландом ничего не поменяла, было плохо и до него. Он просто не умеет любить, не предназначен для этого чувства. Его назначение в другом. И пусть это означает нескончаемое одиночество, запертые замки, невозможность открыться. Ему хорошо одному. Всегда было. Испытывал ли он и раньше отвращение от секса? Наверное, да, просто сам этого не сознавал. Глухие хлопки влажных тел, надрывные звуки. Все это просто не может привлекать. И все же он испытывал физическое влечение, нуждался в удовлетворении этой потребности. Нуждался ли? Было ли это привито ему с юношества, знал ли он о том, что секс должен доставлять удовольствие до того, как ему это внушили? Наверное, знал. Просто не мог понять, так же, как не мог понять многого другого. Но ведь когда-то все было не так. Всегда ли в момент близости он не мог позволить себе закрыть глаза, потому что иначе в сознании возникало его лицо? Привкус зловонного «Честерфилда», от которого он не мог избавиться до сих пор — просто не был способен пристраститься к другим сигаретам, как долго не пытался. — Ты знал, что их курил Бродский? — спросил Роланд Вэйн, протягивая ему сигарету. — Я не курю. — Правда? Все мы когда-то умрем, так что же, лишать себя удовольствия? — По мне, так это сплошная мерзость. — А ты пробовал? Смотри. Он вынул из кармана зажигалку, чиркнул кресалом и поднес к сигарете, зажатой в губах. Сделав долгую затяжку, он вновь протянул ему уже зажженную сигарету. — Всего раз. Он держал сигарету возле своих губ, и Феликс склонился, затягиваясь с его рук. Он не закашлялся, а молча втянул дым, потому что пробовал курить и до этого, и это никогда не доставляло ему удовольствия. Горящая сигарета осветила чужое лицо, и Феликс невольно поднял взгляд, оказавшись так близко. Глаза Роланда светились в темноте и изучали его со странным выражением, доселе ему неизвестным. И хотя привкус сигарет по-прежнему был отвратным и жег горло, его спина покрылась мурашками. Феликс почувствовал удовольствие. Когда он ощущал, что тело изнемогало от усталости, то все же сворачивал по направлению к дому. Там он падал на диван и закуривал сигарету. Глубина потолка, до которого оставалось не меньше трех метров, успокаивала. К тому времени Адриан давно был в своей комнате — лежал в кровати или притворялся, что спит, — и Феликс оставался в своем распоряжении. С момента их встречи с Маринетт прошло три дня. Он не говорил с Адрианом, хотя порывался не раз. Обещание, данное Маринетт, изматывало, но сам для себя Феликс обязался его исполнить. Его трогала боязливая робость, с которой она говорила об Адриане. «Меня словно отрезали от общества, понимаешь?», — вспоминал он ее слова и думал, не стал ли тому прямой причиной. Его настораживало странное чувство сопричастности, что он ощущал, когда дело казалось Адриана и Маринетт. Порой ему казалось, что он напрасно вмешивался в отношения двоих. Он был не более, чем палкой в колесе, бременем, давившим на их плечи. Его не должны волновать дела юных сердец, трепетно бьющихся навстречу друг другу. Но Маринетт сама просила его прийти, не так ли? Не должен ли он оказаться с ними в последний раз? Эмпатия, что просыпалась в нем в присутствии Маринетт, не давала ему покоя. Отчего он так о ней беспокоился? То, что он ощущал, нельзя было назвать простым влечением, и все же Феликса тянуло к ней. Ему нравилось находиться рядом, наблюдать за ней еще с самой первой встречи: смотреть, как она заправляет за уши отросшие волосы, как неловко теребит рукав свитера. Он подмечает каждую мелочь в ее присутствии, каждый невольно брошенный взгляд. Ведь порой в жизни встречаются люди, излучающие неведомое притяжение. Противоречивое, тревожащее, сосущее под ложечкой. Может, судьба вновь пыталась его реанимировать? Что, если он не так безнадежен? И все же Феликс гадал, чувствовал бы он то же, если бы между ними не было Адриана? Порой ему казалось, что он смотрит на нее его глазами. С обожанием, адриановым нежным трепетом. Адриан, Адриан, Адриан. Где же за всем этим скрывался сам Феликс? В четверг он снова пытается приняться за работу. Накануне ему звонит заказчик, они уточняют внутреннюю отделку стен, выбирают дерево для паркета. Это придает ему некоторый импульс: дедлайн назначен на конец января, и с темпом, с каким он принимается за работу, это предвещает недели бессонных ночей. В этот раз все идет неплохо: Феликс погружается в работу, пересматривает собственные планировки, корректирует чертежи. Порой ему кажется, что все происходит, как раньше, но ровно до тех пор, пока что-то не стопорится, не сходится, как было запланировано, и он впадает в ступор. Он все надеется, что с новым днем в нем проснутся силы, он наконец войдет в «ресурсное состояние», перестанет избегать неизбежного и примется за работу с запалом, присущем молодым и зеленым, работающим первый год на свою первую, ничтожно маленькую зарплату, но настолько горящим делом, что любое стороннее и не касающееся непосредственно работы относится к неважному и незначительному. Но из раза в раз все было по-старому, и самому Феликсу порой надоедало себя обманывать. Он ждал какого-то наваждения, какого-то толчка, что дал бы второе дыхание ему и его рабочей деятельности, но такового все никак не попадалось под руку, и Феликсу начинало казаться, что сам он должен пойти на самые радикальные перемены, дабы вручную дать себе тот злосчастный пинок под зад. Как девочка-подросток искренне верит в то, что с перестановки в комнате начнется новая жизнь, так Феликс верил, что новая техника, рабочая локация, новые знакомства и в конце концов развлечения предадут ему сил двигаться дальше. Но вместо того сутками напролет он безвылазно сидел дома и все чаще думал о том, чтобы отказаться от взятого проекта, пока еще не поздно. Он не справлялся и прекрасно это сознавал. Как бы сильно сознавать этого не хотелось. Он отбрасывает работу ровно в тот момент, когда в коридоре слышится скрежет. В квартиру входит Адриан в измокшей до нитки куртке — снаружи градом льет ливень, и вид из окон преображается в непреодолимую водную завесу. В руках он сжимает бумажный пакет, такой же мокрый, как и одежда на Адриане. Феликс настораживается: когда Адриан проходит внутрь, он кладет пакет на кофейный столик, и внутри лежат круассаны. Он гадает, были ли они из пекарни отца Маринетт — заходил ли туда Адриан в попытке застать ее там. Адриан поднимается на второй этаж и спускается в сухой сменной одежде. Мокрые вещи он бросает в сушилку, в квартире раздается монотонное механическое гудение. — Я взял немного выпечки, — говорит Адриан и падает на диван рядом с ним. — Угощайся. Феликс удивлен — его внезапной любезности, тому, что он без какой либо скованности садится вблизи. Но Адриан вынимает из пакета круассан, и Феликс повторяет за ним — тот остыл, но все равно испускает приятный аромат свежей выпечки. — Наверное, их стоило разогреть, — вслух размышляет Адриан, откусывая кусочек, и из круассана вытекает шоколадная начинка. — И так вкусно, — говорит Феликс. — Спасибо. В ответ Адриан лишь улыбается. Феликсу вмиг становится неловко оттого, с каким теплом к нему обращаются. Он гадает, стоит ли начать тот разговор, который он откладывал всю неделю, и все же решается, ведь воскресенье уже на носу. — На днях я встречался с Маринетт, — начинает он и видит, как в то же мгновение Адриану становится не по себе. — Она приглашает нас на концерт. Говорит, ее друг будет играть в местном баре в это воскресенье. Краем глаза он видит, как Адриан съеживается под грузом его слов — его словно окутывает тошнота, это заметно непроизвольным взглядом. Феликс старается не наседать, говорит предельно расслабленно. Он понимает, что Адриану нелегко — если по реакции Маринетт можно судить, насколько болезненной эта тема является для них обоих. — Ты виделся с Маринетт? — смятенно произносит Адриан спустя время. — Я пригласил ее на обед. — И она согласилась? — слышно, как с каждым словом Адриану все меньше верится в происходящее. Феликсу не хочется упоминать, что сама Маринетт первой проявила инициативу — пригласила его на концерт короткой смс, хотя за ней и скрывался совсем иной смысл. Поэтому он врет, пытаясь избежать грустной правды, хотя и разбавляет ложь клочками действительности. — Мы не виделись с тех самых пор, когда она ночевала у нас, — поясняет он. — Мне хотелось ее проведать. — Что ж, и вы решили пообедать. — Мы встретились в кафе. — И… как она? — растерянно спрашивает Адриан. Феликс видит, как внутри он словно ведет изнурительную борьбу между истинными, «неправильными» чувствами и тем, что должен сказать, а оттого говорит подчеркнуто медленно, удивленно. — Все в порядке, — отвечает он и видит, как это вмиг сшибает Адриана с ног. Конечно, Феликс говорит неправду — навряд ли то, какой предстала перед ним Маринетт в тот день, можно назвать «нормой», и все же, видя реакцию Адриана, думает о том, не стоило ли ему выдать правду. — Это… замечательно, — сдавленно произносит Адриан, и его лицо омрачает измученная улыбка. — Ты свободен в это воскресенье? — он видит озадаченность Адриана и напоминает тому, терпеливо и внятно, словно говорит с глубоко травмированным человеком. — Маринетт пригласила нас на концерт ее друга. В это воскресенье. — Это Лука? — Феликс не понимает, о чем он, и Адриан повторяет: — Лука играет в это воскресенье? — Признаться, я не уточнял. Ты можешь спросить у нее сам. Адриан теряется. Он словно не понимает значения его слов, путается в их обманчивой простоте. — Но я… Я уже пообещал друзьям, что встречусь с ними, — беспомощно отвечает он. — Я не могу. — Маринетт будет очень рада видеть тебя там, — упрашивающие произносит Феликс. — Она горячо просила, чтобы я передал ее приглашение. — Но почему Маринетт не пригласила меня сама? — сокрушенно допытывается Адриан. — Думаю, она хотела, — Феликс отчаянно ищет ей оправдания, тщательно подбирая слова и украдкой наблюдая за адриановой реакцией. — Просто моя встреча застала ее врасплох и, должно быть, она посчитала, что так будет удобнее. — И все же я не понимаю… — Адриан склоняется к коленям и сжимает голову руками. — Все это так… неправильно. — Мне кажется, вам стоит поговорить. Тщательно обсудить все друг с другом. — Но как я… — Адриан изо всех сил пытается связать между собой слова, борется с внутренним демоном. — Она ведь даже не отвечает на мои сообщения! — Маринетт очень ждет встречи с тобой, — мягко произносит Феликс. — Ты важен ей, Адриан. В тот момент ему хочется сжать Адриана в объятиях — невыносимо наблюдать за ним таким. И все же он не смеет, не может преодолеть себя даже сейчас, когда сидит совсем рядом, стоит лишь дотянуться рукой. Адриан продолжает сверлить взглядом пол, его смятение заполняет собой все пространство, гудит, как рой пчел. Отчего-то ему невыносимо тяжело, и это так напоминает Маринетт, что, скованная страхом, сидела перед ним несколько дней тому назад. — Мне нужно подумать, — лишь произносит он спустя время и наконец разжимает голову, встает в направлении лестницы. — Спасибо, что передал мне приглашение. — De rien, — отвечает Феликс, и Адриан уходит. Некоторое время он сидит в тишине. Самому ему отчего-то невыносимо больно. Ему сжимает грудную клетку, и сигаретный дым не помогает заглушить ту тревогу. — Ты уходишь? — спрашивает он и невольно подается вперед, цепляет рукой прикроватную тумбу. — Мне нужно подумать, — отвечает Роланд Вэйн и скрывается за дверью.

***

Три дня проходят, как в тумане. Все чаще в свободное время Адриан бродит по кампусу: его успокаивает вид белокаменных стен, античных лепнин на старинном фасаде, колонн, утопающих в поднебесье. Он вновь и вновь вчитывается в вырезанную над главным входом надпись, словно огнем выжженную на нестареющих станах. «Liberté. Égalité. Fraternité, — повторяет он в голове. — Свобода. Равенство. Братство». — Что-то случилось? — спрашивает за обедом Дениз, и Адриан, словно опомнившись ото сна, обращает на нее растерянный взгляд моргающих глаз. — Выглядишь озадаченным. — Все в порядке, — отвечает он и вновь оборачивается к полной еды тарелке. — Будешь доедать? — спрашивает Теодор, сидящий напротив. Адриан открывает рот, хочет что-то ответить, но его опережает Дениз: — Отстань от него, — рявкает она. — Возьми мою. Тео пожимает плечами, тянется вилкой к ее тарелке. Айсберги все чаще посещают его по ночам. Теперь, стоит лишь закрыть глаза, как слух застилает монотонный шум трескающихся льдин, холодных, глубоких, тонущих. Словно ненасытные гиены, он преследует его повсюду, оглушает, дезориентирует, подавляет. Но в подобных приходах Адриан находит утешение: когда он слышит шум, улетучиваются все мысли. Его голова пуста, как наполненный воздухом бумажный пакет, и приходит покой. Немой покой мертвеца, словно он остывший труп, окутанный холодом пустого морга. В субботу у Адриана четыре лекции, а потому весь вечер он отсыпается от накатившей усталости, отчего воскресенье наступает незаметно. Накануне Ренар подбадривает его красочными подробностями предстоящего вечера: «Шато Лагранж, ты можешь в это поверить?», «Кларисса пригласила Одет Дюмон! Ну, ту самую, четвертый размер», «О боги, Дениз наденет платье…». Адриан читает все сообщения и не перестает поражаться тому, как в одном человеке может вмещаться столько восторженности. Ренар восхищался всему и везде, и порой эта детская изумленность передавалась и Адриану, так что тот словно начинал видеть мир другими глазами. Его грела мысль о том, что своим согласием прийти на вечер посвящения он доставлял Ренару столько радости. Именно за эту мысль он держался, когда хотелось все забыть, нарушить данные обещания и скрыться вдали от чужих взглядов — где-то в лесу, густом и пугающем, или на дне океана. Там его точно никто не найдет. Воскресным утром он будит себя через силу. Ведет внутренний монолог с самим собой, с той его частью, что так упорно не желает открывать глаза, потому что, кажется, лучше самого Адриана знает, что грядущий день не принесет с собой ничего утешающего. Но Адриан поднимается с постели — удивительно рано для него самого — и начинает утреннюю рутину. В определенный момент ему придется спуститься на первый этаж, он понимает это, и Феликс будет там. Поэтому он запирается в ванной чуть ли не на час, и горячие струи обжигают его спину докрасна, словно он раскаленный кусок стали на ковочном столе, пока жаркий пар не начинает спирать легкие и он не ощущает тошноту. Когда-то давно, во время одного из телефонных разговоров с Амели, которые они периодически вели незадолго после смерти матери, Амели упомянула — будто невзначай, так легко и незадачливо, словно говорила о погоде, — что ему следует пообщаться с психотерапевтом. Это поможет легче справиться с потерей, уверяла она, но Адриана тут же окутал необъяснимый гнев, тревожное чувство отторжения. Долгие годы ему казалось, что, если он будет видеться со специалистом, это будет означать его неопровержимую ненормальность, будто он не такой, как все, и ему нужна помощь. Адриан боялся мыслей о том, что он не здоров — ощущение обособленности от общества, будто он чужак, отщепенец, а не его полноценный член, пугало до дрожи. Теперь же, по прошествии многих лет, Адриан сознавал, что предложение Амели не было таким уж безосновательным. Он по-прежнему сторонился любых мыслей о собственных отклонениях, и все же понимал, что нуждается в помощи. Теперь ему лишь хотелось хоть как-то заглушить то неусыпное чувство тоски, гложащее уныние, что притупляло эмоции и мешало существовать «обычным», счастливым человеком. Спустившись на первый этаж, он тут же заметил Феликса. Тот сидел за барной стойкой, так что его силуэт просматривался через широкую арку, ведущую из кухни в гостиную. В одной руке он сжимал айпад — читал новостную сводку, догадался Адриан, — в другой — чашку свежесваренного кофе, так что его аромат распространился по всему этажу вплоть до самой лестницы. Адриан молча прошел на кухню, поставил закипать чайник. — Доброе утро, — сказал Феликс, оторвавшись от чтения. — Доброе, — ответил Адриан. Он обратил свой взгляд на Феликса и впервые заметил, как тот сиял. На нем не был надет его привычный домашний свитер, напротив, Феликс выглядел так, будто совсем недавно вернулся с деловой встречи: выглаженная рубашка, из-под которой выглядывал белый ворот футболки, вельветовые брюки, аккуратно уложенные волосы. Адриан тут же ощутил прилив противоречивого отвращения — Феликс улыбался, и ему собственными руками захотелось содрать с его лица то самодовольство, что словно в противовес его подавленности кричало о том, чему Феликс был так рад. — Сегодня воскресенье, — напомнил он, словно прочитав мысли Адриана. — Помнишь? — Да, — коротко ответил Адриан и подумал, как же о таком можно забыть. — Ты… думал о том, о чем мы говорили ранее? — неуверенно подбирая слова спросил Феликс. «Думал о Маринетт, о ее приглашении, бесконечном молчании», — мысленно перефразировал его Адриан и усмехнулся тому, как нелепо звучали феликсовы слова, как неуклюже он пытался узнать о том, что, по его собственному мнению, должно было глубоко его тронуть. Конечно, Адриан думал. Иногда ему казалось, что это было всем, о чем он в принципе мог размышлять в последнее время. Порой против собственной воли. Мысли о приглашении Маринетт не давали ему покоя. Когда он услышал слова Феликса, то не до конца смог поверить в их правдивость. В действительности ли сама Маринетт передала через него свое предложение? И почему через Феликса? Адриан искренне не мог понять ее намерений. Сперва она необъяснимым образом от него отдалилась, ограничила какой-либо контакт без видимой на то причины, а теперь возвращалась… подобным образом? Пыталась ли Маринетт так себя реанимировать, вымолить его прощения или же до сих пор остерегалась общения с ним? Адриан невыносимо скучал по ней, ему ужасно не хватало их встреч, ее глаз, невесомых прикосновений. Но он не мог перебороть ту первобытную злость, что просыпалась в нем с мыслями о ее поступке. Впервые в жизни он злился… на Маринетт? Никогда до этого он даже представить не мог подобного исхода событий. И все же даже теперь он размышлял о том, были ли его чувства обычным гневом или же затаенной обидой. Ведь то, что он ощущал, скорее напоминало раздирающую грудь тоску, жгучую досаду, нежели злость или ненависть. И все же, как бы задет он ни был, Адриан не мог позволить себе обидеть Маринетт. Его угнетала одна мысль о том, что он может доставить ей дискомфорт. Ведь то по-прежнему была Маринетт, его Маринетт, и, если верить словам Феликса, она так же нуждалась в нем все то время, как и он в ней. Все было давно решено за него. — Я приду, — сказал Адриан, и Феликс мгновенно воспрял. — Но я уже пообещал друзьям, что проведу с ними вечер, поэтому не смогу придти к самому началу. — Думаю, Маринетт простит тебе часовую задержку, — усмехнувшись, произнес Феликс. — Я уточню точный адрес и отправлю тебе. Концерт начинается в семь. Адриан кивнул, по-прежнему не разделяя феликсова веселья, и ушел в свою комнату, напрочь позабыв о нагретом чайнике. До семи оставалось как минимум десять часов, и он не знал, как провести оставшееся время. Лежащий на кровати телефон завибрировал, и Адриан прочитал пришедшее сообщение: «Эй, друг, как настрой? — писал Ренар. — Зайти за тобой в шесть?» Адриан поглядел в экран телефона, оделся и вышел из дома, гулко захлопнув за собой дверь.