Идея и исполнение

      Послезавтра наступает до мерзотной дрожи быстро.       Понятное дело, бесконечно оттягивать встречу с общими титаническими усилиями убеждёнными выпускниками не получится. Хочется ли? До жути. Только вот у Антона уже в самом буквальном смысле не остаётся выбора: он и так припозднился на целую неделю, пока пытался и так и сяк подступиться к упёртым одноклассникам. Назначенный день и час «Х», что удивительно, с первого раза подходят каждому участнику, и актовый зал в это время не будет занят никем из учителей или внеурочных секций — такие чудеса, поговаривают, случаются раз в тысячелетие, а то и реже. Причин для того, чтобы выкроить себе ещё недельку на поиски сил и придумывание плана на первую репетицию, конечно, много, — с точки зрения Тяночкина так точно, — но поводов провести всё сейчас, как оговорено изначально, куда больше. Всех, кроме непосредственного зачинщика, всё устраивает. И этот факт, увы, приоритетнее.       — О чём, блин, говорить с ними завтра? — уныло тянет Антон, всё глубже погружаясь в мысли о неизбежности встречи с подопечными. И не только с ними. — Я знаю, что надо разбить всех на пары и определиться с песней... а дальше что?       Ему ничего не остаётся, кроме как завуалировано ныть о тяжбах судьбы юного хореографа. Жаловаться на то, что конкретно так успел утомиться от банальных организационных моментов — и то, сбор желающих является скорее прелюдией к таковым, — не спешит, ведь свято убеждён, что дальше будет только хуже, а значит Алине придётся выслушать ещё гораздо более обоснованные мини-истерики. К тому же, староста и так готова сделать что угодно, лишь бы облегчить ему жизнь. Просьбу выбрать свои варианты музыкальных композиций для вальса, например, составила и отправила в чат именно Чайкина, лишив Антона надобности выедать ей мозг чайной ложечкой из-за паники перед очередным социальным контактом.       — Ничего?       Голос её в наушниках раздаётся неимоверно чётко и ровно, будто даже качество связи решает дать Антону смачную затрещину за разыгранную беспомощность и одновременные попытки прыгнуть выше головы раньше необходимого.       — А?       — Ничего, говорю, — повторяет Чайкина, параллельно звонко щёлкая мышкой. — Отпустишь всех, как только разобьёмся на пары и выберем песню. Не думай, что это будет быстро: пока все поругаются, пока все перемирятся, пока песня будет всех устраивать... Для первой встречи самое то по времени будет.       Алина будто добить пытается. Для полного боекомплекта действительно не хватало одного лишь страха, что надо будет обязательно пытаться усмирить гомон и распаляющиеся конфликты на почве музыки и партнёров — вот, пожалуйста, староста любезно подкинула.       — Это не ваша школа танцев, — гнёт своё она, думая, что раз уж Тяночкин никак не реагирует, то он продолжает тонуть в раздумьях, не поверив подруге с первых её слов. — Там у вас более-менее организованность присутствовала, а тут придётся самому всех строить, увы.       — Я уже догадался, — несчастно вздыхает Антон, припоминая совсем недавние злоключения.       — Ну, ты не волнуйся, — беззаботно добавляет собеседница. — Прорвёмся. К тому же, сам сказал, что этот твой Саша уже ставил кому-то танцы. Значит, будет полегче.       Хочется возразить насчёт «не волнуйся», насчёт «этот твой Саша», насчёт «будет полегче», но сил спорить нет. Не хочется растрачивать остатки энергии на разубеждение Алины в её оптимизме — никому на пользу это всё равно не пойдёт. Тяночкин может лишь сдаться и взглянуть неизбежному в глаза, пусть и без должной уверенности и смелости.       — Куда уж мы денемся.

* * *

      Наверное, следовало догадаться, что актовый зал, когда в нём никого нет, должен быть закрыт на ключ. На ключ, который надо за пять минут до назначенной встречи взять на вахте, чтобы потом не бегать как в жопу раненый за ним. Умозаключение у Антона выходит замечательное, только вот не особо своевременное. Припозднился с гениальными выводами: к ним надо приходить хотя бы утром, ладно, хотя бы в течение учебного дня, но явно не в момент, когда с безбожно колотящимся сердцем поднимаешься по лестнице, сжимая как самый драгоценный клад надрывисто звенящий брелок. Как бы ещё так успокоиться, чтобы поперёк ступенек не распластаться в обмороке?       С заветной связкой Антон пробирается сквозь кучку галдящих одногодок с юркостью и взволнованностью, сравнимыми только с теми, что были в четвёртом-пятом классе, когда дяденьки и тётеньки на пять голов выше него, почему-то всё ещё называемые школьниками, не давали прохода в столовую. В скважину он попадает ключом, удерживаемым подрагивающими взмокшими руками, далеко не сразу: дверь помещения разительно отличается от кабинетных, и замок, собственно, тоже. Где-то сбоку слышится недовольный вздох, и от этого Тяночкин едва не роняет небольшой брелок вниз. Лямка рюкзака назойливо сползает по плечу. Кто-то спрашивает, нормально ли всё с ключами, и не нужно ли сбегать на вахту ещё раз. Общий шум не стихает — нарастает, очевидно провоцируя этим опасливо выглядывающих из кабинетов учителей. Душно. Места мало. Тело как деревянное.       Слышится заветный щелчок. Антон дёргает ручку вниз с преувеличенным напором, тянет с чрезмерной силой, едва не давая себе по лбу, и натурально влетает в прохладный зал, даже не придерживая следующим за ним ребятам дверь. Невежливо, но не более, чем давить со всех сторон своими шепотками, вздохами и пассивным гневом.       Очевидно, несмотря на то, что Тяночкин — через Чайкину, но всё же, — предупредил завучей о том, что они займут актовый зал для некоторых организационных моментов, никто его для них в порядок не приводил. Стулья, расставленные в длинные ряды, принимаются относить в конец помещения самые догадливые из парней. Остальная же часть активистов занимается, чем попало: болтает между собой, отстранённо наблюдает за перемещением мебели, искоса поглядывает на Антона, усевшегося на краю сцены и формулирующего финальные фразочки для первого собрания. Алина присаживается рядышком, поворачивая голову то в сторону их самопровозглашённого инструктора, то в сторону его так называемой правой руки, не сильно спешащей подходить и что-либо уточнять.       Где-то при входе, будто бы аккомпанируя всей этой какофонии лязгающих о пол и друг о друга ножек стульев, Артём бьёт по клавишам стоящего у дверей пианино так, словно собирается вдавить их внутрь инструмента без шанса вытянуть обратно. Роня, держащаяся рядом с ним за неимением более знакомых товарищей, едва под потолок с шипением не подскакивает от такого безалаберного отношения к инструменту. Она кричит приятелю, что он ёбнутый, а тот, как ни странно, не отпирается, довольствуясь своей одиозной игрой. Конечно, всех когда-то тянуло дать ноту-другую на пылящемся пианино, проходя мимо него, но это всегда кончалось в течение нескольких секунд, не больше. Артём же, видимо, возомнил себя здешним маэстро. Хочется верить, что живой музыки в его исполнении на выпускном играть не будет.       Антон уже сам готов слезть и надавать единогласно провозглашённому идиоту по первое число за такую непрошеную юмореску, как вдруг дверь зала распахивается — даже резче, чем от рук самого Тяночкина.       Громогласный рёв, даже не крик, отлично усиливается здешней акустикой.       — Вы что, поохреневали совсем тут все?!       Лидия Валентиновна в выражениях и громкости тона никогда привередливой не была: что изо рта вылетит, то убивающие её последние нервные клетки ученики и услышат. Разъярённая завуч рассыпается в угрозах, мол, если ещё раз услышит такую какофонию, то без разбирательств отправит к директору писать объяснительную. Впервые Антон благодарен ей за устроенную истерику — Артём, кожа которого становится ближе к оттенку его волос, замолкает, тушуется, отходит поближе к не более дружелюбно настроенной Роне. Как только слышится хлопок и цокот каблуков по коридору, она пыхтит что-то вроде «А я сказала, чтоб ты прекратил!». Это слышно не многим, ведь большая часть одиннадцатиклассников сдавленно выдыхает, будто кто-то наконец разжал тиски, посмеивается, бормочет что-то стоящим рядом приятелям.       Антон тоже отмирает.       — Если мы не устроим здесь ещё что-то менее культурное, — начинает он, постепенно повышая голос, — нас отсюда не выгонят. Я так думаю.       Толпа в кои-то веки прислушивается к нему, разворачивается лицом к сцене, выжидательно глядя в упор. Приятного в пытливых глазах нетерпеливой публики мало, но про свой комфорт на ближайшие полгода можно забыть. Пора действовать.       — Сегодня пробежимся по подготовительному этапу, чтобы я имел представление, как всех расставить и какие движения нам нужны. В первую очередь, конечно, хочется выслушать ваши варианты музыки.       Остатки переговоров и шепотков в кучке ребят сходят на нет окончательно, и, боги, Антон впервые ставит себя на место учителя, полностью проникаясь всеми сопутствующими чувствами.       Со сцены очень забавно и самую малость неприятно наблюдать, как нервно переглядываются до этого момента бодрые и неугомонные старшеклассники. По обе руки от Тяночкина тяжко вздыхают старосты, ни капли не удивлённые пренебрежением их просьбами. Где-то по соседству от Яны, едва поодаль, слышатся смешки: юношеский и девичий. Ну хоть кому-то смешно от этой нескладной картины — расхлёбывать-то не им. Антон поворачивается к Варе и Саше, находящим подобный отклик поводом для едва сдерживаемого хохота, и потирает лоб. Хочется едко предложить начать с их кандидатур, но всем существом вживаться в роль педагога не улыбается.       Что-то он не думал, что всё будет настолько плохо с самого начала.       В разношёрстной толпе начинают нарастать волнения. Кто-то пристыженно отворачивается, кто-то затравленно смотрит на сцену, на которой гнездятся разочарованные чужой безответственностью организаторы, однако есть и те, кто ведёт себя несколько увереннее. В особенности выделяются ребята, с подбадривающим подтекстом толкающие друзей в бок, пытающиеся поднять их руки и ехидно улыбающиеся, громким шёпотом скандируя: «Давай, давай!».       Наконец, раздаётся первое несмелое предложение от той, кого уломала неравнодушная подруга.       Девушка из параллели поднимает руку, знаменуя тем самым своё решение высказаться, и бормочет что-то невнятное, отдалённо напоминающее английские слова. Антон озадаченно щурится, поворачивается то к Алине, то к Яне, но те, судя по выражению их лиц, тоже даром перевода с тарабарского не обладают.       — Чего-чего? — беззлобно переспрашивает Тяночкин, вытягивая шею вперёд и стараясь напрячь слух, чтобы разобрать, что там такое из недр Интернета откопала старшеклассница, название чего произнести современному человеку не представляется возможным.       Только вот она уставляется в телефон в выцветшем чехольчике, зачитывает ещё раз, а толку от этого ноль. Какое-то мычание-бурчание, а не композиция, если довериться её произношению.       — А ну, дай прочитаю!       Саша, до этого стоически отмалчивавшийся на все нелепые ситуации, отбрасывает образ сдержанного юноши далеко в сторону: резво соскакивает со сцены, даже не глядя на высокие ступеньки в нескольких сантиметрах от места, где стоял, и забирает потрёпанное временем устройство из рук первопроходца в вопросах музыки.       Собакин разворачивается, чтобы вернуться к насиженному месту, на что девушка, явно не ожидавшая, что её акт добровольчества выйдет ей настолько боком, нелепо тянет вопрошающее «А..?». Парень на бессловесную просьбу вернуть телефон не реагирует никак: быстро шагает к своим, прикрывая экран рукой, пытаясь тем самым заслонить свет из огромных окон, мешающий прочесть название. На ходу это делать не очень удобно, так что Саша просто передаёт эстафету попыток объяснить присутствующим, что за песня будет играть.       Антон из его рук смартфон берёт несмело, едва не роняет — владелица устройства уже, вне всяких сомнений, миллион раз пожалела, что первой проявила какую-никакую смелость. На поцарапанном в некоторых местах экране на фоне голубого оттенка ярко выделяется одно-единственное слово, ниже которого шрифтом поменьше прописано имя исполнителя.       Будь это кто-то из близких знакомых, Тяночкин бы не сдержался, расхохотался и поглумился. Но обижать новоприбывших нельзя — придётся терпеть чужие навыки иностранного ещё какое-то время, кусая язык, чтобы не зайтись в смехе от таких оговорок. Это ж надо было додуматься — прочесть на одном дыхании и название песни, и имя певца!       — Итак, первый лот: «Perfect», Эд Ширан. — Несменная классика, стоит отметить. Даже новичкам будет несложно, если вдоволь потренироваться. Антон ставит напротив этого пункта мысленный суховатый «плюс-минус»: привередливой душе, насмотревшейся на днях на просторах сети всяких вариантов выпускных танцев, чего-то посвежее хочется. — Надо записать, кстати.       Алина, только этого и ждавшая, беспрекословно открывает чат с одноклассником и, глухо постукивая ноготками, вбивает первое название. Начало списка положено.       — А включить послушать можно? — внезапно громко спрашивает парень из глубины толпы. Люди рядом с ним невольно отскакивают на пару шажков в сторону от подобного аналога грома среди ясного неба, но затем активно соглашаются.       Антон, тоже ощутимо дёрнувшийся всем телом, на эту дельную мысль молча кивает и нажимает на значок проигрывания.       Раздаются первые ноты мелодии. Пяти секунд хватает, чтобы по залу прокатились понятливые возгласы и «знаем-знаем!».       И вот после этого коллективного осознания начинается месиво.       Пока одни активно выражают своё одобрение и готовы даже не рассматривать следующие варианты, другие орут грубое «херня, это заезжено и сопливо»; третьи же пытаются предложить что-то другое в более мирной форме, но их голоса тонут в общем шуме. Если бы сейчас Артём дал по клавишам вновь, Антон мог бы смело назвать этот звуковой шабаш своим персональным адом.       — А теперь быстро заткнулись все разом, и слушаем друг друга по порядку!       Громкий голос Яны отражается от тошнотно-жёлтых стен зала, выделяясь из всего сложившегося гама. Некоторые переглядываются, быстро определяют очередь и начинают выдвигать свои предложения.       Антон чего-то такого и ожидал. Может, немного менее управляемого, и всё же. Как и предполагал, появляются варианты песен, которые даже глухой не примет за аккомпанемент для выпускного вальса. Какая-то девушка предлагает одну из песен Ланы Дель Рей, кто-то бесстыдно громко начинает поддерживать предложение, и Антон только посмеивается, одобряя чужой музыкальный вкус. Неплохо, но тоже уже изрядно набило оскомину: при всей любви к исполнительнице, надо признать, что каждый второй выпускной класс под неё свой танец и ставит.       Версий действительно много: композиции русские, английские, испанские, да там даже японская одна мелькает, которую Алина вписывает чисто на слух, понимая, что потом придётся искать через голосовой помощник что-то похожее на этот набор слогов. Что-то Тяночкину приходится по душе, а что-то хочется запретить вносить в список на рассмотрение.       Когда последний парень отбрехивается, мол, ту, что выбрал он, уже озвучили, староста ставит уверенную точку и отправляет сообщение. Четырнадцать песен.       Но это оказывается опрометчиво несвоевременным действием.       — А вы сами как думаете? Какую песню можете предложить?       На их компанию в тот же миг устремляется много взглядов, а в вопросе девушки — той самой, что уламывала своего парня танцевать не самыми честными методами, — слышен не столько искренний интерес, сколько умеренный стёб. Проверка на прочность.       Только вот Тяночкин и его тревога предугадали, что попытка подловить их на неисполнительности будет иметь место — хоть где-то нервозность играет на руку.       — Вообще, — начинает Антон, пока между остальными начинается игра в переглядки. — Мне кажется отличным вариантом «As the World Caves In». Просто... в ней и музыка пробирает до костей, и поставить под неё красивый танец нетрудно. Поддержку-другую парней научим делать, плюс несколько движений, потом всё отточим, и будет нам счастье.       Песня — одна из любимых. Отрывает от души, можно сказать.       — А остальные?       Да она издевается?!       — Не-не-не, думайте сами, я буду работать по мере поступления материала, — Саша вскидывает руки и делает несколько шагов вдоль сцены, заходя сидящим старостам и организатору за спину. Варя продолжает отстаивать где-то неподалёку. — Все вопросы к дамам, получается.       Яна на камень в свой огород бесцветно выдвигает кавер на популярную песню и скидывает звуковую дорожку с названием и правильно подписанными именами исполнителей Алине. Проникновенный текст и отлично подобранный инструментал — звучит эмоционально, ярко, в общих чертах занятно, и у Антона даже прорисовывается очередная за сегодняшнюю встречу картинка выступления под предложенный трек, только вот проблема в том, какая будет в конечном счёте сложность у танца. Профессионализм присутствует здесь у единиц, остальным же придётся попотеть. А время, увы, поджимает. Вариант приемлемый, но энергозатратный для других, а ставить вальс под такую песню в стиле «лишь бы было», теряя при этом все создаваемые композицией эмоциональность и антураж, он не собирается — это просто унизительно. У этого пункта Антон красной ручкой рисует жирный минус.       — А мне было лень искать, — без тени сомнения отмахивается Чайкина. Антон от неожиданности прыскает, позабыв о накатившем напряжении и суровой задумчивости, а по залу катятся бодрые смешки — такого откровения от исполнительной старосты явно никто не ожидал.       Шестнадцатой песней она во время редактирования сообщения подписывает предложенную им самим. Уже шестнадцать. И это ещё ни к кому не снизошло озарение среди ночи — а такое, несомненно, случится. Антону хочется убиться от этого количества, которое вполне может увеличиться, несмотря на то, что изначально он предполагал куда больший размер списка. Выбирать-то всё равно придётся. И не ему одному, не только их группке, а путём «всенародного» голосования. Страшно представить, чем это кончится.       — Так, ни у кого больше нет никаких предложений? — подводя к итогам уточняет Тяночкин, бегло оглядывая всех присутствующих. Те смотрят друг на друга, жмут плечами, давая Антону условный сигнал: ещё подумают над этим — как-нибудь в последний момент, пожалуй. — Значит, с этим пока всё, разобрались. Теперь кое-что поинтереснее...       — Нужно разбиться на пары.       Саша перебивает резко, заскучавшим тоном заканчивая столь очевидную фразу. Подходит ближе — слышно, да и спиной почувствовать чужое приближение Антону не составляет никакого труда.       — Позволь мне объяснить, насколько это важно, Антошка. — Дразнящая форма имени, прилипшая к Тяночкину, похоже, надолго, бесит не так сильно, как действие, которое она сопровождает. Собакин, выбрав самую дурацкую форму подтрунивания, бездушно вторгается в личное пространство: грубо ерошит волосы на его затылке, из-за чего хочется моментально вскочить и врезать. — Это надо разжевать по максимуму, доходчиво и не мямля. Всё-таки, с этим придётся работать и мне.       Ладонь убирает с головы Антона быстро, да добивает тонким намёком на толстые обстоятельства: конечно, трудно не щёлкнуть по носу тем, как парень вечно теряется, сколько бы ни тренировался, в словах и идеях.       И инициатива окончательно и бесповоротно оказывается в Сашиных руках, обвешанных серебристыми кольцами. Судя по всему, Тяночкина от такого расклада физически перекашивает, иначе непонятно, как Алина догадывается утешительно похлопать его пару раз по плечу и одними губами шепнуть: «Крепись». Крепиться, так-то, только и остаётся. Он кивает, подтягивает колени к груди и садится вполоборота к зрителям начинающегося против их воли выступления.       — Ну, чтобы вы понимали глубину трагедии, — Саша звонко хлопает в ладоши, принимаясь гордо и уверенно расхаживать по сцене. Ни тени сомнений в своих навязчивых действиях. — Это только кажется, что с кем поставят — с тем и сойдёт танцевать. Не-а, фиг вам. Процесс тонкий, упрощать — никак.       Антону до ужаса хочется воспротивиться. Вскочить, с толком и с расстановкой послать Собакина в пешее эротическое и разложить по полочкам, почему здесь вообще не к месту пытаться устраивать феерическое шоу вместо выпускного вальса и почему упрощать не просто можно, а необходимо. Тем не менее, ерепениться не получается — сам просил, сам уговаривал, сам весь этот сыр-бор устроил. Отныне ему нужно только мириться, мириться и ещё раз мириться с бесчинством, устраиваемым прямо у него на глазах, да материть шёпотом. Именно поэтому бубнит своё «Ой, бля-я-ять» и тушит разгорающееся желание уточнить у зала, не идиот ли здешний оратор. Позавчерашняя расположенность испаряется, оседает пеплом где-то под отяжеляющим сердце и голову раздражением.       А Саша лишь распаляется, добавляет массу ненужных деталей к простой мысли, испытывая терпение толпы.       — Дисгармония не рождается из ниоткуда. В нашем случае она будет браться из движений, знаете ли. Если вы ведёте своего партнёра своеобразно, а он или она не подстраивается — не важно, человек не хочет или не может этого сделать, — то всё, пиши пропало!       Он не боится слыть идиотом и странным парнем с последних парт, потому и использует все эти витиеватые фразочки, метафоры, лепит не к месту какие-то аналогии и в целом ведёт себя как эталон человека, плюющего на чужое мнение с высочайшей колокольни, отпуская себя на публике. На него в любом случае будут смотреть искоса, так зачем терять возможность блеснуть навыками, верно? Он машет руками, играет интонацией, и действует так броско, что кружится голова. Улавливать мысль всё сложнее, особенно после рабочего дня, и хочется лишь, чтобы эта импровизированная лекция подошла к концу. Утомляет, и всё равно завораживает.       — Именно поэтому важно выбрать себе партнёра удачно с точки зрения роста и уровня умений.       И вот, звучит главная мысль. Антон как-то против воли, рефлекторно, тихо щёлкает пальцами, таким образом соглашаясь. Девушки около него поворачиваются, но молчат — перебивать просветительную речь во имя общего блага не стремятся.       — Тут, пожалуй, нужно продемонстрировать на практике. — Собакин внезапно прекращает бродить из стороны в сторону, топорно тормозя в центре сцены. Замолкает, складывая руки в замок, немного раскачивается на носках, дует и кривит губы — всем языком тела показывает, как усердно думает. Бегает взглядом от одного лица к другому, пару раз зыркнув на Антона, смотрит то в толпу, то на компанию организаторов.       — Варь, а Варь, а иди-ка сюда.       У девушки округляются глаза, и она, вскинув руки, капитулируя перед желанием одноклассника, подходит к нему, всё ещё пытаясь сохранить приличное расстояние.       — А вы, — Саша резво разворачивается на пятках к Антону и старостам, — кыш-кыш со сцены! Нечего тут мне мешать!       У тех лица приобретают те же выражения, что и Варино: озадаченные и оторопелые. Но делать нечего: все лишние покидают условный танцпол, пристраиваются в первых рядах толпы, трансформируясь из самопровозглашённых учителей в учеников.       — Подкинь ему идею пойти на рекламщика, — бубнит Антон, давая себе волю, наклонившись к Яне. — Он так мозги пудрит — что угодно втюхает людям.       Приятельница хихикает и кивает, повернувшись к паре на сцене, оставляя просьбу без ответа. А ведь он относительно серьёзно эту идею выдвинул.       — Включите нам что-нибудь, а! — бодро бросает со сцены Собакин, вставая в исходную. Варя, напряжённая, но заинтересованная, подстраивается впритык. — О, давайте ту первую, которую предлагали.       Мелодия моментально оказывается наготове на чьём-то телефоне. Начальная позиция.       Первые ноты. Резко, словно по немой команде, у обоих выравниваются спины.       Звучат тягучие слова песни. Едва слышатся касания стоп о дощатый пол.       И вот теперь Антон понимает, что своими иносказаниями пытался донести Саша.       Движения смелые, лёгкие, плавные и простые. Обычное вальсирование — ожидать от экспромта сложнейших фигур не следует, — и всё равно завораживает. Это так нелепо: зелёная кофта, звенящая о бедро цепь, замызганные кроссовки, нахальная инициатива и наглость в каждом действии — ничего общего с образом стандартного парня в танце, а взгляда, несмотря на это, оторвать не выходит. Антон невольно ведёт счёт, как тогда, в классе. Идеальные попадания в этот ритм. По телу от пронизывающей мелодии и тонкости исполнения бегут мурашки.       Саше не нужны элегантный костюм и десятки репетиций: он просто чувствует, как делать нужно, и тем себя и партнёршу подстраховывает. Ему не приходится решать какие-то поступающие в моменте проблемы — их из-за его бойкой уверенности просто не возникает.       И Варю, поймавшую ту же волну, это абсолютно устраивает. Едва прицокивая невысокими каблуками, она довольствуется ролью партнёрши профессионала: следует за ним, улавливает намерения и подстраивается так быстро, как только может. Пару раз оказывается на грани той самой дисгармонии, о которой распинался несколько минут назад Собакин, — то нога уйдёт куда-то не в ту сторону, то куда-то на секунду ускользнёт уверенность в очередном движении.       Подход Собакина к привлечению всеобщего внимания искренне убивает — любовь к показательности на лицо. Методика явно отработана до идеала, потому что нужно именно уметь так ловко выбирать девчонок, которые достаточно смелы, чтобы не упасть в обморок перед десятками лиц, но достаточно податливы, чтобы растаять от дурачеств напористого парня. Тонко и противно. Раздражает, только вот не подметить выверенность такой техники нельзя — доля уважения в Антоне, так или иначе, теплится. Привычка уважать мастерство стоит выше прочих принципов.       — Всё, выключай!       Саша останавливается резко и абсолютно безграмотно — Варя едва не врезается в него всеми частями тела. С пустым хождением по большому квадрату много не выжмешь из этой композиции, да и надоедает наблюдать за бессмысленными шажками, поэтому закончить на середине песни — оптимальная опция, но надо же было хоть как-то предупредить только вошедшую во вкус девушку.       — Ну что, как вам? — он разворачивается к залу, вновь смотрит на всех, ярко демонстрируя, как сильно ищет отклика аудитории. Покинутая и теперь немного растерянная Варя стоит позади него, не зная, может ли быть свободна, будучи вынужденной ждать реакции других.       Старшеклассники же, к её счастью, быстро оживляются, наконец чувствуя волю: одни во весь голос выражают свой восторг, другие бросают сдавленное «круто» куда сдержаннее, а кто-то в немом одобрении поднимает оба больших пальца вверх.       Антон же один из немногих, кто никак не отзывается. Морозится, скрестив руки на груди, и с вызовом смотрит на здешнего артиста. Тому хоть бы хны — в его сторону Собакин, впитывающий в себя каждое хвалебное слово, даже не поворачивается.       Вновь пахнет лаком. А ещё немного покалывает лицо, словно отогреваемое после мокрого снега, бившего в глаза. И всю правую ладонь холодит как-то сильно, словно уже подзабытым металлом дверной ручки.       И острая боль в затылке и сердце, с которой Антон понадеялся распрощаться раз и навсегда.       Но всё повторяется. Зависть хватает за грудки, волочит к себе, гадко шипя и мерзко ухмыляясь. Эффект действительно был кратковременным.       Тяночкин не представляет, как будет работать, если чувства не присмиреют.       — У тебя отлично получается. Долго занималась? — А на сцене полный порядок: там ярко, лестно и восхитительно. Саша вспоминает про партнёршу, успев сделать выводы, пока принимал «рукоплескания»: спрашивает даже не про то, училась ли танцевать вообще, а как долго это делала. Формулировка правильная, и это, несомненно, располагает — вопрос задаётся будто бы не просто для галочки.       — Та, — отмахивается Варя, пренебрежительно щурясь собственным способностям. — Два годика походила, и больше не срослось.       — М-м, жаль. Потенциал замечательный, — Собакин бросает это невыразительно, словно бы между строк, но комплимент своей сути от этого не теряет. — Это, собственно, возвращает нас к тому, что я изначально хотел объяснить. Я бы хотел, чтобы вы распределились, опираясь в первую очередь на комплекцию друг друга и уровень подготовки. Я понимаю, что хочется себе в партнёры хотя бы знакомого, если не друга, но если у вас у обоих обе ноги — левые... В общем, всё на вашей совести.       Только вот её у одиннадцатиклассников, как вторят изо дня в день учителя, не имеется.       Надеяться на благоразумие даже после таких монологов, подкреплённых практическим примером, опрометчиво. Шум, гам и суета возвращаются в строй: народ начинает спорить, некоторые отмалчиваются, стоя в сторонке, ожидая, пока кто-то первым проявит инициативу, и лишь пара-тройка человек пытается придерживаться советов. Общая картина, как бы там ни было, удручает.       Антон неловко поворачивается к Чайкиной, не менее загнанной в тупик такой обстановкой дел. Присматривается, прикидывая, что из этого может выйти.       В отличие от прошлого года, сейчас он значительно выше неё, но не в критичных масштабах. На свои навыки уповать не собирается — не профессионал, как кое-кто, но тоже не промах, а Алина, если не изменяет память, довольно-таки ловкая и, что важнее, легко обучаемая.       Рискнуть стоит.       — Алин, — окликает, понимая, что других вариантов у него просто нет. Не то чтобы его это не устраивает. — Ты не против?       Вопрос корявый, неполный, но девушка не корчит из себя тугодумную: пару раз кивает, а затем поворачивается всем корпусом в сторону всё более распаляющегося спора. Кто кого не поделил — непонятно, но бесплатное цирковое представление проходит успешно.       — Щас допиздитесь, и все вообще будете жребий тянуть! — Саша не выдерживает — видимо, повод для разногласия и сам его ход нелепый до невозможности.       Его от мата и нелепых угроз — к слову, почему-то работающих, — не останавливает ничего: ни присутствие множества незнакомых ребят, ни одноклассники, которые до этого момента знали его не совсем в таком свете, ни шанс внезапного появления в актовом зале кого-то из учителей или возвращения уже захаживавшего завуча. Главное, что действенно — остальное как-нибудь разрулит.       — А что ты там говорил про дисгармонию и безответные чувства? — Варя, хоть и стоит около Собакина, интересуется довольно слышно — возможно, чтобы подколоть одноклассника на глазах других.       — Ну, если не хотят по нормальному — будет через жопу. — А у того всегда припасён ответ, и шутки, направленные в его адрес, исчерпывают себя ещё до того, как кто-то успеет посмеяться.       Все возникающие в дальнейшем вопросы как-то решают — возможно, путём временного перемирия. Что ж, лучше оно, чем продолжение распрей. И так тьму времени потратили не пойми на что: то Антон за ключом бегал, то все пытались поймать настрой, то песни не могли озвучить, то Саша со своими глубокими монологами. Там чуть-чуть, сям чуть-чуть — вот и полтора часа пролетело. Алина, как обычно, оказалась права.       Чайкина, к слову, и тут умудрилась заделаться в секретари: каждую новоиспечённую пару вносит в список в заметку с фоном персикового цвета. Красным контрастным шрифтом выделяются номера танцующих и их фамилии, причём первыми среди старшеклассников числятся она и Антон. Подобное место в своеобразном перечне могло бы и смутить, но Тяночкин, вопреки привычным реакциям, успокаивается: поволнуется позже, когда все десять пар Алина обнародует в общем чате. А пока его лишь радует, что их наспех заключённый договор остаётся в силе, подруга от своих слов не отказывается, и в этом плане воцаряется полнейший порядок. Одной бедой, довольно волновавшей прежде, меньше.       — Давайте так, — записав десятую пару оглашает Чайкина. Слушает её едва ли половина, но на большее в конце встречи она и не рассчитывала. — Я сейчас, как только мы создадим группу танцующих, скину полностью список. Все, у кого какие-то проблемы были, будьте добры, решайте их между собой, а потом скажите, к чему пришли. Договорились?       Редкое и нестойкое «да» пробивается сквозь гул отвлечённых разговоров и шелест верхней одежды, спешно накидываемой на плечи. Алина вздыхает, а после принимается создавать тот самый обещанный чат. Староста «Б» класса услужливо подходит поближе к ней, диктует юзернеймы своих подопечных, пока подруга, ловко набирая прозвища из латиницы и цифр с сакральным смыслом, добавляет их в обсуждение.       — А, и ещё! — Антон, улучив момент, хлопает в ладоши раз пять-шесть, стараясь вернуть успевшее раствориться в желании свалить домой внимание. Выходит не так продуктивно, как у Собакина, но эффект имеется — безвредный метод, если так подумать, можно взять на вооружение. — Нам надо выбрать какой-то конкретный день-другой для проведения репетиций подольше, чем на уроках. Когда у нас общая физра и совпадает на неделе классный час, это хорошо, но нам этого времени будет не хватать, поверьте. Как только определимся с днём и временем! — ему приходится практически кричать, чтобы донести информацию до тех редких заинтересованных товарищей. — Сделайте, пожалуйста, так, чтобы все-все-все присутствовали! Переносите дополнительные, или что там у вас, сразу же! Чтобы потом не было...       «Проблем» слышит уже где-то четверть народа, и то не слишком углубившаяся в его просьбу.       Потом продублирует в виде сообщения. Горло уже устало. Да он весь устал от этого нескончаемого круговорота шума, затишья и внимания. Пора закругляться.       Когда он в сопровождении других организаторов плетётся по школьному двору, пока морозный ветер бьёт в лицо из-за сквозняка между зданиями, на девичьей болтовне он не шибко зацикливается: улавливает обрывки слов, какие-то куски мыслей, но вступать в полилог не спешит.       — Так, нам туда, — на ближайшем повороте заявляет Яна, кивая в сторону минимаркета, уже зажёгшего свои вечерние ярко-красные огни. Девушки обнимаются, стеснённые своими увесистыми куртками, затем староста «Б» класса и её подруга машут парням и, шагая вразвалочку, пытаясь не поскользнуться на не посыпанной песком дороге, медленно бредут в указанном направлении.       — А тебе куда? — между тем уточняет Антон, повернувшись к Саше, натягивающему выглядывавший из-под пальто капюшон худи.       Тот молча указывает на дома, через дворы которых им, судя по всему, придётся идти в таком составе.       Сначала путь держат молча, стараясь не навернуться, рухнув в ближайший сугроб. Через пару минут немого фигурного катания на все телефоны в унисон приходит по звонкому уведомлению, первопричину которым додумать не составляет труда.       Где-то по центру ещё пустующей беседы подкрепляющая идею надпись: «Яна добавил(а) Антон, Алина, Саша Собакин 11-Б». Тяночкин делает себе в голове пометку переименовать контакт последнего во что-то более краткое.       Первое же сообщение всплывает в переписке быстро. Отправительница после него в сети не задерживается. Яна Добавляю сразу, а то потом забуду!       Антон уже было выходит из мессенджера, как вдруг поднимает взгляд практически к строке уведомлений. Под верхней границей экрана название чата: «Орги(я)». Шутка дурацкая, ну просто идиотская, в особенности для кого-то вроде старосты, но Антон, чего греха таить, смешка не сдерживает. Тупой юмор — лучший юмор, и с этим предпочтением его окружению придётся мириться. Хотя, судя по ухмылкам Алины и Саши, они такое чувство смешного разделяют.       — Так ещё сокращением слово «организаторы» никто не оскорблял, — пишет голосовое Чайкина, сдержанно посмеиваясь. Её смешку вторят парни, чьё знатно ухудшившееся из-за усталости настроение немного приподнимается. Болтовня, сопровождаемая маленькими облачками пара изо рта, разряжает обстановку.       Яна на секунду возвращается, отвечает словами «Зато правда», завершая сообщение коротким буквенным смехом. Через пару минут в общий чат она бросает несколько информационных текстов: о том, что репетиции будут проводиться на совпадающих уроках, с которых можно слинять, плюс должна быть ещё одна, занимающая время после учёбы или на выходных; о том, что с партнёрами нужно окончательно определиться за грядущие два дня, и о том, что приблизительный список пар скоро отправит Чайкина. Главное обозначила, эстафету ответственности передала — план выполнила.       — Ура, теперь мы полноправно можем прогуливать классные часы и уроки физкультуры, — в довольной мечтательности в голосе Тяночкина, ставящего быстрый лайк на сообщение приятельницы, можно захлебнуться.       — Жаль только, что не химию, а? — Алинка беззлобно улыбается, балуясь своей шутливой интонацией, и поправляет рюкзак, спадающий с плеча. В нём, к слову, лежит книжонка по осточертевшему предмету. Хочется вытащить свой экземпляр и бросить в ближайшую кучку снега. Плевать, что учебник подписан — дай бог к весне узнают, кто главный химик из выпускников.       — А что, химию не любишь, Антошка? — сразу суетится Саша, делая пару шагов вперёд и загораживая путь. Антон никуда не спешит, но такой метод требовать из него ответ — не самый лучший.       — Было б, за что любить, — бубнит он, обходя вместе с Чайкиной парня по одной стороне. Собакин делано резво поворачивается на пятках через левое плечо — сама грация. Было бы смешно глянуть, как эта элегантность распластается на льду в случае неудачного движения.       — А что ж тебе нравится тогда, стесняюсь спросить?       — А хер его, — ведёт плечами Тяночкин, пытаясь поймать взгляд собеседника. Это очередная уловка? Методика расположения к себе? Действительно ли Собакину интересно, или он так, для заполнения морозной пустоты выпытывает? — Английский, наверное. И матеша в целом прикольная, правда геометрия местами конченая. Информатику люблю. А у тебя, дай угадаю, любимый предмет — литература?       Это очевидно. Идеальный пример гуманитария: конкурсные работы на сайте школы, поздравительные посты с его именем там же, а ещё совсем недавно завоёванное второе место в регионе на олимпиаде по предмету. И это лишь то, что Антон успел вытянуть с самой поверхности из открытого доступа. Если порыскать, там, небось, ещё больше материала для закрепления такого титула найдётся.       — Та не, нудятина, — безразлично отсекает Саша, никак не дополняя. Лаконично и однозначно.       Антоновы глаза, отливающие золотом фонарного света, походят на крупные монетки — так сильно он удивляется сказанному.       — Ты ж... призёр региональный по олимпиаде, нет разве?       — И дальше что? — Саша плотно затягивает завязки на куртке, будто показывая, как его раздражает неосведомлённость парня в таком простом вопросе. — Разбирать смыслы произведений и читать в принципе — да, круто, здорово, кайф. Сочинения писать — если что интересное, то без проблем. Но, ебучий случай, теория литературы и размазанная на сто пятьсот страниц биография автора, которая мне даром не сдалась... убейте. И это ж почему-то важно!       Антон в жизни бы не подумал, что гуманитарий, коим он оклеймил Собакина, станет так выражаться об истории жизней дражайших писателей. Такое нытьё по бессмысленным фактам было свойственно ему и его техническому складу ума, который пусть творчество и переваривал, но не возводил в непостижимый гений, смысл которого надо раскапывать и раскапывать — и то, не факт, что поймёте правильно. Но ему такое, опять же, изначально простительно. А это что за новые приколы?       — О, кстати, как вам новость, что у нас нарисовалась вот такая пара? — Алина говорит абсолютно не в тему, но животрепещущий вопрос всё равно интересует парней, в своей пустой беседе забредших в тупик. Чайкина тыкает ноготком под седьмой пункт только что отправленного ею списка, где указаны две фамилии, знакомых Антону, и тихонько хмыкает.       — Они?! — восклицает Тяночкин, вперив взгляд в имена тех одноклассников, которые между собой никогда не общались. И это ещё полбеды — в росте они отличаются между собой довольно нехило — у парня, наверное, шея будет затекать смотреть своей партнёрше в глаза. Подобрать адекватную причину, по которой они собрались танцевать вместе, не получается — разве что только других вариантов у них не осталось. С каждой новостью предстоящая работёнка кажется всё сложнее и сложнее.       — Просветите? — уточняет не слишком ориентирующийся не то что в чужом, да даже в своём классе Собакин. — Девушку знаю — она постоянно к соревнованиям готовится, волейболистка хренова. Всё лето у меня во дворе блокировку отрабатывала — да она ж высокая такая, что ей иногда даже прыгать для этого было необязательно. А парень что?       — Ну, если наглядно прикинуть, — потирая переносицу отвечает Антон, уставившись на старосту для точного описания обсуждаемой персоны. — Он где-то на полголовы выше Алины — не больше.       — Ёб твою мать, — сокрушённо тянет Саша, приблизительно понимая, о ком идёт речь. — Так если он метр в кепке, а она — шпала такая, то что с них взять будет можно? Ну говорили же: смотрите и по комплекции — нет, надо было, как обычно, через жопу слушать. Ещё и придумали, бляха-муха, встать так, чтоб парень ниже был.       — Да не начинай. У них разница, если на глаз, около десяти сантиметров, ну едва ли больше. Люди и не с такой танцуют хорошо. А некоторые и попадая по параметрам хреново держатся. Не смертельно.       — Легко говорить, когда не тебе с постановкой маяться, знаешь ли. Куда их ставить? Как они выступать будут?       — Всё решается твоей любимой практикой, — цедит Антон, чуть злобно стукнув по обледенелому бордюру носком сапога. — И вообще, не всё должно быть по твоим любимым правилам, с которыми тебе так легко танцевать. Когда, как не сейчас, почудить можно?       Подвижность, гибкость, пластика. У одного — практическая, у другого — теоретическая. Тяночкин ещё с детства вызубрил всю теорию, знал вдоль и поперёк, что к чему, старался придерживаться её, чтобы радовать хореографов и жюри, но всегда испытывал острое чувство недосказанности.       Чтобы грамотно нарушать правила, нужно было их знать. Нужно было уметь резво и без потерь менять шаг, смешивать техники, визуализировать всё в своей голове настолько, чтобы даже фантазии оказывались идеальным вариантом. Или хотя бы они.       С этим у Антона проблем не возникало — спасибо развитому воображению и неплохой памяти. Только вот никогда копировать из головы картинку и вставить её в реальность не выходило: не доставало ловкости, иногда — уверенности, почти всегда — навыков. Но, несмотря на это, порой выходило и что-то дельное. Старшие кривили носом, отмахивались и отмалчивались до самого закрытия школы, пытаясь свести на нет все попытки Тяночкина блеснуть оригинальностью.       Тогда, увы, это сделать получилось. А сейчас имеется шанс показать, на что он способен спустя все годы пребывания в тени. И упускать он его не собирается. Пускай будут и несуразные на первый взгляд пары, и нескончаемая мозготрёпка из-за сложностей с движениями, и все возможные в таких обстоятельствах проблемы — прорвётся. Теперь это дело, можно сказать, собственной чести.       — Не знаю, о каких правилах ты там говоришь, знаю только, что твои слова — бредятина, — Саша внезапно стягивает с плеча рюкзак, отбрасывает в сторону маленького припорошенного деревца, которое едва не сносит сумка с надорванной лямкой. — Ну, так уж и быть, давай я побуду ведомым. Ты как раз чуть ниже меня — вот и попробуешь вести.       Антон, бросив своё «Да без вопросов» не менее неожиданно, оставляет рюкзак там же — только ставит аккуратно. Алина, чувствуя, что дело пахнет керосином, предусмотрительно сходит с асфальтированной дорожки, почему-то превратившейся в паркет для этих двоих. Тяночкину неловко от того, что подруга вынуждена быть стеснённой их спорами, но, к сожалению или счастью, давать заднюю он не собирается.       — Тебе посчитать? — Саша говорит это дразняще членораздельно, так звонко и нагло, что желание противиться и дерзить внутри Антона лишь усиливается.       — Сам справлюсь, — чеканит он, вставая в позу.       В нескольких слоях одежды, в тяжёлой обуви и с ощутимо замёрзшими конечностями вальсировать, так ещё и на льду, кажется каторгой. Антон, пытаясь не сбиться со счёта, смотрит вниз, на ноги, которые из-за не самого качественного света фонарей трудно разглядеть. Концентрируется на всём простейшем, прямо как в начале пути, когда следил за каждым шагом, каждым вздохом. Тогда хотел не разочаровать преподавателей, периодически твердивших окружающим, что в Антоне потенциал поблескивает, потихоньку пробивается. Сейчас же просто хочет что-то кому-то доказать. Сам ещё не понимает, что и кому, — главное ведь цель, стрельнувшая в голову, зафиксировавшаяся внутри накрепко — не отодрать, пока не будет исполнена.       Какая-то подлая шероховатость на корке льда сбивает, из-за чего Тяночкин теряет и счёт, и дыхание, и равновесие — едва не валится в расчищенный снег, практически утягивая туда злополучного партнёра. Выравнивается чисто на удаче — если так можно назвать то, как посунулась назад другая нога.       Алина над этими испытаниями на прочность тихо, но продолжительно хихикает: лицо её подсвечивается экраном телефона, с которого она, судя по всему, ведёт прямую трансляцию этой коллективной нервотрёпки. Скрывать истинное удовлетворение разворачивающейся комедией она абсолютно не старается даже из чувства приличия — не видит смысла.       — Чё они там делают?! — из динамика её устройства внезапно слышно другие девичьи голоса. Сначала с ритма сбивает, заливаясь смехом, вопрошающая Яна, а затем на фоне слышится истеричный хохот Вари и её нецензурный ответ. Видимо, запись этого шедевра можно будет потом лицезреть в чате. Замечательно.       — Изобретают велосипед, — поправляет ту Алина, вновь вскидывая камеру так, чтобы от зрительниц не ускользнула ни одна деталь. — Только едет он почему-то херовато.       Насмешливая болтовня продолжается, но уже не так сильно отвлекает: Антона больше смущает то, что в задубевших ногах он путается всё чаще и чаще, и вести становится от этого всё сложнее.       — Спешишь. Сбиваешь.       Сашке, несмотря на то, что он сам на полном серьёзе предложил это непотребство, уже смешно. Как бы там ни было, Собакин эту нелепость, которая продлится ещё не больше тридцати секунд, за вызов не воспринимает. Он лишь капельку прикалывался, предлагая станцевать в этот мерзкий мороз, надеясь на согласие знакомого — нужно ведь как-то дать понять, насколько вся эта идея будет глупо смотреться. Только вот шутка затянулась, а после проявила себя в полной мере. Собакин-то и замечания делает теперь несерьёзно — понятно же, что с Тяночкина в холодрыге и полумраке много не спросишь, — но от коротких колкостей не сдерживается.       — Доёбываешься. Бесишь.       А Антон эти намерения чувствует, прекрасно понимает, и от того путается в движениях ещё сильнее: партнёрши на его ошибки обычно отмалчивались или тихо ойкали, давая понять, что им ещё нужны ноги, а тут целый шквал смешков, замечаний и осуждающих вздохов. Сначала злится, а потом как-то даже привыкает отмалчиваться, лишь периодически матерясь, когда у кого-то из них разъезжаются стопы на заледенелых лужах. Ещё один малый круг, и они останавливаются, делают по аккуратному шагу в противоположные стороны. Было бы обидно отвальсировать на льду, так и не упав, как бы ни старались, чтобы потом поскользнуться на ровном месте.       — Тебе, Алин, не повезло! — громко произносит Саша, повернувшись к девушке, убирающей телефон в карман. — Помяни моё слово, когда он тебе ноги отдавит!       — Я, вообще-то, в мае месяце надеюсь не на гололёде танцевать, — уточняет Антон, топая тяжёлыми ботинками так, чтобы слетели приставучие комья снега. — И вообще, ты сам с кем танцевать будешь?       — С Варей он остался! — отвечает раньше Саши Чайкина, бодро улыбаясь, когда они вновь возвращаются к маршруту. — Будешь на ножах с ней биться за право танцевать со здешней звездой.       Она не позволяет хоть кому-то сказать что-то в ответ: перебивает, вновь включая мессенджер и запуская короткие видео с их, с позволения сказать, танцем. Антону правда хочется закатить глаза, изображая обиду, чтобы появилась возможность позднее пожурить подругу: мол, зачем ты меня позорить взялась-то? Только вот всё на минутных видео: разнобойные движения, маты, адресованные друг другу и льду, смешки Алины на фоне — настолько забавно, что нет сил дуть губы. Тяночкин сдаётся: смехом, надрываемым горло, доводит себя до кашля, но остановиться попросту не может — перед глазами вновь картинка того, как он чуть не роняет себя и коллегу в сугроб, делая это с таким уверенным лицом, что начинает казаться, будто это было покушением на жизнь.       Атмосфера скрашивается, пусть и длится всё дружелюбие ненадолго — пора прощаться. Неподалёку от выхода из отныне легендарного двора уставшая, но довольная троица идёт разными путями: Антон, мечтая о таком близком тепле квартиры, чуть ли не бежит в сторону одного из домов, Алина, юрко воткнув беспроводные наушники в уши, удаляется в проулок между зданиями, а Саша неспешно идёт дальше, к проходу, выводящему из дворика на широкую улицу.       Тяночкин в здание буквально влетает, моментально ощущая всепоглощающее тепло — на улице, если сравнивать, прямо-таки Северный полюс. На обратной стороне подъездной двери Антон в очередной раз подмечает приклеенный скотчем «дождик», к краям которого привязаны серебристые стеклянные шишки, больше похожие на трупы худощавых крыс — праздники прошли, а снимать декор никто не порывается. Будто бы стремясь заставить поверить: какие украшения — такой и год. Игрушки, в свою очередь, замученные, потрёпанные временем, но до сих пор отчего-то яркие, блестящие и жизнеутверждающие.       В новосозданный чат тем временем всё продолжают лететь голосовые сообщения на пару секунд, капсовый смех и прочая несуразица, с которой придётся свыкнуться. По аналогии — притянутой за уши, но почему-то не покидающей вихрастую голову, — они ничем не отличаются от этого специфического украшения подъезда. Такие же усталые, измотанные школьной жизнью, осознаннее и испуганнее, чем когда-либо прежде, но до сих пор каким-то чудом хохотливые, несобранные и питающие надежды на успех в чём-либо.       Середина января, несомненно, проходит позитивнее и доброжелательнее, чем могла бы. Что-то начинает меняться. Антон пока не шибко понимает, что именно, но препятствовать этому не спешит.       Ведь, действительно, когда, как не сейчас, можно позволить себе почудить?