09.01 — 11.01
19 ноября 2023 г., 23:30
Первый рабочий вторник в году начинается с неприятного осознания: надо что-то срочно выдумывать. Антону правда хочется сказать, что план того, как можно уломать ещё несколько одиннадцатиклассников на танец, существует как таковой, и он будет реализован в скором времени, только вот его хотелки в этой жизни не учитываются.
От одной мысли, что надо либо в частном порядке, либо одномоментно поговорить с собственным классом, у Тяночкина подкашиваются коленки. Беседовать с каждым лично как-то абсолютно не комильфо: посыл в далёкие края с идеей фикс под ручку обеспечен. Выступление перед всеми разом, по сути, оптимальный вариант с точки зрения времени, но Антон готов поклясться, что сдохнет со страху, как только встанет у доски лицом к народу. Перед Алиной и Яной во время длинного перерыва и впрямь клянётся.
— Ну не могу я! — чеканит слоги он, едва ли не ударяясь с размаху головой о парту. — Вот просто физически! Я скорее в обморок упаду, чем мысль донесу, понимаете?
Практически никого в классе нет: группа девчонок у первых парт, болтающая о чём-то своём и совершенно незаинтересованная в отчаянии Тяночкина, и парень с третьего ряда, лежащий на парте, воткнув оба наушника в уши. Остальные убежали в столовую. У Антона, обычно проводящего это время в компании домашних бутербродов и разговоров с Алиной, сегодня от нервов аппетит пропал начисто.
— Ты так говоришь, будто тебя после общения с нашими ждёт трибунал. — Чайкина, украдкой глянув на проигнорированные шоколадные конфеты и мандарин напротив друга, любезно предложенные ему, слегка дёргает носом.
Бесконтрольной паники в Антоне ни ей, ни подруге распознать не удаётся, но явное напряжение присутствует в таком размере, что создаётся впечатление присутствия ещё одного человека около их парты. Давит, почему-то, не только на ответственного за привлечение народа, но и на девчонок. Краем сознания Тяночкин это понимает. Даже стыдится того, как портит общую атмосферу. Сейчас, наверное, в самый раз рассказывать про интересные события с каникул, а не его нытьё выслушивать. Увы, сделать ничего с собой не может: чем больше пытается найти себе утешение, тем глубже погружается в накручивание себя. Печальное зрелище.
— Можешь потренироваться на моём классе, — несмело предлагает Яна, вполне осознавая, что разницы, так-то, ноль. Тем не менее, крутит так, чтоб звучало позаманчивее: — Знаешь, ну, перед незнакомцами выступать полегче, да и посмотришь, как они отреагируют. Тебе в любом случае нужно и у них спрашивать.
— Ага, а главный «незнакомец» — вот то лохматое недоразумение с предпоследних парт? — Антон выгибает бровь, хмыкая. Идея неплохая, только вот к нему идти он точно желанием не горит.
— А ты и не его танцевать зазываешь, — подмечает Алина, передавая дольку от своего мандарина подруге за хорошую мысль. — Почему нет?
— К тому же, там, вроде, несколько человек внезапно осознали, что хотят тоже участвовать, — внезапно вспоминает девушка из «Б», поднося кусочек к свету, чтобы проверить на наличие косточек. — Они будут рады. Вдруг у вас тоже так?
— Не знаю, — смятение в Антоне прослеживается до ужаса чётко. Однако альтернатив он, со всей своей-то фантазией, предложить не может.
Выбор между теми, с кем ещё нужно учиться какое-то время, и теми, кто может разнести молву по всей параллели и высмеять изощрённым, неизвестным, пока что, способом. Вариативность, конечно, на уровне.
Он бросает неловкий взгляд на группу хохочущих девушек, глубоко увлечённых своим разговором, на разлёгшегося на парте одноклассника в наушниках. Мимолётно смотрит на пустые парты с учебниками, тетрадями и сумками. Представляет, как все эти разные люди будут пристально смотреть на него, слушая каждую реплику, между делом шушукаясь, посмеиваясь, перебивая громкими вопросами. Может, наверное, даже предугадать, кто и что может сморозить и чем задеть. Не сомневается, что паника накатит, стоит остальным обратить внимание на него, что начнёт сдавливать горло, давить на корень языка, заставит слова перемешаться так, что не поймёт сбивчивую речь никто.
Выступление в «Б» рисуется не таким ярким и хаотичным. Нервным, но не смертельным. Может, Собакин поулыбается кривым формулировкам и неточности мысли, а затем в лицо выскажет, что он нашёл нелепым в словах Тяночкина. Может, кто-то ещё из школы танцев постебёт с хлопком по плечу за совсем уж нелепую фразочку. Может, будет неловко под то ли подбадривающими, то ли жалостливыми взглядами Вари и Яны. В целом, пожалуй, сценарии ситуаций, которые можно будет потом вспомнить перед сном, сжимаясь от стыда в клубок, в его голове исчерпаны.
Надеяться на удачу страшно. Непривычно.
— Когда к вам можно прийти?
И всё равно Антон полагается на неё. Чужие недоумённые или насмешливые лица в памяти отпечатаются не так сильно. Верит он в это как-то чересчур рьяно.
— О, прикиньте, физик-то наконец заболел! — Яна, во время тишины у их парты превращавшая фантик от конфет в гармошку, внезапно оживляется от воспоминания о такой светлой новости. Под облегчённое «Слава тебе, Господи» Чайкиной продолжает: — Четвёртый и пятый послезавтра — просто окна. У вас там что?
— Физкультура у парней на четвёртом, — подсказывает уже успевшая запомнить новое расписание Алина, всё ещё улыбающаяся мысли об отмене последних двух уроков в пятницу. — Вот и сходишь. С химии тебя, ясное дело, хрен кто отпустит.
— Понятное дело, — безрадостно вздыхает Тяночкин, записывая в заметки напоминание. — Значит, сегодня-завтра что-то придумаю с речью, а в четверг уже посмотрим, чем дело кончится.
— За Антонову смелость! — в шутку поднимает бутылку с водой девушка из параллели.
— За смелость, — с ней таким же «бокалом» чокается Алина.
Смеяться или плакать — не понятно.
* * *
— Ты к ним что, с рефератом намылился идти? Алинин видеозвонок начинается вечером следующего дня не с обыкновенного «приветики» или ора её братца, а со вполне актуального вопроса. Был ещё вариант «Ты что, с ума сошёл?», но она либо сочла его некультурным, либо и так знала ответ. — Я просто много расписал, — поясняет Тяночкин, пролистывая пятистраничное нескладное нечто на экране своего компьютера. — Повыделял себе жирным шрифтом часть, чтобы не забыть важное. — Тебя так долго никто слушать не станет, — твёрдо заявляет Чайкина, открыв документ с названием, написанным, наверное, лапами Гречки, — бессмысленным и нечитабельным. — А я так много и не стану рассказывать. Я по большей части эту хренотень для себя сделал, чтобы прорепетировать. Что-то в любом случае отсеется. Подруга вздыхает, начиная водить курсором по строкам с тавтологиями и опечатками, выделяя красной заливкой самые режущие глаза ошибки и оранжевой — неприятные, но не такие нелепые. Текст сырой, обрывистый, и если выступление будет таким же, больше людей танцевать не станет. Может, даже уже согласившиеся махнут ручкой и уйдут восвояси. — Дельные мысли есть, — отмечает девушка, выискивая слова, которые не обидят Антона. — Но они теряются во всём том мусоре, который есть кроме них. Ты же сейчас сам заучишь кто его знает что, Тош, а потом сам же в словах запутаешься, что уж там «Б». Записи сумбурны. Идеи бегут вперёд, не дожидаются, пока все необходимые конкретные слова придут в голову, сложатся в милозвучные предложения, которые разобьются на логичные абзацы. Реализацию едва ли находят — так было всегда, с самого детства. Ему есть много что сказать, и слов Тяночкин в заметках не жалеет, но в том и заключается проблема. Теперь, как и всегда, разбираться с этим творчеством выйдет дольше, чем его создавать. Превращать порыв мысли в действие или хотя бы более отлаженный план всегда сложнее. — Справедливо, — после ещё пары ремарок о недочётах признаёт юноша, устало кладя голову на сложенные на столе руки. В его программе листы всё такие же белоснежные, в то время как экран Алины является прямо-таки демонстрацией шаблона с наглядным объяснением, как делать не надо. Ему-то всё предельно понятно даже среди этих спутанных букв и обрывающихся на трети фразах. Пока староста выделяет неугодное, внутри роится столько продолжений написанному, что в любой момент его просто разорвёт от негодования, но, вновь-таки, всё перечёркивается одним-единственным «справедливо» его голосом. Потому что это так. Алина критикует не назло, а во благо. Остаётся только прислушиваться к замечаниям и объяснять, что он хотел сказать в том или ином абзаце. Работа в тот вечер, начинавшийся как лёгкий и непринуждённый, кипит полным ходом. Текст претерпевает кардинальные изменения, меняется раз, другой, третий, пока не получает «Ну вот, другое дело!» от самопровозглашённого куратора. Звонок завершается через два с половиной часа, когда измученный Антон сохраняет изменённый до неузнаваемости файл и отправляет Алине для печати. Силы давно исчерпаны, мозг осел внутри черепушки конденсатом, и единственное, на что хватает Тяночкина уже в десять вечера — падение в кровать.* * *
Во время перерыва перед четвёртым уроком его трясёт так нещадно, что даже обычно безразличные ко всему вокруг пацаны спрашивают, всё ли в порядке. Алина на эти акты недоумённой любезности машет в сторону, мол, валите, с шатким уважением в голосе заявляя, что ситуация под контролем. Антон, превративший распечатку своего плана монолога в хлипкий клочок бумаги, смятый и развёрнутый раз десять, едва ли не орёт «Хьюстон, у нас ебать какие проблемы и никакого контроля!» во всю глотку, пытаясь сконцентрироваться в первую очередь на том, как бы превратить своё дыхание во что-то менее похожее на приступ астмы. Увы, изворотливый ум ничего, кроме навязчивой тревоги, не посещает. Такое бывало раньше. Не слишком часто: в основном за ночь до очень крупных, важных конкурсов. Крыло так, что соседи по номеру порывались позвать старших, если это происходило не дома, или что мать хваталась за сердце, не зная, кому вызывать скорую: себе или сыну. До трагедии ни разу не дошло, хотя каждый раз казалось, что до неё рукой подать. Трясся, едва ли не в конвульсиях бился, иногда рыдал, пару раз доходило до рвоты. После импровизированного концерта вырубался, а наутро еле в глаза окружающим смотрел. Сейчас только этого, ещё и в столь простой обстановке, и не хватает, ей-богу. Холодная вода из протянутой Чайкиной бутылки немного отрезвляет. Мир хотя бы прекращает гудеть, а дыхание становится контролировать легче. Головокружение постепенно уходит. — Всё хорошо? — Алина хмурится, наверное, собственному нелепому вопросу. Не может же он настолько плохо выглядеть. — Пойдёт. Он поднимается со стула как раз по звонку и выходит из кабинета вместе с переодетыми в спортивную форму одноклассниками. Те идут прямо по коридору, в то время как Тяночкин перебирает ногами по ступеням, пытаясь сдержать накатившие нервы. Сцена манила и пугала. Никогда не привлекала возможность внимания ото всех к нему одному — в группе выступать было проще. Манил шанс стать частью чего-то очаровательно завораживающего, слиться воедино с моментом и его участниками. Сцена была новым миром, сказочным и слегка неправдоподобным, совершенно недолговечным, но в котором могло произойти всё, что угодно. Быть маленькой шестерёнкой внутри этого действа, кружить партнёршу, успевать за всеми было приятно и важно. В одиночестве же сцена становилась мрачными дебрями, где нельзя было спрятаться за чужой спиной, скрыть свои мелкие недостатки и спасти положение благодаря кому-то. Когда все взгляды на тебе, нет права на ошибку. А Антон себе его всегда выкраивал. Заикался, путался, запинался, нарушал что-либо. Позорился. Он и сейчас идёт позориться. За дверью слышен слабый гул, практически незаметный, если пройти мимо, не вслушиваясь. Антон расправляет свой листик с доводами, вдыхает полной грудью, пытаясь через выдох выгнать что-то непередаваемо навязчивое из тела, после чего дёргает ручку вниз и тянет дверь на себя. Все присутствующие мигом замолкают и смотрят на него с удивлением — наверно, в первую очередь предполагая, что заменять какой-то педагог пришёл. А нет, всё куда проще: обычный одногодка с осоловелым взглядом, не решающийся пройти внутрь кабинета. — О, Тоха! — восклицает сидящая за первой партой Варя, замахав обеими ладонями до хруста в запястьях сильно. — Кого я вижу, — подхватывает Яна, работающая с ноутбуком за учительским столом. С дружелюбием — возможно, даже слишком большим для их взаимоотношений, — откликаются и те, кого Антон помнит ещё с танцев. Саша в конце класса молча глубоко кивает, не рассыпаясь в восторгах. Хоть что-то в этой жизни стабильно. Тяночкин с трудом улыбается, как-то робко и не всем слышно здоровается, после чего подходит к здешней старосте и её подружке. Все вновь увлечены чем-то своим. Никому не интересно, зачем пришёл парень из параллели. Ни разу не обидно — наоборот, без этого давления взглядов становится чуть легче. — Ну что, как успехи со сценарием? — с явным подтруниванием в голосе интересуется Варя, нарочито театрально выгибаясь навстречу к гостю. Всё-то уже знает. — Пришёл же, значит имеются. Говорит Антон одно, но по его виду можно подумать абсолютно другое. Окружающий балаган удручает. Если речь не зацепит с первых слов, хрен кто слушать станет. Перебьют, засмеют. Размажут по этому подранному линолеуму и разтрезвонят всему району. Всё, как рисовало пару дней назад воображение. Нынешняя ситуация будто бы вырезана по трафарету его фантазий. — Тогда начнём? — Яна выдвигает немного расшатанный стул, тем самым намекая оратору либо сесть рядом, либо залезть на него, чтобы было как в детстве на Новый год со стишками. Выбор падает на первый вариант. Хотя эффективнее, наверное, был бы второй. — С Богом, — напутствует Варя, наспех и в шутку перекрещивая переживающего атеиста. Тот с лёгкой благодарностью усмехается. — Дай с мыслями соберусь, — просит напоследок парень, глазами пробежавшись по заметкам. — Раз-два-три-четыре-пять, — выпаливает, глотая слоги, уставшая от нескончаемо тянущейся резины староста. Тоша такому обратному отсчёту и удивляется, и пугается. Но не сильнее, чем следующему её заявлению. — Так, народ! — громко разносится по кабинету — так, что одиннадцатиклассники искренне вздрагивают. Видимо, не так часто случается услышать ор этой девушки. Где-то с третьего ряда раздаётся «Ебать, чё так пугать-то?!» — Закройте рты минут на пять где-то! Антон пришёл поговорить по поводу одного нюанса на последний звонок. С вас не убудет. — Яна поворачивается обратно к звезде ближайшего времени и, улыбаясь, вновь тихим, мягким голосом передаёт ему слово. — Давай, уламывай. Уламывай. Лучше и не скажешь. Ощущение, словно его только что попытались заранее выгородить и защитить, лезет под кожу, скручивает мышцы. Стоило лишь дать сигнал, позволяющий приступать, как из головы напрочь вылетело всё, что должно было быть сказано. Порядок спутан, вновь вспоминаются только те выброшенные за ненадобностью и корявостью абзацы, за которые даже самому теперь стыдно. Буквы, расползшиеся по бумажке, не помогают. Что-то хватает за горло. Но нужно начать. Алина предупреждала, что старт — самый сложный процесс в работе. И поспорить с этим нельзя. — В общем, есть одна идейка, для которой нужно довольно много людей. Говорит он едва ли в половину громкости Яны. Нет нужды вещать криком, но последним партам может и не слышно — если там сидящие вообще хоть на долю заинтересованы в танце. Пара девчонок, проявляя будто бы наигранный интерес, подаётся вперёд, вникая. — В вальсе как таковом нет ничего сложного, — решает бить в лоб, чтобы всех абсолютно незаинтересованных отсеять на корню. По классу катится то безразличное «понятно», то протяжное недовольное «а-а-а» со стороны тех, кого с этим донимают явно не первый раз. Несколько человек сразу теряют запал, утыкаясь в телефоны или разворачиваясь к товарищам за соседними столами, чтобы отпустить шутку, связанную с выбесившей темой. Тем не менее, отмораживаются не все. Остаётся ещё чуть меньше половины тех, кто если не хочет танцевать, то хотя бы имеет к нему какое-то уважение. Немного даже приятно. Антон бросает взгляд на недовольную поведением одноклассников Яну, вперившуюся взглядом куда-то в центр кабинета. Затем кивает сам себе, давая добро на продолжение, и пробует ещё: — Даже если у кого-то будут трудности, я всему готов научить. Из вас никто не будет делать профессионалов, но слепить что-то визуально приятное получится. Как-нибудь разберёмся. Заметив, что пришелец из параллели не сдался, некоторые замолкают. Наблюдают, как долго он ещё сможет мешать им болтать о своём. Самому Тяночкину хочется верить, что продержится он дольше, чем считают остальные. — Начнём с простого: такт и простые движения. Каждому нужно научиться понимать сначала свои возможности, а потом уже танцевать с кем-то. Заодно проработаете свою координацию: меньше падать будете. Шутка с рассеянным смешком коллективу приходится по нраву. Несколько ребят улыбаются, кто-то же, посмеиваясь, обращается к друзьям, вспоминая нелепые ситуации. Руки начинают подрагивать чуть меньше, а буквы на бумажке превращаются в короткие предложения-пункты. Напротив одного из таких можно поставить мысленную галочку: про физическую пользу сказал. Паника размыкает когти. — Заниматься этим будем во время уроков физкультуры или каких-нибудь классных часов, если будут отпускать классруки. По выходным, наверное, тоже придётся, но не каждый день. Отдых нужен, сами понимаете, но это мы потом согласуем. Перспектива пофилонить мгновенно интригует тех, кто слушал вполуха или колебался. Наконец раздаются неуверенные, неловкие разговоры по теме. Слышатся вопросы из разряда «Ты как, будешь?» С каждым словом легче. Сил больше. Прогресс имеется. — Лично я танцую давно. Знаю, что ещё несколько ваших занимались в одной школе со мной. Все организационные моменты будут на «старожилах», с вас нужно будет только присутствие на репетициях и ответственность. — Взгляд невольно цепляется за Собакина, ухмыльнувшегося такому ультиматуму. Пускай. Зато звучит искренне и является правдой. Строить перед другими воздушные замки Антон не собирается. — Первые пару встреч сделаем больше для того, чтобы всем всё нравилось: выберем вместе музыку, набросаем комбинации, просто нормально проведём друг с другом время, чтобы раззнакомиться и не стесняться... Прикусывает язык, чтобы не сболтнуть то, что вычеркнули с Алиной. Там было что-то по поводу выбора комфортного партнёра и какая-то шутка о подростковых влюблённостях. Неловкость от того, что подобную ересь вычитывала в его мотивационном тексте Чайкина, даёт пощёчины, оставляет яркие следы на скулах. Вовремя же вспомнил. — Да и вообще, — ему бы пора закругляться. Иначе сболтнёт лишнего, пойдёт по второму кругу рассказывать те же тезисы и станет путаться в том, что прекрасно озвучил с первой попытки. Вдох. Финал. — Вы можете уйти в любой момент. Будет, конечно, не очень приятно, но если вы походите месяц, а потом поймёте, что у вас просто нет сил или желания — пусть. Переступать через себя в таком деле не надо. Будьте честны с самими собой и с нами. — С губ едва не срывается «самими сабими», и от этого хочется очень нервно хохотнуть. Сдерживается лишь благодаря обострившемуся обсуждению внутри класса. Жаль, что занавеса тут нет — можно было бы «сдуться» и дать волю неуместным при выступлении эмоциям. — Сеченова и Мельникову запиши! Антон едва не падает со стула от внезапного девичьего оклика. Вздрагивает, чуть ли не натыкаясь на уже протягиваемый Варей механический карандаш. Быстрая реакция, ничего не скажешь. Тяночкин молится, что пишет чужие фамилии без ошибок, как бы просты они ни были. — Записал? Се-че-нов. Мель-ни-ко-ва, — повторяет девушка с тёмной помадой из-за последней парты, практически в охапку сгребая своего соседа по парте, как только Антон поднимает взгляд в поисках других желающих. Очевидно, это парочка. Классика подобных событий. — Синицыну и Макарова ещё впиши! — не так членораздельно, но довольно бойко просит девушка с короткими красными волосами. — Не надо Макарова! — наперебой ей орёт лохматый парень с задних парт. — Ты чё, сдурела?! Я и вальс?! — Да ты скоро в своей квартире завоняешься! Пиши, не слушай придурка! Брови Антона ползут вверх. Небольшой ступор всё же настигает его: таких взаимоотношений он ещё не встречал. — Так писать или не писать? — продолжая пребывать в шоке от активности параллельного уточняет он, повернувшись к Яне. — А хер его знает, — совершенно не смутившись отвечает та. — Пиши. Там сами разберутся. Желающих больше, чем прежде. Вместо букв на обратной стороне листа с текстом выходят какие-то еле различимые завитушки и крючки, но в общих чертах понятно. Если что, девчонки помогут. Итого: одиннадцать человек, не считая главного бедокура, гордо отсиживающегося на своём месте. По сравнению с четырьмя — отлично. Великолепно, если оценивать по степени восторженности Антона, покручивающего карандаш между пальцев, задумавшись. Не так плохо, как могло быть. Да, не самое уважительное отношение, но, по крайней мере, мусором в него никто не кидал, матом не посылал, на личности не переходил. Не плачевно. Нервная система расшатана, но не вырвана с корнем. Сплошные плюсы. Теперь остаётся то же самое провернуть со своим классом, и жизнь вообще наладится. До первой репетиции, конечно. Неестественное движение за одной из парт выводит Тяночкина из транса. Резче и быстрее, чем стоило бы, столь знакомый и беспристрастный Саша подходит к учительскому столу. У Антона в этот момент одной и той же силой выбивает и воздух из груди, и карандаш из рук. — Меня не записывай, но возьми, — нежданный гость нагибается и подхватывает до нездорового худыми пальцами стержень, протягивает его ученику из «Г», — на карандаш. Как пошло и театрально. Антон молча ставит число двенадцать в списке, оставляя его безымянным. — Дай гляну. Собакин разрешения не дожидается — шаловливыми ручонками выхватывает со стола бумажку с фамилиями одноклассников и, местами удивляясь так, будто не присутствовал при просьбах записать в участники, усмехается. А затем переворачивает листок. Антон интуитивно едва не выхватывает свой сценарий из чужих рук, но уже явно поздно. Хамовитому знакомому достаточно, наверное, вычитать парочку слов по диагонали, чтобы понять, что из себя представляет написанное. Наигранность сменяется на честное замешательство. Ну всё, сейчас выдаст какую-то бредятину, и всякая уверенность в успехе выступления вылетит сквозняком в приоткрытое окно. — И в чём была проблема? Ты по этому мог рассказать всё так, что все бы побежали записываться на танцы конкретно к тебе. Что и требовалось доказать. — Не ёрничай, импровизатор хренов. Вырывается, понятное дело, случайно, но извиняться как-то нет времени и сил. Пора бы и вернуться в родной кабинет. Антон наспех прощается с девчонками, резво бросает «пока!» их одноклассникам и направляется к манящей с самого начала этого шоу двери. Саша провожает широко шагающего Антона недовольным, но не обиженным взглядом. Не всем дано без плана сделать что-то идеально. Кому-то даже с ним тяжко. Так что пусть это юное дарование катится к чёртовой матери. В своём классе выступать будет легче, вопреки глупому прежнему убеждению. Там хотя бы априори нет подобных Собакину.
