Забывая

1997 год

— Он ещё ребёнок, Люциус, — голос Нарциссы Малфой пропитан горечью и отчаянием. — Мы не можем этого допустить. Прежде, в столовой Малфой-мэнора всегда пахло виноградом, который в независимости от времени суток всегда был на мраморном черном столе, и невесомым ароматом роз, цветущих огромными переплётами в собственном палисаднике матери. Кажется, раньше розами был пропитан весь дом. Драко чувствовал себя неуютно, стоя за углом и подслушивая разговор родителей. Его плечи поникли, когда Нарцисса громко выдохнула и поднялась со стула. Последние дни, которые он провёл здесь — в некогда родном доме, где в младшие годы Драко играл в дорогие игрушки, бегал и прыгал с домовыми эльфами, впитывал то детское, далёкое чувство счастья и умиротворения, — прошли для него как личная, собственная пытка, граничащая с безмолвным молчанием. Глаза предательски закрываются, ногти на руках впиваются в тонкую кожу ладоней — он боялся. По-настоящему. По-детски. До дрожи в сердце. Понимает, чувствует, впитывает, что самого страшного — не избежать. Ему хочется вдохнуть запах роз, присесть за мраморный огромный стол и слушать, как Нарцисса поёт на французском, параллельно срезая шипы с цветов. Здесь пропал запах роз. Не было и привычной серебряной тарелки с виноградом. Только запах крови и сумасшествия. Он помнит последнюю жертву на этом столе. Истерзанное тело, свисающие куски мяса и страх в открытых глазах. Страх такой же, как и у него. Малфой-мэнор стал убежищем для Тёмного Лорда и его подданных ровно семнадцать дней назад. Они появлялись здесь как хозяева, расхаживая в пропахших кровью и потом одеждах; трогали своими мерзкими руками дорогие антиквариаты и картины их семьи. Омерзительно смеялись и напивались до потери сознания. Драко потерял счёт трупам, остановившись на шести — мужчине средних лет, который умолял не трогать его маленькую шестилетнюю дочь, которая осталась в маггловском Лондоне. Горло Драко сковывает, он пытается прокашляться, но попытка заканчивается крахом. Впервые воочию Драко увидел Лорда спустя три дня нахождения Пожирателей здесь. От него в прямом смысле сквозило холодом. Диким и неприятным. Яркие вспышки красных глаз следили за всеми пристально, оценивая каждого своего подданного. Лорд приказал Люциусу, чтобы Драко присутствовал на каждом собрании, дабы знать, как обстоят дела. И каждый раз на таких собраниях для показательного выступления убивали магглов. Каждую смерть Малфой видел. Они оседали пеплом в его голове. За семнадцать дней он понял, что такое сумасшествие. — Это не обсуждается, Цисси, — голос отца дрожал, его волосы были грязными, а в глазах играл страх. — Он всё решил. — Плевать мне, слышишь? — женщина делает несколько шагов к Люциусу, полы её тёмно-синего платья скользят по паркету, и Драко внимательно рассматривает постаревшее лицо матери. Как ножом в спину, больно и нет возможности отмотать время. — Мне плевать, что решил он. Это наш сын, Люциус, я не допущу, что бы у него… Нарцисса замолчала, плотно сжала побелевшие губы и опустила голову. Ей и не нужно было договаривать. Драко знал, что Тёмный Лорд готовит для него задание. Драко Малфой знал, что ему придётся принять Метку. — Он убьёт нас всех, если этого не случится, — тихо, будто сам себе говорит Люциус. — И первым будет сам Драко. Глаза Нарциссы — темные, с зелеными крапинками, смотрят в тихом ужасе на Малфоя старшего. И внутри у Драко пустующая бездна. — Тогда сделай что-то, Люциус Малфой, — грубо, не думая о манерах, она наступает вперёд, и отец решается протянуть к ней дрожащую руку, но та отталкивает его: — Ты должен был не допускать этого. Ты должен защищать своего сына, а не наблюдать за тем, как портится его жизнь. Ты… — ей не хватает воздуха, и в уголках глаз скапливаются слёзы. Драко первый раз видел мать такой: сломленной, злой, уставшей до треска костей. Люциус прижал её к себе, плачущую, с дрожью в руках он гладил её распущенные волосы и смотрел в пустоту напротив себя. Они оба прекрасно знали, что это неизбежно. И оба понимали, что Лорд не умеет прощать. Бьющаяся из-под крана вода выводит Драко из короткого воспоминания. Перед его глазами по сей день дрожащая Нарцисса и слабый, давно сдавшийся Люциус. С момента этого разговора прошло две недели. С момента, как он принял Метку — шесть дней. Она выжгла в нём жизнь. Собственную. Родителей. Она — клеймо, душившее, больное, острое. Драко лишний раз не смотрел на предплечье, уберегая себя от новой волны страха и гнева. Еще она ужасно чесалась и болела, он пару раз царапал череп со змеёй до крови, но кроме жжения и очередной порции боли ничего не чувствовал. Он с усилием поднял голову на полуразбитое зеркало. Смотреть на собственное отражение не хотелось. Он видел в себе беспомощность, жалость и разочарование — всё это читалось, виделось на его бледном лице с потрескавшимися до кровавых пятен губами. Словно на белоснежном холсте вывели кровавым цветом слова «отчаяние, безвыходность и слабость». С момента принятия Метки Драко вглядывался в неё всего лишь три раза. Рассматривал все линии и изгибы извивающийся в черепе змеи, и каждый раз ощущал дикое желание изрезать свою кожу длинными рубцами или вырезать ножом участок на предплечье. В заброшенном мужском туалете на втором этаже было темно, лишь несколько горящих свечей придавали этому пространству более зловещей атмосферы. Он злобно хмыкнул. Спина Малфоя, обтянутая плотной тканью чёрного пиджака напряжена, он готов поклясться, что мышцы при нелепом движении порвутся. Может, так даже лучше. Теперь он Пожиратель Смерти. Эта мысль крутилась у него в голове целыми сутками. Въедалась в каждую клеточку мозга и выворачивала остатки трезвого сознания наружу. Он вспоминал себя несколько лет назад, когда с упоением слушал речи отца о том, что истребление грязнокровок и приход Тёмного Лорда — одни из самых значимых событий, которые вот-вот должны случиться. Тогда, двенадцатилетний Драко не понимал, как далеко всё это зайдёт. Он грезил быть похожим на Люциуса — статного и уважаемого в кругу аристократов, умеющего одним взглядом поставить на место того, кто смеет ему перечить. Ему хочется разбить это несчастное зеркало до конца. В ушах шум и крики тех, ко издавал последний вдох на его обеденном столу. В подкорке мозга, словно только что получившееся колдо — испуганные, красные от слёз глаза матери. Он убьет всех нас. Возможно, Драко готов был и умереть, если бы сказал слово против Тёмного Лорда. Он принял бы смерть такую, какая была бы заготовлена от его рук. Тяжёлую, больную и долгую, — Драко не сомневался, что его бы убивали именно так. Но убив Драко, Тёмный Лорд не остановился бы. Его родители — часть его души. Часть его самого. Сколько ошибок и неверных действий они не сделали, Драко любил их и боялся потерять. До скрипа в зубах, до дрожи в конечностях он не мог допустить, чтобы их убили. Не мог даже представить обездвиженную Нарициссу и изуродованное тело Люцуса. Одна только мысль, что они могут быть мертвы — вырывала из груди Драко самые протяжные хрипы и рычание. Они ошиблись, выбрав сторону Тёмного Лорда. Но они — его семья. Малфои — значит быть друг с другом до конца. Он вновь хмыкнул, умывая лицо ледяной водой. Холодный поток воздуха пронёсся по ногам. Пальцы задержались на ржавом кране, и он несколько секунд вглядывался в фамильный перстень. За всё нужно платить. Он не потеряет свою семью. Он потеряет Грейнджер. Грейнджер. Эти буквы выжжены в его сердце. Он собственными рукам выжигал их. Малфой зажмуривает глаза, перемещает руки на края потрескавшейся раковины и до жуткой боли в костяшках сжимает её. За последние дни в его голове крутились тысяч слов, что нужно сказать Гермионе. Нужно ли вообще? Возможно, думал он, она знает или догадывается. Его частые отсутствия на уроках — точно бы подтолкнуло её на мысль, что что-то явно не так. Грейнджер не заслуживала быть с таким, как он. С этим Драко Малфоем. Когда она первый раз засмеялась от его совершенно глупой и немыслимой шутки, Малфой несколько секунд всматривался в отливающий карамельный оттенок её глаз и маленькие морщинки у губ. Ему всего лишь на мгновение показалось, что смех Грейнджер был неподдельным. Что-то лёгкое и искреннее проснулось в нём тем вечером. Потом он стал замечать другие детали в её поведении, — класть в чай две ложки сахара, щёлкать пальцами, когда нервничает, раскладывать книжки предельно ровно и аккуратно на рабочем столе во время занятий, рисовать маггловскй ручкой непонятные завитки и всматриваться в них, прикусывая губу. Эти мелочи воссоздавали в глазах Малфоя совсем не ту Грейнджер, которую все привыкли видеть. Гриффиндорская заучка, книжный червь, сухая и не скупая на эмоции, вечно вытаскивающая из дерьма своих дружков, — так все привыкли видеть Грейнджер. Малфой практически скулит, когда липкое и жестокое слово оседает в голове. Грязнокровка. Вырвать бы себе язык, за миллион таких слов, пущенных в её адрес. Вырвать язык вместе с сердцем. Ему понадобилось всего пару общих встреч за исполнением задания, что бы открыть в ней другого человека. Тем, кем она и являлась. Не раздражающей и надоедливой, не прилегающим дополнение Поттера, не отребьем магического общества — она являлась Гермионой Грейнджер. Гермионой Грейнджер, пропитанной чуткостью и вниманием; заботой и ярким, пылающим светом; храброй и безукоризненно доброй. Всего пару чертовых занятий, чтобы увидеть в ней её саму, а не выжженный образ из слов и мнений окружающих. Стоя напротив этого раздражающего зеркала, с красными от недосыпа глазами, безжизненным взглядом и разбивающимися мечтами в сердце, — он воссоединял в памяти воспоминания, связанные с Грейнджер. Словно это было крупинкой чего-то светлого и доброго, которое удерживало его на плаву с огромным усилием. Она рассказывала ему истории о детстве, о её родителях и младшей школе. Рассказывала с неподдельным желанием поделиться с ним её маленькой частью жизни. Драко слушал бы часами эти рассказы. Это стало отдушиной в его мире хладнокровия и безэмоциональности. Ещё он чувствовал себя лжецом. Он вёл с ней беседы, целовал, обнимал, и знал, что происходит вне стенах Хогвартса. Знал, и не говорил. Расскажи он ей про то, что кучка озлобленных Пожирателей, сбежавших с Азкабана, нашли пристанище в виде его родового поместья, означало подвергнуть опасности его родителей и Грейнджер. Он был поставлен в тупик и боялся за жизни тех, кого любит. Он был мальчишкой, который метался меж двух огней. И он не знает кого в этом винить. Родителей, которые в силу своей значимости в кругу аристократов и отличающимися взглядами по поводу чистой крови, обязаны были встать на сторону Лорда? Обязаны, потому что он держал контроль над ними, имел неоднозначную власть над Люциусом. Драко помнит каждый брошенный Круцио в отца, его всхлипы и стоны. Помнит каждый шрам на руках матери, оставленный Тёмным Лордом для того, чтобы Малфои поняли всю ценность их службы ему. Или же в его замкнутом кругу отчаяния и боли виновата Грейнджер, позволившая ему проникнуть в своё сердце и полностью перевернуть картину мироздания? Ему было страшно представить, что было бы, если об их связи узнали. Что было бы с ней? Поттер и Уизли явно бы перегрызли ему горло собственными зубами, а после отвернулись бы и от самой Грейнджер — он был в этом уверен. Если бы сам Лорд узнал о том, что чистокровный отпрыск Малфоев повёлся с подружкой Поттера — был бы неизбежный конец всему. В этом он тоже был уверен. Малфой вновь опустил голову, выключая воду. По бледному лицу стекали остатки ледяной воды, и Драко мысленно начал считать до ста, чтобы унять поднимающийся комок тревоги внутри. Это немного помогало, когда он слышал крики умирающих на обеденном столу магглов. Когда голос в голове произнёс пятьдесят семь, Драко почувствовал как хрупкие пальцы очертили небольшую линию на его спине. Она всегда подходила вот так вот — бесшумно и интригующе, словно дикая кошка в заповеднике. Грейнджер пришла, потому что он отправил ей короткое письмо, где и во сколько им нужно увидеться. И дышит она спокойно и размеренно, в тот момент, когда у него стискивает горло и разрываются артерии от её ласковых и нежных прикосновений. Малфой понимает, что это будет самый последний раз в его жизни, когда она прикасается к нему вот так. Потому что через считанные мгновения она его возненавидит. — Что у тебя случилось, Драко? Он открывает глаза, наблюдая, как она протискивает свои руки под его пиджак и обвивает ими его торс. Мелкая дрожь выбивается из Драко. Гермиона обнимает его со спины, укладывая голову на напряженную спину Малфоя. Он слышит, как она тянет носом воздух и трётся щекой о ткань пиджака. — Я не видела тебя на занятиях. МакГонагалл сказала, что у тебя уважительная причина отсутствия, — шепчет она в его спину. — Я скучала, Драко Малфой. Зачем ты делаешь это со мной, Грейнджер? — Ты спрашивала обо мне у МакГонагалл? — в ответ шепчет он. Он чувствует себя эгоистом, потому что хочет подольше оттянуть их нормальный разговор, перед тем, как она узнает и увидит Метку. — Я староста, Малфой, не забывай, мне положено знать отсутствие учеников на занятиях. Ему хочется привычно хмыкнуть в ответ на её нравоучение, но плотно сжатые губы не дают этого сделать. Малфой осторожно разворачивается к ней лицом. Они долго стоят в молчании. Он всматривается в глубокие карие глаза, запоминает каждую веснушку и изгиб губ. Проводит руками по распущенными пушистым волосам, и прижимает её голову к своей груди. — Что случилось, Драко? — вновь спрашивает она. Её тело хрупкое, и Драко чувствует острые изгибы плеч через плотный клетчатый свитер, когда аккуратно поглаживает холодными ладонями. Малфоя бьёт мелкая дрожь, то ли от холода, то ли от страха. — Ты такая красивая, Грейнджер, — он обхватывает её лицо пальцами, практически оставляя там следы, и смотрит туманным серым взглядом. — Прости меня. — Мерлин, объясни же мне, что произошло? — Гермиона хмурит тонкие брови и от этого её лицо становится серьёзным и строгим. Драко гладит её щеки, чувствует, какое тёплое у неё тело и проваливается в миллионный поток своих эмоций и чувств. Он должен. Должен сказать ей. Сейчас. Дальше будет хуже, если Малфой не признается. Хуже для неё. Пускай Гермиона возненавидит его, будет считать предателем и монстром, но оборвёт с ним все связи и в какой-то степени будет в безопасности. Как бы больно не было дышать, как бы сильно не хотелось вцепиться своими губами в её губы, как бы подло и жутко не стучало его сердце — он должен признаться. Ему жаль. Ему искренне жаль, что всё заканчивается вот так. Ему жаль, что он ничего не смог сделать. Что не смог уберечь свою семью от ужаса Пожирателей и Лорда, что вёлся на бессмысленные и убедительные речи отца, что врал Грейнджер и привязал её к себе. Ему ненавистна собственная бесхарактерная натура, ему хочется врезать себе по лицу и разодрать горло, лишь бы оно не выдавало предательского злобного рычания. — Помнишь, ты просила всегда говорить правду? — ему с трудом даются слова, и кажется, что голос и вовсе не подвластен. — Ты будешь в праве ненавидеть меня после увиденного. Её взгляд каменеет. От ласкового и заинтересованного не остается и ни капли. Грейнджер делает пару шагов назад, и в заброшенном школьном туалете слышны шарканья её кроссовок и тяжёлое, сбивчивое дыхание Малфоя. Она догадалась. Драко чувствует это. Сердце с больным грохотом ударяется вниз, когда он читает в её глазах злобу. Острую, направленную в его глаза. — Нет, — Гермиона крутит головой, и упругие пряди волосы подпрыгивают. — Нет, нет, нет. Ему хочется сделать несколько шагов к ней. Забрать её злость себе и успокоить. Но Драко тянется к манжету пиджака, решив, что теперь нужно всё закончить быстро и резко. Пускай она увидит и навсегда возненавидит его. — Не смей, — голос Гермионы срывается, она делает ещё несколько шагов назад и выставляет дрожащую ладонь вперёд. — Не смей её показывать мне. — Мне жаль. Это всё, что он может сказать. С расстояния в несколько больших шагов Драко видит, как из её глаз текут крупинки слёз. Он закрывает глаза, и опускает голову. Её тяжелое дыхание оседает в его голове, и прежде чем вновь взглянуть на неё, Драко до крови кусает губу. Гермиона уходит. И ему кажется это началом конца.

2 мая 1998 года

Гермиона сделала глубокий вдох, рассчитывая на то, что это хоть как-то поможет избежать резкой боли в области живота. Зажмурилась, пытаясь выстроить в своей голове логическую цепочку дальнейших действий. По ту сторону стен Хогвартса отчетливо впивались в уши указания МакГонагалл о том, что следует как можно плотнее и сильнее защищать территорию Замка. У неё застучало в висках. Запёкшаяся кровь на футболке у живота неприятно липла к коже, и новая, пару минут назад открывшаяся рана от неудачной аппарации, пронзила Грейнджер острой болью. Она была истощена физически и морально до такой степени, что ноги подкашивались при возможности сделать попытку рывка вперёд, чтобы помочь ученикам и профессорам в защите замка. Те недели, что она провела с Гарри и Роном в поисках крестражей — неисправимо давала о себе знать. Она смотрит на израненные костяшки своих рук и хмурится. Три дня назад ей пришлось ломать твёрдые ветви голыми руками, пока они добирались до очередного пристанища. Очевидно, кровоподтёки и ссадины на руках у молодой девушки не то, что принято считать нормой в обществе. Но это норма войны, которая каждый миг оставляет свои следы на тех, кто противостоит ей. Боялась ли она? Да. Жутко, с липким страхом внутри себя — боялась. Гермиона боялась за всех, боялась, что при очередной попытке Пожирателей проникнуть на территорию Замка, она увидит ещё несколько павших друзей. Этот год пах смертью и отчаянием, которое часто проскакивало внутри у Гермионы. Никто из них не знал, что случится через час или через минуту. Порой, когда мальчишки засыпали в спальных мешкам под шум ветра, Грейнджер задумывалась о том, что это неправильно. Неправильно противостоять темным силам детям, не познавшим всю жизнь. Неправильно слышать по надоедливому радио список фамилий, кто пал в бою. Слышать и вспоминать их во времена учебы. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Им всем выпала тяжелая ноша, которая непонятно к чему приведёт. За несколько месяцев они потеряли слишком много людей. Слишком много жертв. Слишком много смертей. Ей кажется, что в подкорке головного мозга сложился собственный мемориал с теми, кто погиб. И эти мысли постепенно сводили её с ума. У неё не было права опускать руки. Грейнджер являлась балансом между обеспокоенным Роном и Гарри, который мыслил на опережение, не задумываясь о последствиях. Когда хотелось плакать от отчаяния — она практиковала боевые навыки посреди леса или в пустом амбаре, который как-то раз они заметили. Засыпая, Гермиона думала о родителях. О том, как было бы хорошо, если бы мама была рядом и крепко обнимала её. Об отце, и его нелепых шутка и рассказов про работу. Ничто не убивает так, как убивает неизвестность. Когда мимо неё проходит раненный ученик, Гермиона отрывается от стены, об которую облокотилась, чтобы привести дыхание в чувство. Ей нужно найти Гарри. Она осматривается по сторонам и сердце больно сжимается. Её любимый Хогвартс, наполненный тайнами и своими невероятными масштабами, пропитанный запахом зелий и тыквенным соком по утрам, увешанный портретами старых учеников и великих волшебников, — теперь превратился в месиво из груды грубого камня и врезающийся пыли в глаза. Место, где она встретила прекрасных людей в своей жизни, освоила магию и научилась многому — теперь являлося перед ней полем для боя, где вспыхивали искрящиеся лучи магии. Гермиона царапает кожу на ладошке и собирается с мыслями. Ей нужно взять себя в руки, иначе нахлынувший поток сожаления и отчаяния к хорошему не приведёт. — Гермиона! Доля секунды, и её обнимают худые руки Джинни. От младшей Уизли пахнет порохом и кровью. Грейнджер обхватывает её плечи и жмурится, игнорируя колкую боль в боку. Джинни глубоко дышит, и Гермиона даёт ей секундную возможность расслабиться, поглаживая по спутавшимся рыжим волосам. — Всё в порядке, Джинни, — шепчет она. И Гермиона думает, что обманывает себя и подругу, потому что в порядке это уже не те слова, которыми можно было охарактеризовать то, что происходит. — Где Гарри? Джинни размыкает руки, и её глаза сталкиваются с глазами Гермионы. Лицо Уизли значительно повзрослело. Гермионе хочется вспомнить её милое, усыпанное детскими веснушкам лицо, но острые скулы и уставшие глаза с пролегшими синяками ударяют в самое сердце. — С Роном в Большом Зале, кажется, — и голос Джинни уже не такой, как раньше. Тихий, хриплый. — Хорошо. — Ты ранена, — Джинни говорит это спокойно, потому что для всех них — ранения и кровь стало привычным. — Сходи к Помфри. — Конечно, — врёт она, потому что не собирается тратить на это время. И в ту секунду Гермиона цепляется за страх в глазах Джинни. Грейнджер практически кожей ощущает, как испуг от Уизли проникает к ней во внутрь, заполоняя все остальные чувства. Джинни Уизли тоже страшно. Она — отчаянная, всегда шедшая страхам на пролом, с горящими глазами, — тоже боится. Грейнджер прижимает её к себе. Так сильно, что хрупкие руки Джинни свисают по бокам, а сама Гермиона чувствует, как сердце Уизли практически вылетает из грудной клетки. — Джинни, послушай, мы справимся, — Гермиона шепчет ей на ухо, контролируя свой голос. — Мы всегда справлялись, слышишь? — пальцами цепляясь за её плечи, Грейнджер всматривается с потухшие глаза Джинни. — Как бы страшно не было, какая бы неизвестность не была перед нами — мы не имеем право сдаваться. Им было необходимо постоять вот так — рядом друг с другом. Поделиться общим страхом за будущее. — Мы сильные, мы все сильные, — Гермиона вытирает запачкавшуюся грязь с лица Джинни, пытаясь выдавить улыбку. — Да, — Джинни судорожно качает головой, обкусывая обескровленные губы. — Да, конечно. Просто мне… мне никогда не было так страшно, как сейчас. — Сейчас мы нужны друг другу, чтобы вместе перебороть этот страх, и… — Гермиона глубоко вдыхает полной грудью, сразу проклиная себя за это, потому что боль в боку усиливается. — И победить. Джинни вновь кивает ей. Пару секунд смотрит на лицо Грейнджер и вновь обнимает. За то время, пока они гонялись за крестражами, Гермионе часто не хватало объятий Джинни. Они всегда успокаивали и давали надежду. Тонкая связь, которая образовывалась между ними за время учебы, сейчас только уплотнилась. Когда Джинни уходит в Большой Зал к Гарри и Рону, Грейнджер вновь хватается за бок. Война научила её многому, в том числе и многим заживляющим заклинаниям. Решив, что мадам Помфри трогать не стоит, потому что количество раненных было достаточно большим, Гермиона идёт в сторону старого кабинета по маггловедению. Он первый попался ей по коридору, когда она шла, в попытках унять боль. Сначала она подлатает свой бок, потом отправится к Гарри и Рону, чтобы обсудить их дальнейший план. По правде, точного плана у них не было. Практически все их суждения не срабатывали, или шли не в то русло. Но в Хогвартсе был один из крестражей, и найти его было необходимо в ближайшее время, потому что они не знали, в какую минуту Пожиратели смогут пробиться за стены Замка. Тупая боль в боку не давала нормально соображать. Гермиона была сильно уставшей и это только усугубляло всевозможные варианты двигаться быстрее. Войдя в кабинет, она смыкает губы в тонкую линию и аккуратно присаживается на одну из парт. Оглядывается по сторонам, игнорируя вновь нахлынувшую грусть от увиденных развалин и запаха пыли. Сейчас не время распускать слюни, Гермиона Грейнджер. Она скидывает грязную кофту, приподнимает края испачкавшейся кровью футболки и ахает. Рана достаточно глубокая, сантиметра четыре, не больше. Взять себя в руки. Хмурится, закрывает глаза, оттягивая футболку кверху, дрожащим пальцами доставая из кармана джинсов палочку. Давай же. У неё трясутся руки, когда она приглядывается к ране сильнее, замечая острие небольшого осколка. Шепчет нужные слова, наблюдая, как из неё аккуратно выходит окровавленный осколок. Он падает у ног, и Гермиона вновь смотрит на свой бок. Это всего лишь кровь, Гермиона. Она много раз залечивала раны Гарри и Рона, но свои — никогда. Она видела столько крови, но свою боится. Собирая остатки самообладания, она вновь шепчет заклинания, зажмурившись. Чувствует, как рана затягивается, неприятно и слишком долго. Мерлин тебя дери.                   Капелька пота скатывается меж её лопаток, когда всё окончательно затягивается, оставляя на коже белый, неровный шрам. Ещё  одно напоминание о войне. Сколько их ещё будет впереди? Она дышит глубоко, через нос. Решается, что ещё пару секунд посидит здесь, приводя мысли и нарастающее дыхание в порядок. У тебя получится. Откидывает голову назад, так же не размыкая глаз. Просто рана. Просто кровь. Просто… — Грейнджер. Гермиона думает, что потерялась в своих мыслях, и что у неё наступил самый настоящий бред, или потеря в реальности. Потому что слышит недалеко от себя голос Драко Малфоя. Ей нужно было ровно десять секунд, чтобы расфокусировать свой взгляд. Чтобы придать лицу каменный вид. Но чтобы унять бешенное сердце десяти секунд не хватило. Малфой стоял около прохода в кабинет, в черном испачканном пылью костюме, с растрёпанными волосами и порезанной щекой. Его взгляд сквозил беспокойством. — Что ты здесь делаешь, Малфой? — грубо, не пытаясь даже контролировать гнетущие чувства внутри. — Мне нужно было вернуться в Хогвартс, чтобы предупредить о том, что Пожиратели вот-вот нанесут ещё один удар по стенам Замка, — он делает несколько шагов ближе, и Гермиона встаёт с парты. Она не предаёт значению, что он видит её оголенный бок и пятна крови на коже. Ей плевать, потому что в глазах пылает злость. — Как благородно с твоей стороны, — осекается она, сжимая в руках палочку. — Но мы итак предполагаем это и без твоей помощи, Малфой. Драко хмурит брови, и лицо его кажется для Гермионы ледяным айсбергом. Холодный, угнетающий. — Я не пытаюсь показаться благородным, Грейнджер, — гортанным голосом говорит он. — Я делаю то, что считаю нужным. В ней кипит злость. На него, на себя, на эту чёртову войну и всё, что с ней связано. За то время, пока они не виделись, он поменялся. Немного, но как бы она не хотела замечать этого — заметила. У него поменялся взгляд, и теперь серые глаза казались совершенно безжизненными. Тусклыми. Унылыми. Не смей вспоминать, как они выглядели в прошлом. Блокируя поток воспоминаний, Гермиона делает шаги к нему. — Значит, всё, что было сделано — это нужное? Несомненно, она давит на него, намекая на скрывающуюся под пиджаком Метку на его руке. Уголки губ Драко дёргаются, и он вскидывает голову, рассматривая, как в глазах Гермионы разрастается вселенская ненависть. — Нужное для моей семьи. — Ну конечно, — ей хочется нервно рассмеяться, вскинуть руками и высказать всё, что накопилось. — Как обычно, прикрываешься своей семейкой, Малфой. И было бы глупо надеется на то, что ты не станешь как твой отец. — Ты мыслишь поверхностно, Грейнджер, — грубо говорит он, раздражаясь её словам. — Ты не даёшь возможность людям показать другую сторону реальности, потому что всегда решаешь, что всё должно быть так, как захочешь ты. — Я не собираюсь слушать твою реальность, Малфой, — сквозь зубы говорит Гермионы, вкладывая в свой тон всю желчь. — Если бы ты не был таким трусом, смог бы попросить помощи, но вместо этого принял Метку… — Просить помощи? — хмыкнул он, перебивая её. — У кого? У старика Дамблдора, который свалил всю ответственность на своих лучших учеников? Или на МакГонагалл, которая всегда терпеть не могла меня и мою семью? А может у Министерства, которое сразу бы упекло в Азкабан моего отца, а потом и меня заодно? Или мне нужно было просить помощи у тебя, а, Грейнджер? У кого мне надо было просить помощи? С каждым словом зрачки Малфоя становились больше. Он говорил достаточно тихо, но Гермионе слышалось всё его высказывание так громко, что в какой-то момент захотелось заткнуть уши. — Твоя главная проблема в том, что ты не умеешь доверять, — она прочерчивает взглядом его серое лицо, сжимает палочку ещё сильнее. — И никогда не научишься. — Ты ли мне говоришь о доверии? — Убирайся, Малфой, — ей кажется этот разговор бессмысленным. — Убирайся, иначе я… — Убьёшь меня? — он хмыкает, достаёт руки из карманов брюк, раскидывая их по разным сторонам. — Давай. Я здесь, перед тобой. Направь на меня свою палочку и убей. Всего лишь на секунду, но её рука с трясущимися пальцами дёргается вверх. Внутри сжимаются все органы. Малфой делает вокруг себя круг, словно дикий зверёк в зоопарке, и останавливается, смотря прямо ей в глаза. И в этот грёбаный момент, в эту долю секунды, в уголках её глаз скапливаются крупинки слёз. Как не справедливо! Просто ужасно, потому что именно сейчас в ней кипят все чувства, которые он смог поднять своим появлением. Это схоже с выстроенными границами забора у обрыва моря, но когда приходит смерч — границы рушатся, оголяя пространство. Также оголяются её чувства. — Я не смог бы принять смерть от Волдеморта, но твою приму, — вновь говорит он, опуская руки. Драко подходит близко, так, что теперь она отчётливо может разглядеть прямой разрез на его лице, и засохшую на ней кровь. — Мне пришлось это сделать, Грейнджер, — и кажется, нервы Малфоя тоже лопаются. Он обхватывает холодными пальцами её лицо, прислоняясь своим лбом к её голове. Закрывает глаза и дышит слишком громко, слишком близко, слишком лихорадочно. Гермиона не отходит, не делает попытки толкнуть его, ударить, всё что угодно, лишь бы не чувствовать его присутствия рядом. Стоит, словно её ноги приросли к полу, и позволяет себе чувствовать его холодные пальцы на своих щеках. Жмурится, кусает губы, но не отходит. Она чувствует, как одна слеза стекает по щеке, но Малфой аккуратно стирает её, продолжая обжигать своим присутствием её выстроенные границы. — Он убил бы мою мать, Гермиона, — в его словах проскальзывает сочащаяся боль, вперемешку с надеждой на искупление. — Я не мог этого допустить. — Ты мог бы рассказать, — сквозь сжатые губы говорит она, открывая глаза. Глаза в глаза, боль в боль. Они смотрят друг на друга, не моргая, отдавая каждый ту часть боли, которая накапливалась с каждым днём их последнего разговора. — Время не вернешь назад, как и ошибки тоже. И, прежде чем сделать шаги назад, Гермиона дотрагивается до его холодных рук, пачкая их своей кровью. Глубоко вздыхает, и отстраняется. Уходи. Немедленно.  Малфой стоит к ней спиной, когда Гермиона идёт к выходу из кабинета. Она может поклясться, что он по-прежнему глубоко и судорожно дышит. — Уходи отсюда, пока тебя не увидел кто-то другой. Боль в боку её уже не кажется такой сильной, в отличии от той, что заполняет её сердце.