Забывая

1996 года

— Оскар Уайльд окончил Королевскую школу с золотой медалью и был более образованным в сравнении с его сверстниками, — прикусив кончик пера, Гермиона закинула ногу на противоположный стул, исподлобья наблюдая за реакцией Малфоя. — Это не отменяет того факта, что он был сексистом и не уважал собственный выбор, — фыркнув, Драко выпрямил спину и отметил тот факт, что волосы Гермионы на несколько сантиментов стали короче. — Грейнджер, зачем ты постриглась? — Ох, как приятно, что ты обратил внимание. — Это не составило труда, поверь, — съязвил Малфой. Она скривила улыбку, поднявшись с места. Если бы два года назад ей сказали, что весной 1995 года жизненная линия Гермионы пересечется с линией Малфоя — она бы искренне назвала этого человека нездоровым кретином. Грейнджер часто размышляла над тем, в какой момент её существования жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов и предоставила возможность находить интересным и приятным собеседником такого человека как он. Драко Малфой. Слизеринец. Заклятый враг Гарри Поттера и самый первый ненавистник семейства Уизли. Человек, который априори ненавидит людей с грязной, по его мнению, кровью. Человек, чьи принципы и аристократичное поведение выводит из себя большую часть обучающихся в Хогвартсе. Он — полная противоположность человека, с кем Гермиона могла бы поладить. Малфой не был добрым, заботливым, учтивым и мягким. От него за километр сквозило гордостью и желанием подчинять всех под себя. Насмешливый взгляд, острая улыбка, обидные и грубые слова — всё это никак не связывалось с тем обликом человека, к которому Гермиона могла бы проникнуться. Однако это случилось. Теперь Грейнджер внимательно слушает, как он рассказывает о древних традициях своей семьи, изысканных мероприятиях «Священных двадцати восьми» и о своём детстве, которое было пропитано материнской любовью и дорогими подарками отца. Она наблюдала, как меняются черты его лица, когда речь заходила про Нарциссу Малфой, и то, с какой нежностью и заботой он рассказывал о матери, вызывало у Грейнджер неподдельный трепет. Драко любил рассказывать ей о своей старинной библиотеке, о эльфах и гномах, которые обитают в Малфой-мэноре, о разной, совершенно несущественной чепухе — потому что собеседник из Гермионы был просто потрясающий. Она слушала, не перебивая, не затрагивая острые темы, кое-где понимающе кивала и нелепо улыбалась, опрокидывая голову назад — только спустя несколько лет Драко поймёт, что такой жест был существенен только ей. Драко запутывался в себе с каждым днём сильнее и сильнее. Он, потерявшийся в своих мыслях и действиях, перестал отдавать себе отчёт в том, что кровь превыше всего. Грейнджер стала чем-то вроде отвлечения. В первое время. Когда они виделись, и между ними вспыхивали мелкие перепалки, Драко становилось проще проживать ту жизнь, которой он должен был жить. Её рассказы о квантовой физике, о прекрасной природе в Норвегии и Швейцарии, биографии маггловских писателей и пересказы коротких романов, увлечённое щебетание о детских мечтах и подростковых проблемах — всё это стало чем-то другим. Другим миром. Другой вселенной. Словно их встречи были за пределами жизни, в которой они живут. Гермиона стерпелась с тем, что Малфой бывает несказанно груб и холоден, ему нужно время, чтобы справиться с нарастающей агрессией, и ему совершенно не нужны советы в личных делах. Она привыкла, что их разговоры могут состояться только в старом кабинете по Трансфигурации, и что за этими пределами они по-прежнему старые Грейнджер и Малфой, которые терпеть не могут общество друг друга. Запретное общение щекотало её нервы. Было непривычно видеть Малфоя перед собой расслабленным и непринуждённым, держащим в руках маггловскую ручку и пергамент. Непривычно и приятно. Гермиона старалась остро не реагировать на язвительные подозрения Гарри и Рона в сторону Малфоя. Её разум и глаза полностью затуманились розовыми очками и лёгким трепетом внутри. И если изначально Грейнджер думала, что это ненормально, то спустя время поняла, что она человек, и что человеку свойственны такие чувства. Ей было приятно находиться рядом с ним. — Сегодня мне нужно уйти пораньше, — заявила она, складывая тетрадки в сумочку. — Парень с Когтеврана попросил помочь с проектом по Травологии. В помещении отчётливо пахло её сладкими духами, а сквозь закрытые окна проскакивали солнечные лучики. Малфой вдохнул и усмехнулся, убирая руки в карманы брюк. — Спасибо, что предупреждаешь, Грейнджер, — хмыкнул он, спиной облокачиваясь о холодную и сырую стену. То, как он умело скрывал злость или усталость, всегда восхищало Гермиону, но именно в тот день она заметила, как предельно чётко и ясно блеснули его глаза, и на несколько мгновений скривились губы при упоминании парня с Когтеврана. Драко приподнял голову, и не спуская глаз наблюдал, как Гермиона заплетает волосы в косу, а внутри у него образовывались комки непонятной злости. Её кожа поблёскивала, когда лучи солнца попадали в класс, и каждый чёртов раз Драко хотелось, чтобы такие моменты не заканчивались. Ему хотелось верить, что она смеётся и улыбается так только с ним. Чувство соперничества и собственничества иногда брали вверх, и Драко с усилием напоминал себе, что она — не вещь, что она сама вправе решать, как и с кем общаться, да и вообще, она — магглорождённая, а он — чистокровный волшебник, правда, последнее сравнение редко когда срабатывало, но зато давало мощную пощёчину по собственному эго. Он проглотил вязкую слюну, когда Гермиона подошла ближе. Его всегда удивляло, насколько тёмные и притягательные её глаза. Иногда Драко не мог разглядеть и зрачков, а иногда они переливались тёплым шоколадом с золотыми отблесками. Грейнджер красива, и отрицать этот факт — значит быть либо тупицей, либо слепым. Она попыталась подвинуть его возвышающееся тело, но Малфой сильнее и выше, поэтому Гермиона сложила руки и отошла, наблюдая за тем, как он хмурит брови. — Что? — спросила она, наклоняя голову вбок. Он сам задаётся тысячами «что?» у себя в голове. Он сам спотыкается о каждый нерешённый вопрос. Он сам находится в вакууме, в непонятном ему состоянии. Он сам натворил между ними этот баланс. Он сам позволил ей знать о своей жизни больше, чем кому-то другому. Он сам не понимает, зачем сделал это, зачем подпустил её к себе, если это против правил. Что будет дальше? Ты воспользуешься тем, что она прониклась к тебе доверием? Ты будешь вести себя как мерзкая тварь, когда настанет время? А оно настанет, Малфой. Грейнджер не тот человек, с которым нужно общаться, но и без её голоса ты уже не сможешь, верно? И она не заслуживает, чтобы через какое-то время всё было как прежде. — Я сам не знаю, Грейнджер, — шепчет, подходя ближе к ней. Приоткрыв рот, Гермиона с осторожностью следит, как кристально-металлические глаза Драко дико осматривают её лицо, словно она — мольберт, на котором нарисовано нечто интригующее. Будто он сам нарисовал её. Кожа Малфоя всегда была бледнее декабрьского снега, но когда они настолько близко друг к другу, ей кажется, что виден каждый капилляр и каждая артерия. От него пахнет крепким кофе, совсем несвойственным аристократам напитком, но именно это сочетание сводит у Гермионы все внутренности. Кофе и небольшое количество парфюма, который она могла бы отличить с лёгкостью. Его пальцы, длинные и поистине подходящие для музыкального инструмента, скользят по её щеке, оставляя на коже обжигающие пятна, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Дыхание перехватывает, а моргнуть не хватает сил. Гермиона с огромным усилием сосредотачивается на его ярких глазах. Они яркие и холодные. Будто выточены из арктического льда. Малфой тянет носом воздух около её щеки и прикрывает глаза. Она… она просто не оставляет выбора. Когда холодные подушечки пальцев касаются шеи, Грейнджер неуверенно отходит назад, концентрируясь на губах Малфоя. На его небольшую родинку около нижней губы и маленькие трещинки на самих губах. — Ты будешь жалеть, Малфой, — выдыхает она прямо в его губы. Выдыхает горячо и совсем не осторожно, словно дразня Драко. Играясь, царапая этими словами его собственные противоречия. Он прикасается своим лбом к её и поджимает губы. — Нет. — Это ничем хорошим не закончится, — тихо отвечает Гермиона, пока из её рук выскальзывает сумочка. Она чувствует, как дрожат его пальцы, как тяжело он дышит и как меняется его холодный, непредсказуемый взгляд. — Наши жизни, Грейнджер, всё равно ничем хорошим не закончатся, — хрипло, безнадёжно говорит он, соскальзывая взглядом на губы, которые находились в неприступной близости от его. Целует. Выхватывая воздух с её рта. Прижимаясь губами грубо и собственнически. Прикладывая к этому поцелую свою вселенскую усталость. Проглатывая её невнятные бормотания. Прикусывая губы и царапая язык. Она не сопротивляется. Наоборот. Позволяет ему хватать себя за шею и талию, прижимать грубо к себе и впиваться настолько сильно, насколько это вообще возможно. Грубо, не церемонясь, он сажает её на одну из парт, коленями раздвигая ноги Грейнджер. Подходит так близко, что ей не удаётся сдержать внутри себя стон. Одной рукой Драко впивается в шею и почти царапает кожу на затылке, другая рука ложится на открытый участок кожи. Малфой сжимает бедро Гермионы и чувствует, как она проводит ногтями по его затылку. Как точка отсчёта. Как бомба замедленного действия. Гермиона отвечает на его поцелуи также грубо и оживлённо, словно ведя с ним равный бой. Взрывоопасные бомбы внутри её тела, кажется, увеличиваются в три раза при одном лишь движении его губ. Так искусно, грубо и по-своему, Драко целует и сжимает её руками, растворяется в невнятных словах и тихих всхлипах, слушает тяжелое, прерывистое дыхание у своего уха и проваливается в этот мир, который выстроил сам для себя и неё. Сейчас. Сейчас. Сейчас. Распустив волосы Гермионы, он осторожно наматывает каждый локон на палец, продолжая целовать её губы, иногда прерываясь, чтобы дать ей шанс глотнуть воздух. Который он же и заберёт. Волосы мягкие, шелковистые. Ему бы трогать их всегда. Кожа похожа на шёлк, нетронутый никем. Она сама — воплощение его сумасшествия. Она — запретная до чёртиков. Целовать. Целовать. Целовать. Когда губы Малфоя резко отдаляются от её лица, Гермиона затуманено пытается найти на его губах усмешку, желание съязвить или подобную грубость, присущую ему в определённых ситуациях. Этого нет. Нет и желания оттолкнуть его и убежать, потому что это должно быть неправильным для них. Грейнджер практически ощущает, как между ними переплетаются нити, связывая и проникая в глубину души каждого из них. Смотрит на него, ощущая разливающуюся теплоту и желание наслаждаться тем, что он здесь — перед ней. В ушах слышится биение собственного сердца, и спустя минуту Гермиона понимает, что Драко гладит её по волосам и прикасается своей щекой к её макушке. Она думает, что находится в прострации. Нереально. Не по-настоящему. Не по жизненному сценарию. Не так, как было заложено. А как было заложено? Прижимается к его груди и понимает, что то тепло, которое проникло в её тело, она хочет сохранить. Надолго. Может, даже навсегда. Малфой никогда не внушал доверия и надежды, но почему-то именно с ним за это время Грейнджер ощутила абсолютное спокойствие. Когда он рядом. Когда смотрит. Когда говорит. Когда прикасается.

Настоящее время

Навсегда не получилось. Она горько улыбается, рассматривая серебряное кольцо на своём указательном пальце. По помещению непрерывно мерцают маленькие фонарики, медленно и тягуче перемещаясь в воздухе, глядя на них, Гермиона успокаивала свои бушующие мысли. Пыталась успокаивать, однако, когда рядом Малфой — получалось это крайне плохо. Заиграл очередной вальс, и мистер Ротчестор объявил, что дамы приглашают кавалеров. С разных сторон зала раздались приглушённые смешки женщин, Гермиона глазами отыскала фигуру Джинни и сощурилась, увидев, как та лучезарно общается с семейной парой из Шотландии. — Как продвигаются дела в Министерстве? Руки Гермионы, лежащие на позолоченных перилах, дрогнули, когда Драко подошёл чуть ближе, практически касаясь своей грудью её плеч. Вновь почувствовав нелепую робость, словно ей опять шестнадцать, а впереди страшные времена — Гермиона прочистила горло и резко развернулась, сталкиваясь с его каменным выражением лица. — Всё прекрасно, спасибо, что спросил, — голос прозвучал более резко и нетерпеливо. И Драко почувствовал это, потому что до сегодняшнего дня он никогда не забывал интонацию, тембр и резкие изменения в её голосе. Он прикусывает губу, но не отходит от неё. В голове бьются конвульсиями разные мысли. Неприличные. Испорченные. Больные. Ненужные. Она — вот, стоит, изменившаяся, повзрослевшая, он практически кожей ощущает, насколько сильно она выросла морально и духовно. От Гермионы исходили волны того спокойствия, которые когда-то были там, в далеком прошлом. — Как твоя семья? — непринуждённо спрашивает Гермиона, вновь разворачивая корпус к залу, где вовсю кружились пары в дорогих костюмах. — Тебе правда интересно? Было ли ей это интересно? Отчасти. — Да. — Что ж, — тяжело выдохнул он, пристраиваясь по левую сторону от неё. Малфой внимательно наблюдал за тем, как Гермиона держит лицо, как ей прекрасно подходит красная помада, и как изыскано тёмно-серые тени подчёркивают глаза. — Вполне сносно. — Твоя жена… Астория, кажется, очень красивая. Если бы у Гермионы в организме существовала такая функция, как отслеживать информацию и мысли в голове, она бы непременно ей пользовалась каждый раз, когда это нужно было. Её уши краснеют в следующий момент, когда уголки губ Драко слегка дёрнулись, а брови изогнулись в своеобразную дугу. — «Пророк» публиковал статью о вашей женитьбе, — уверенно ответила она, наблюдая, как меняются эмоции на лице Драко. — Да, она красивая. Но она — не ты. Внутри у Драко — оковы, переплетающие органы. Иногда ему кажется, что там, в месте, где бьётся сердце — полная пустота, иначе быть не может. Пустота, тягучая и высасывающая силы. И он из последних сил карабкается по каменным стенам своего сознания в поисках того, что у него отняли. Карабкается, словно маленький мальчишка на детских площадках в маггловском мире — нелепо, резво, с непоколебимым желанием забрать то, что необходимо. Почувствовать то, что давно не чувствовал. Вкусить те эмоции, которые были присуще ему там — в прошлой, далёкой от реальности жизни. Астория действительно была красива. Она подходила по всем параметрам аристократичной ведьмы и всегда славилась хорошими манерами и этикетом. Именно поэтому Люциус и надоумил его жениться на ней, думал Малфой. В светском обществе её изредка называли «пташка». Может, из-за спокойного голоса или длинных серебристых волос, которые создавали шарм непринужденности и лёгкости, а возможно, всё было из-за покладистого характера и желания казаться примерной женой и матерью? Когда они поженились, Драко действительно первое время забылся и думал, что так и должно быть. Что Астория Гринграсс — лучший вариант, и что с ней будет уверенность в будущем и необходимая репутация в глазах общества. Она перемещалась с ним по странам, сопровождала каждый раз на матчи и поддерживала так, как могла. Когда дело касалось ссоры, она каждый раз уходила от скандалов и сглаживала все неровные углы своими ласковыми словами и действиями. Вскоре после рождения Скорпиуса, Малфой убедился еще и в том, что она прекрасная и заботливая мама. Их семейная жизнь — река, спокойная, тихая — такая, какой её и привыкли видеть. Заботливые родители, которые обожают своего мальчишку, готовые свернуть для него горы и достать с неба звезду. Но Драко Малфой с самого детства обожал океаны — резвые, сокрушающие всё на своём пути, захватывающие и привлекающие внимание любого. Астория не была океаном. — Послушай, Грейнджер, — наконец говорит Драко. Устало водит большим пальцем по перилам, чувствуя, как к горлу подступает огромный ком собственной недосказанности. — Мне жаль, что между нами всё так закончилось. Я пытался забыть, пытался… Чёрт, пытался не думать, что между нами было, но это невозможно. — Не надо, Драко, — вымученно тянет Гермиона, рассматривая его усталое, но по-прежнему красивое лицо. — Это прошлое, и к нему лучше не возвращаться. — Хочешь сказать, ты ни разу не вспоминала? Она резко, словно нахлынувшая наземь волна, подняла голову и поджала губы, игнорируя жужжание у себя в голове. Я похожа на ту, которая умеет всё забывать? — Вспоминала. И понимала, что к хорошему это не приведёт. Мы оба вынесли из этого урок, Драко, и ты это прекрасно понимаешь. Тогда почему по-прежнему так больно? У неё вот-вот разрушатся построенные стены, всколыхнется сознание и разбушуются внутри ураганы. — Если бы всё было иначе, ты была бы со мной? Гермиона не удивляется, когда он задаёт этот вопрос. Потому что сама задавалась им тысячу раз. И тысячу раз ответ был один. — Судьба распорядилась иначе, — говорит она, выискивая в себе силы сохранять спокойствие, подавляя слёзы. — И она не оставила нам шанса быть друг с другом. Малфой грустно хмыкнул, убирая руки в карманы. Закончился очередной вальс, и в зале стало тихо. Гермиона обернулась, разглядывая сосредоточенное лицо Малфоя сбоку. Он всё также хмурил брови, когда думал о чём-то. Бывало, Грейнджер удивлялась, насколько выточены черты его лица, и насколько сильно он похож на восковую фигуру. Все мелочи, присущие ему, она помнила и хранила эти воспоминания в отдаленных уголках мозга. — Я много раз думал, что скажу тебе, когда мы вновь встретимся, — произнёс Малфой, ловя пронзительный взгляд Гермионы. — А сейчас и слова выговорить не могу, как сопливый идиот. — У нас другие жизни, Драко, и что-то менять не стоит. — Возможно, ты права, но я никогда не смогу простить себя за то, что упустил тебя. Руки сжимаются на перилах, и, отталкиваясь, Грейнджер отворачивается от его лица. По щеке, поблёскивая от летающих свеч, скатилась слеза. Её сердце вымучено, сжато, почти раздавлено. Но возвращать то, что когда-то было — ещё больнее. Они выросли. У него прекрасная семья и успешная карьера. У неё перспективная работа в Министерстве и грандиозные планы на своё будущее. Гермиона думает, что они не впишутся в жизни друг друга. Выдохнув, она незаметно тыльной стороной вытирает слезу и вновь разворачивается к нему. Распахни он руки — она вцепилась бы в него, обнимая и прижимая к себе. Нет. Нет. Нет. У нас разные жизни. Мы не должны. Вцепившись глазами в его лицо, Грейнджер чувствует, как сердце трескается ещё сильнее. Она будто высматривает в нём прошлое, выхватывая каждую картинку, каждый проведённый день с ним, каждое прикосновение и поцелуй, каждую трепыхающуюся бабочку внутри, каждую подаренную эмоцию. Она была счастлива с ним. И потеряла это счастье без него. — Не нужно, — вслух говорит Гермиона, хотя хотелось сохранить эти слова для себя. Не нужно — потому что ничего не исправить. Не нужно — потому что они выросли. Не нужно — потому что на его пальце обручальное кольцо и репутация аристократа с красавицей женой и прилежным наследником. Мерлин, она вырвала бы себе сердце, было бы это только возможно! — Ты много путешествуешь, — утвердительным тоном сказал он, пока Гермиона пыталась воссоединить остатки здравого разума. — Что? — Твоя кожа, — Малфой вздрагивает, когда рука тянется к открытому участку кожи на её плече. Ему хочется прикоснуться, хотя бы на одно мгновение почувствовать теплоту, которую он ощущал раньше, касаясь её. — Она загорела, а сейчас октябрь. — Ах да, недавно у нас было задание в Бразилии, после этого Кингсли решил дать мне некоторое время, чтобы прийти в себя, — ответила она, всматриваясь в его лицо. Они стоят друг напротив друга, пока вокруг щебечут пожилые волшебницы и играет очередной вальс девятнадцатого века, который полюбился мистеру Ротчестору сильнее остальных. Гермиона прикрывает глаза. — И много стран ты объездила? — поинтересовался Драко. Ему интересно просто слушать голос Грейнджер, будь то рассказы о её работе или то, чем она позавтракала сегодня утром. Он готов был впитывать любую информацию, лишь бы сохранить этот момент — личного спокойствия и наслаждения. — Не так много, как ты, — ласково произносит Грейнджер, обхватывая себя руками. То, как она сейчас двигалась, закрывала глаза, вела себя — напоминало ему ту шестнадцатилетнюю девчонку, которая запомнилась Малфою на всю оставшуюся жизнь. Она повела шеей в сторону, и из-под ворота чёрного платья проскользнула тонкая тень переплетённой серебряной подвески. Драко замер. Расстояние между ними нарушилось. Пару резких шагов Малфоя к ней — и целый мир уходит из-под ног. Когда его холодные пальцы быстро достают подвеску, Гермиона, затаив дыхание наблюдает, как маленький дракон из редкого камня переливается светом помещения. — Ты хранишь его? — хрипло, почти у её губ, спрашивает Драко, наклоняясь так, словно защищая их от остальных глаз. От всего мира. В его глазах неподдельные искры, которые сводят Грейнджер с ума. Она сжимает губы, плавно двигаясь хрустальными глазами по его лицу. Даже плотно сидевшая маска не мешала ей воссоединять в памяти общие воспоминания их совместного прошлого.