12.01 — 17.01
23 декабря 2023 г., 01:38
Примечания:
Вслед за взаимным непониманием приходит предубеждение.
Выступление в собственном классе проходит не так плохо, как думал Антон.
Оно проходит даже хуже. Потому что не проходит вообще.
В пятницу он пробует кое-как перекричать разноголосье в классе, однако успеха не добивается — он сам себя еле слышит, что уж там остальные. Алина помогать даже не пытается: орать во всю глотку не привыкла, ибо дома с её стороны всегда достаточно спокойной холодной угрозы, а здесь подобный подход — дохлый номер. Ни единой попытки не предпринимает ещё и потому, что не видит смысла пытаться переключить внимание с обсуждения животрепещущей темы огромной разновозрастной компании, физические разборки внутри которой начнутся уже вечером, на какие-то танцульки. Антону объяснять это не нужно — после пары неудач сам понимает, что нарываться на праведный гнев не самых адекватных товарищей не стоит, поэтому, прикусив язык, остаётся ни с чем. Группу с уже найденными добровольцами создавать тоже как-то не спешит: пишет, выливая всю неловкость и стеснение, в почти пустой чат с Яной просьбу, чтобы её подопечные пока не поднимали его на вилы за бездарную организацию. Это тоже ещё успеют сделать все и каждый, сомнений нет. Просто уточняет, что с этим можно и повременить. Девушка в ответ отправляет ободряющее «Сил и нервов побольше!» и стикер с котиком. Антона пробивает на слабую улыбку, но от этой попытки поддержки в кабинете тишина не создаётся, а новые желающие танцевать — не появляются.
В субботу Тяночкин пытается абстрагироваться от всей этой беды: не слушает читающую ровным голосом нотации по видеозвонку Алину, не обращает внимания на настойчиво интересующуюся об его делах Яну, не открывает будто бы гипнотизирующий чат с Сашей, в котором ещё с каникул новых сообщений не появлялось — отовсюду словно бы сразу идёт насмешка, напоминание о никчёмности и трусости, об отсутствии убедительности. Отрицать Антон все свои минусы, право, не старается, но слой противного осадочка на душе становится всё толще. Тревожные мысли о насущной проблеме не позволяют отдохнуть как следует, и на следующий день чувство усталости оказывается лишь крепче.
В воскресенье остаётся последняя надежда: чат без классной руководительницы. Отсутствие женщины важно, потому что если его ползанья в ногах у одноклассников увидит Тамара Витальевна, то она всех по струнке построит, самых подходящих насильно заставит, и весь замысел очаровательного, чувственного выступления рухнет, как Антон со школьной лестницы в пятницу после своего феерического провала. В переписке в это время продолжается какой-то нескончаемый поток коротких видеороликов, видеосообщений и матерных голосовых, записанных на наушники, вставленные не в уши, а, видимо, в задницу. Тяночкин печатает какое-то короткое уведомление, ни разу не похожее на тот концерт, устроенный для «Б» класса вместо физики ни длиной, ни стилем подачи, отправляет в группу и встречается со своим злейшим врагом — немой сценой. Прекращается всякое общение: все сначала вчитываются в нервные строчки, а потом, однозначно, обсуждают эти бредни по компанейским чатам — классика жанра. Не получив никакого ответа в первые десять минут, Антон просто выходит из мессенджера и возвращается к культурному списыванию химии из решебника. Ближе к вечеру через окутывающую вновь панику решается перепроверить реакцию одноклассников, и встречается с доселе невиданной проблемой — отсутствием того самого текста. Догадаться, что владелица группы почистила его сообщения в угоду себе и своему ближайшему окружению, труда не составляет. Всякая надежда на успех в своём классе умирает.
Конечно, думает Антон в понедельник по пути на учёбу, нет ничего такого в том, что больше людей будет именно от параллели. Их класс никогда не считался самым отзывчивым и активным, участие в школьных мероприятиях из их коллектива приходилось выбивать с боем, а значит чего-то нового от администрации он в их адрес не услышит. И всё равно очень неприятно. Более наплевательского отношения к себе в этом классе он ещё не чувствовал. Чужие, по сути, ему люди через силу, кое-как, но выслушали, заинтересовались и даже согласились, в то время как те, кого он знает минимум два года, отморозились. Теперь Тяночкин понимает недовольство, разочарование и глубокую оскорблённость Чайкиной, всплывающие каждый раз, когда все её просьбы и объявления проходят сквозь одногодок, не задерживаясь и на долю секунды. Вроде как ничего, всю жизнь не был любимцем публики, но эта ситуация ударила почему-то сильнее обычного, вогнала в стресс и стыд.
Его не встречают шепотками или устремлёнными в его фигуру пальцами — спасибо и на этом. Только вот воспоминание о вчерашней неудаче свежо во всех головах, и природа косоватых взглядов в сторону Антона вполне объясняема. Обращать внимание не хочется, но приходится, ведь именно сегодня практически на всех уроках у учителей возникает непреодолимое желание выбирать Тяночкина себе в жертвы: то к доске выйди, то с места предложение разбери, то теорему озвучь. Какой-то праздник издевательства над ним.
На длинной перемене Алина чуть ли не за ноги тащит самого невезучего парня класса сначала в коридор, затем — в чужой кабинет. Ходить друг к другу в гости у старост «Б» и «Г» классов было, как сказала одна из них, давней привычкой, но Антона в неё, понятное дело, посвящать никогда не планировалось: повода не было, да и пошушукаться хотелось именно между собой, без лишних любопытных ушей — редкие безразличные ребята, уткнувшиеся в телефоны или развалившиеся на парте, в счёт не шли. Однако тот факт, что теперь он начинает становиться частью какой-то маленькой компании, приятен, но непонятен. Девчонок же, вроде как, всё устраивает: они перешучиваются, делятся едой и чаями разных вкусов из своих термосов, болтают так, словно Тяночкин тут либо родной завсегдатай, либо же глухой и немой. Картинка удивительно неправдоподобная, до какого-то момента похожая на марево, но Антон не просыпается ни когда садится за парту позади Яны и Вари, ни когда проливает несколько капель кипятка на свои пальцы — болевые реакции не вытаскивают его из сна, а значит, всё весьма реально. Или он спит чересчур крепко.
Дружелюбная атмосфера, приобретшая запах домашней еды и конфет в шелестящей обёртке, в какой-то момент всё же прерывается. Между партами повисает весьма насущный вопрос, от которого по всему телу Тяночкина бегут мурашки.
— Так как там дела обстоят с привлечением твоего класса? Или вас всё-таки только трое будет? — Варя, с довольным видом сёрбнув из крышки гранатовый чай, кивает на гостя, требуя ответа именно от него. Яна с набитым ртом булькает что-то вроде «Да чего ты впереди паровоза бежишь?», но подружка только и делает, что насмешливо отмахивается от её завуалированных просьб прекратить измываться над замученным парнем.
Антона аж дёргает от такой внезапности. Нормально общались, и тут на тебе!
— Похоже, что да, — мнётся, не спешит, ведь желание придумать ещё какой-то вариант убедить одноклассников на танец не отпускает, давит, требует подключить всю свою фантазию на это. Только вот правда суровее, строже, и извернуться ему пока не никак не удаётся. — Если так подумать, по количеству довольно неплохо выходит: нас трое, вас двенадцать.
— Одиннадцать, — слышится поправка сзади.
Растрёпанный Саша, развалившийся во всю длину локтей на предпоследней парте того же ряда, прямо как иллюстрация к слову «насмешка»: взгляд лукавый, пронизывающий, улыбка хитрющая, прескверная, и всё про этот гипнотизирующий образ юноши, улёгшегося грудью на рабочее место, склонившего голову, чтобы выглядеть ещё более весомо и колко. Антон старается сосредоточиться на хамоватости замечания, а не на его эффектности, но мысли, будь они прокляты, скачут от одной реакции к другой.
— И тебе привет, — бросает невпопад он, стараясь воздержаться от рвущегося наружу «Ты охуел, какие одиннадцать?» — Мы же, как бы, своё условие выполнили — больше людей привели. Ты сам такой ультиматум поставил.
Собакин подсаживается поближе — видимо, болтать через две парты ему не очень угодно, — и, чуть приподняв подбородок, выдаёт:
— Больше людей вы-то привели, но я же сказал: ещё хотя бы пять пар. Одной не хватает.
— Так мы можем ещё одну девушку найти, поставить тебя с ней, да и дело с концом, — Антон вполне ярко ощущает, что мышцы его лица напрягаются сильнее, чем следует, да и румянец к щекам от гнева приливает как-то совсем некстати. Он не может понять, в чём суть такой суровой принципиальности, если всё решается буквально одним-единственным дополнительным человеком.
— Ну так найдите? — бровь у Саши выгибается потешно, и вся надменность его существа кажется настолько же раздражающей, насколько и смехотворной. Тяночкин, чтобы не сказать в ответ на нелепицу лишнего, решает прыснуть куда-то в сторону, мешая в этом звуке и негодование, и ехидство. Как можно с таким пафосным видом нести такую пургу?
— Спасибо за совет, но мы, если ты не заметил, этим и занимаемся, — если собеседник ждал, что он начнёт бить поклоны, то Антон готов огорчить: единственное, что хочется бить, так это свою — пока что — голову об стенку.
— Ты плавиться и шипеть не начнёшь, если мы тебя с девчонкой из «Г» поставим, а, Сань? — Варя, здоровья и долгих лет жизни её языку без костей, улыбается, с подковыркой поглядывая на реакцию Алины. Та молчит, пытаясь, похоже, подобрать из их класса хоть одну девушку, которая мало того, что согласится танцевать, так ещё и будет способна вытерпеть сидящего перед ней юношу, опираясь на описание Тяночкина. Кандидатура, видимо, даже отдалённо не вырисовывается.
— Не волнуйся, как-нибудь переживу, — улыбка у Собакина не то снисходительная, не то убеждающая — понять, как и следовало ожидать, трудно. Варя в своём бесконечном стёбе не сдаётся, причитает что-то в стиле «Вот и посмотрим», но их взаимоубеждения бесстыдно перебивает впавший в отчаяние Антон:
— Да тут её ещё найти надо, — бурчит он, покручивая в руках примятый мандарин, — а это проблема.
— Ты что, со своего класса никого не можешь притащить? — и снова эта идиотская выгнутая бровь. Как тут не смеяться и не психовать от такой мимики?
— Три человека это и так лучший показатель нашей активности, — Алина, ни разу не стесняясь дискредитировать свой класс, заваливается на плечо к Яне, будто этот разговор ей кажется максимально скучным и её не касающимся. Не завидовать спокойствию её тона у Тяночкина не выходит. — Это у вас тут особые любители общаться и заниматься чем-то, кроме учёбы и задротства.
— Да ты, я погляжу, очень любишь своих одноклассников, Алин, — Саша впервые переключает своё внимание на старосту, которая ему, почему-то, совсем до этого момента была не интересна.
— Любит или нет, — перебивает Антон поток не относящихся к насущной проблеме мыслей, — не так уж и важно. Это просто констатация факта. Доволен? Вы классные, очень крутые и исполнительные, а у нас ленивая неубеждаемая херня вместо одиннадцатиклассников. Понятно? Аргумент засчитан? Можем утверждать имеющийся состав танцующих?
Он, наверное, скоро откусит себе язык от того, как часто вынужден сдерживать свои претензионные реплики вроде придуманного только что «Или ещё повыёбываешься?»
— Не можем, — вид у оппонента внезапно умиротворённый, больше не издёвочный, и от этого даже как-то неловко — Антон своими нервами, что, довёл его до адекватного состояния? Что ж, теперь хотя бы имеется размытая инструкция по сбросу поведения Собакина до заводских настроек. — Что ты вообще им сказал? То же, что и нам?
— Вообще, — он чувствует, как тело становится подозрительно пустым, пока выветривается быстро сконцентрировавшееся в нём напряжение. Тяночкин пробует бросить умоляющий взгляд в сторону Алины, своей главной и единственной поддержки и опоры, но та только смотрит на него, намекая, что разруливать все танцевальные дела ему придётся в одиночку. Возразить нечем — она, вроде как, не обязана. — Ничего я им не сказал. Потому что физически это сделать было нереально. И я не про страх сейчас, — подчёркивает парень, видя, как размыкаются сухие губы в намерении прочитать лекцию на тему того, что нельзя бояться тех, кого собираешься учить. — Я про то, что невозможно переорать двадцать человек, донести до них какую-то мысль, когда у них есть темы поважнее.
— Спорим, что возможно?
Саша всё, видимо, воспринимает как вызов своим умениям, потому что опять тянет ладонь, чтобы заключить дурацкое пари на интерес. Ни на секунду не задумывается, будто зная досрочно, что для него это — плёвое дело. Хоть бы задумался для приличия!
— Да что у тебя за фетиш на споры такой, а? — Антон чуть ли не отдёргивает руку от стола, чтобы не ответить на рукопожатие рефлекторно.
— Это скорее ты очень любишь на них напрашиваться, Антошка, — и вновь та путающая в чувствах и отношении улыбка. Тяночкин едва не задыхается от возмущения такому панибратству. Девчонки молча переглядываются, не решаясь что-либо уточнять или комментировать — негласное разрешение разбираться самостоятельно, без лишних мнений. Безмолвие им, правда, даётся с большим трудом.
— Думай как хочешь, — отмахивается парень, вставая из-за парты. — Мне нет смысла преувеличивать.
Он вновь быстро выходит из этого кабинета разгорячённый, не очень довольный исходом. Он, наверное, никогда не перестанет удивляться самоуверенности своего белобрысого знакомого. Никогда не поймёт, к чему это неисчерпаемое стремление поставить перед ним задачу, для которой не существует мирного решения.
* * *
Понедельник остаётся безрезультатным. Во вторник Антону думать абсолютно некогда: на учёбу они только вышли, а самостоятельные работы падают на голову с такой силой и частотой, что раздумья о таком далёком последнем звонке и таком близком получении пиздюлей от завуча за несобранность вылетают из мыслей за милую душу. Внутри постоянно подрагивает чувство тревоги, требующее сосредоточиться на том, как упросить девочку из коллектива присоединиться к организации. Только на хождения по мукам Антона, собственно, и хватает: ни одной отзывчивой претендентки не наблюдается. В итоге паника от проверочных смешивается с волнением от неудачных поисков, и постоянное напряжение на пользу явно не идёт. Среда же удивляет настолько, насколько вообще может удивить рабочий день. Антон чувствует себя загнанным в ловушку, когда в кабинет вместо предметника, способного заменить их постоянную учительницу биологии, в компании Чайкиной входит его личный ночной кошмар, любитель споров и просто человек, состоящий из подначек как минимум на семьдесят процентов. — Замены нам не дали, — говорит Алина достаточно громко, чтобы услышали первые две парты каждого из рядов — остальные, так-то, в любом случае слушать не станут. — Так что я выбрала её сама! Собакин улыбается довольно сдержанно, не очень броско, но настолько же натянуто, насколько они оба привыкли на выступлениях. Непонятно, кому он пытается скалить зубы, на чьё внимание рассчитывает, потому что к Тяночкину он поворачивается уже с видом «Что ж, некоторая степень безнадёжности улавливается». Антон, до этого будто бы приросший к любимому стулу, наконец-то встаёт, чтобы создать видимость, что хоть кто-то слушает незваного гостя. — А я говорил, что тут невозможно разговаривать, — вместо приветствия — с них у парней почему-то ни разу разговор не начался — хмыкает юноша, в кои-то веки доказавший свою правоту упёртому барану. — Что ж, если придётся орать, то с вас леденцы для горла, — хмыкает Саша, оглядывая класс в поисках хотя бы кого-то заинтересованного. — Переживёшь, — Алина скрещивает руки на груди, но жест этот беззлобный, не раздражённый. — Это твоя хотелка — втянуть ещё хотя бы одну девушку. Любишь кататься, люби и саночки возить. — Я думал, что ты во второй части скажешь «так катись отсюда», — Антон говорит вполголоса, и Собакин понимает, что прозвучала какая-то шутка, лишь тогда, когда Алина, прыснув и скривив губы, отворачивается, немного покачиваясь от смеха — саму обидную фразу он не улавливает из-за общего шума. Вместо попыток расспросить, в чём дело, он принимается за убеждения. Отталкивается изначально от того, что уже имеется в арсенале: пара девчонок, сидящих за первой партой, периодически бросающая на них взгляды, будто бы чуточку подслушивая. Не без подсказки Тяночкина выясняется, что одна из них уже является участницей этой дребедени. Её соседка же в упор не поддаётся на уговоры: едва не орёт «Не-е-ет» так, чтоб слышно было всем, требует даже не пытаться. Удивительно, но Собакин отстаёт спустя меньше десятка отказов. Как-то не очень напористо — Антон ждал большей драмы. — Что ж, ну, раз по-тихому не получается, в ход пойдёт тяжёлая артиллерия. Саша пробует прочистить горло — несколько раз хрипит, прокашливается, выравнивает осанку, — а затем несколько раз звонко хлопает в ладоши, на пару секунд привлекая внимание нескольких ребят с самым чутким слухом — иначе то, что из них удалось выдавить какую-то реакцию в этом балагане, не объяснишь. — Народ, попрошу минутку тишины! — голос и хлопки тонут где-то в недрах конца класса. С удержанием аудитории как-то не срастается. — Это важно! Всего минута, и я больше не буду... Какая-то девчонка с высоким тёмно-вишнёвым хвостом на затылке не оборачиваясь отмахивается — вроде как, именно от Собакина, мешающего активно рассказывать своим подружкам о какой-то явно задевшей её ситуации. Наблюдать за недоумением и возмущением Саши — отдельное удовольствие. Антон вроде и понимает, что здесь не посмеёшься, ведь злорадствовать он будет одновременно и над не оставляющим попыток воззвать к разуму хотя бы кого-нибудь Александром, и над собой, волей судьбы оказавшимся в этом дурдоме. Но уголок губ всё равно дёргается. — Эгоу, красная, подойди сюда. Кра-сна-я! Саша не сдаётся: всё тянет криком слоги, и, кажется, впервые медленно выходит из себя. Мозги у него, по всей видимости, медленно плавятся от злости и застоявшейся духоты в классе, потому что мысль спросить у знакомого даже на секундочку не пробегает в черепушке. Всё это зрелище и впрямь впечатляющее — Антону немножечко, самую малость, начинает нравиться этот цирк. Наверное, совсем скоро он начнёт рвать волосы от концентрации идиотизма в кабинете, к чему, кстати сказать, очень близок Собакин. — Да окликните её кто-нибудь! — уже безудержно обращается тот к членам непробиваемой компании, которые всё же удосужились повернуться в его сторону. Её, всё ещё не заткнувшуюся, наконец, толкают в плечо с «Лиза, алло!», многозначительным кивком указывая на успевшего поднадоесть за пять минут юношу. Та цокает языком и с протяжным «Да чё ты хочешь?» садится вполоборота: показательно слушает его, демонстрируя своё неуместное раздражение — это кто ещё бесится должен-то, а? — и в то же время находится на низком старте к возвращению пересказа эпопеи из своей жизни. — Чтобы ты сюда подошла. — Напряжение, вроде бы, чуть-чуть спадает. Самая шумная компашка оказывается заинтригованной, и вокруг становится существенно тише. Не идеально, но можно хотя бы не бояться сорвать голос. Девушка опять цокает языком, со скрежетом стула выходит к доске, пытаясь напустить на себя вид одновременного безразличия ко всем недовольствам Собакина и вызова в его адрес. Тот не ведётся, потому что у него свои планы. И они явно идут вразрез с любыми догадками, образовавшимися в выкрашенной в вишнёвый головушке. — Вальсировать умеешь? — между делом спрашивает Саша, подходя чуть ближе. По Лизе видно, что она не в восторге, но дёрнуться в сторону от него не может. — Нет, — сурово хмурится она, начиная постепенно вникать, к чему всё идёт. Методы у Саши просто уёбские. Антон не говорит этого вслух, потому что одноклассникам его мат по сей день неведом, и пусть лучше это так и останется. Девушка, стоящая по правую руку танцора, не выглядит смущённой — может, чуть-чуть растерянной такой внезапностью, но явно не испытывающей дискомфорт, — и это просто удивительное везение. Ткни этот придурок в её соседку по парте, тут бы началось обучающее видео «Как довести человека до истерики за десять секунд?» — на это много ума и сил не понадобилось бы. Хотя, в целом, относительно стабильное состояние Лизы может немного накрениться — Саша в этом, видимо, первоклассный профессионал. — Что ж, значит, будет весело. Дамы и господа! — в полную силу голоса оглашает парень, на этот раз замечая всё больше недоумевающих лиц, прикованных заинтересованностью к нему. — Сейчас будет небольшой наглядный эксперимент! Антон, подсоби, посчитай нам. Антон, отошедший ближе к учительскому столу вместе с Алиной и успевший расслабиться, от такой просьбы даже забывает все цифры напрочь. Как только видит, как неловко пытается примостить свою тонкую руку одноклассница куда-то в район Сашиного плеча, вроде бы, вспоминает — сдавленный смех, похоже, обеспечивает вентиляцию головы. Когда у импровизированной парочки выходит что-то отдалённо похожее на закрытую позицию, Тяночкин начинает вести счёт. От собственного ровного голоса, выверенного дыхания и уверенности в правильном темпе даже приятно. Откуда-то веет ароматом лака из его любимого зала — просто иллюзия, приткнувшаяся к общей атмосфере. Ничего не схоже с тем, что было когда-то, но чувство погружения в то, на что он выделил огромный кусок жизни, слишком явственно, чтобы его игнорировать. Места между партами и доской не очень много, но вполне хватает для малого квадрата. Ну, Саша не жалуется. Он лишь с довольным видом практически толкает и тащит из стороны в сторону мешкотную партнёршу под удивительно сдержанное «раз-два-три, два-два-три» Антона. Наверно, будь обстоятельства чуть другими, тут бы хохотали все, а не только подружки, пытающиеся заснять каждую оплошность Лизы на камеру, и Алина, смеющаяся в кулак вроде бы и незаметно, но весьма слышно. Девушка то нервно смеётся, краснея от смущения, то визгливо спрашивает, когда эта пытка закончится. После снисходительного «Всё, хватит с тебя» от Саши уходит она с видом оскорблённой невинности, ну а парень, улыбающийся куда более натурально и живо, явно ни о чём не жалеет. — Просто чтобы вы понимали: даже если вы танцуете так, мы вас всему можем научить. Реплика эта звучит внезапно. Никто не начинает орать, как было в начале урока, и это тоже своеобразный сюрприз. Весь этот экспромт, смешанный с раскрепощённой уверенностью, угнетает, тяготит душу, окунает во что-то давнее и до сих пор не покрытое пылью, и всё равно Антон чувствует острую нужду встать рядом с Собакиным, чтобы «мы» стало понятием конкретнее. Возможно, таков был намёк. Возможно, прошлое и впечатления из него двигаются чуть в сторону, меркнут, освобождая пространство для чего-то независимого. — Просто чтобы вы не думали, что из его класса много людей великие танцоры, — включается Тяночкин. Боковым зрением подмечает кивок со стороны Саши. О том, что там ситуация чуть лучше во многих смыслах, решают умолчать оба. — Все будете учиться. Никто не бросит вас придумывать что-то самостоятельно. Да, надо будет постараться, набраться терпения, потому что у кого-то будет получаться лучше или хуже вашего — такова суть процесса. — Многие наши говорили, что знакомы с кем-то из вас, — шум в классе чуть поднимается от слов Саши, но не критично. Можно всё ещё беречь горло. — Подумайте ещё раз. Последний. Нас пятнадцать... — Антон едва не запинается на количестве, но, учитывая, что парень из параллели даже пара возмущения с уст не пускает, продолжает. — А ещё нам жизненно необходима ещё одна девушка. А там уж, конечно, лучше приходить сразу парами. Никто не корчит любезность, не пытается сыграть заинтересованность и вслушаться в произносимое Антоном. Уважением тут и не пахнет — откуда ему взяться, если все лица знакомы, и к ним не испытывается ничего, кроме как неприязнь? И всё равно, обстановка намекает на раздумывание над предложением и какую-то благосклонность. Нельзя не подметить, насколько сально выглядит рассевшаяся на коленках своего парня одноклассница, предпринимающая достаточно удачные попытки втянуть его во весь движ; нельзя не услышать, как буквально парочка человек едва ли не навзрыд тянет своё «ну ладно, ладно», вытянутое из них подружками путём натуральной пытки; нельзя не заметить недовольство на лицах тех, кто искренне рад участвовать в последнем звонке, организовывать его и не понимает этого показушного протеста и всяческих унижений ради убеждения. И всё же, на маленькой войне со своими одноклассниками любые средства хороши. Не очень культурно, не слишком инициативно, что наталкивает на сравнение с «Б» классом, которого Тяночкин боялся до седых волос и в котором всё для него прошло быстро и безболезненно, но что уж сделаешь? — А записываться куда? — вдруг спрашивает одна из девушек неугомонной компании. — Сейчас, — из Антона будто выбивают воздух. Он бросается к своей парте, вытягивает уже помученный листок, сложенный дважды пополам, пишет условные тринадцать, четырнадцать и пятнадцать, подразумевая под ними себя, Алину и другую одноклассницу, и выводит под шестнадцатым номером фамилию поинтересовавшейся знакомой. Затем ещё одно имя, и ещё... В итоге в списке оказывается десять девушек и десять парней. Десять пар. Кажется, у Антона вырисовывается новое любимое число.* * *
— И всё-таки, я оказался прав, — со смешком подмечает Тяночкин, прикрывая за собой тяжёлую дверь. — Перекричать ты их всё равно не смог. Этот ад оказался позади. Антон даже сфоткал эту победоносную бумаженцию прямо в классе, не в состоянии поверить, что наконец-то может забыть о созыве одноклассников, как страшный сон. Даже дышать в разы легче. Собакин хмыкает. Видимо, от одноклассников знакомого изрядно подустал, чего и следовало ожидать. Энергии на всё это беспокойное хозяйство не напасёшься. Он уже было разворачивается корпусом в сторону лестницы, желая поскорее забыть эти ужасы параллели, но останавливается на лёгкий оклик: — Погоди. Антон, неожиданно для них обоих, выставляет перед собой руку, чуть напряжённую в преддверии рукопожатия. — Спасибо. Саша на искреннюю благодарность отвечает с лёгким хлопком и малой тряской — уже в третий раз жест у него выходит некрепкий, но ощутимо уважительный, пусть и немножко распиздяйский. Подбешивает, но скорее в положительном ключе. По крайней мере, от него не хочется убежать подальше, лишь бы не злиться без причины. Прогресс ли это? Вероятно, да. — Рад помочь, — усмешка впервые не едкая и не стёбная, а простая, брошенная между слов. — И да... теперь не могу не согласиться с тем, что у вас не класс, а ленивая неубеждаемая херня. — Катись отсюда, — посмеивается Тяночкин, отходя к двери. Нехорошо так говорить, нехорошо над таким хихикать за спинами одноклассников, но после всех вытрепанных за сегодня нервы, пожалуй, можно себя побаловать. — И тебе хорошего дня, Ан-тош-ка. Он уходит, скрываясь на лестничном пролёте, недоступном полю зрения Антона. Саша не к месту манерный, насмешливый, порой ужасно противный от макушки до кончиков пальцев, но своим неприятелем или, чего ещё лучше, врагом Антон просто не может его назвать. Даже соперником не хочется. Уже нет. И причина тому теперь даже не в пропасти между навыками, а в моральном ощущении. Возможно, это кратковременный эффект от внезапной помощи, но неприязнь куда-то улетучивается, гаснет, становится чуть менее волнующей. Внутренняя тяжесть становится чуть слабее. Перед глазами маячит шанс того, что Собакин, в общем-то, не отпетый мудак. Пожалуй, их взаимоотношения начинают вставать на правильный путь. Из этого может выйти что-то дельное. Но пятница покажет. Буквально послезавтрашний день, в три часа дня которого все желающие вальсировать соберутся в свободном актовом зале, познакомятся между собой и начнут выдвигать свои первые предложения. Вопрос терпимости между ними двумя остаётся открытым, но не таким уж острым.
